как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » чай на столе, жаль что не ты


чай на столе, жаль что не ты

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

доктор Х богач
https://im.wampi.ru/2022/07/24/photo_2022-07-12.jpg

+6

2

панталоне не нравится, когда его касаются просто так — ему не нравится, когда кожа соприкасается с чужой, когда на ней остается чей-то запах, отличный от его собственного; богачу нравится все, что можно взять за деньги — свобода, знания, сила. он мог бы взять что угодно и кого угодно, но раз за разом его взгляд падает именно на дотторе. на того, кто ничего вокруг не видит — лишь цель у него существует, и тут они похожи.

похожи, когда встречаются в темных коридорах, когда передают знания друг другу или же когда пытаются бороться за право оказаться первым: панталоне прекрасно осознает свое положение каждый раз, но загонять себя в угол не перестает. сначала — в угол чужой комнаты, после — чужих глаз. и кажется, что вокруг все может развалиться от неосторожного движения, словно он башенку собирает, но сегодня

сегодня у богача чешутся зубы и пальцы с перстнями сжимаются слишком уж сильно. он был не любителем грубой силы, но это не значило, что он отставал с навыках ведения боя, вот только. с дотторе драться не хотелось ровно так же, как и не хотелось хоть с кем-то из тех, с кем он работал. и даже когда он выходил из чужой комнаты, сползая с постели пару мгновений назад — он говорил себе, что это лишь работа. и она есть всегда. и будет.

— надо же, не думал, что найду тебя здесь. — он заходит в комнату и несет с собой, кажется, запах надменности, власти; панталоне ненавидит, когда его кожи касаются, ненавидит это, потому что помнит — как пахнет там, куда не проникает взор богов. помнит, какого это — жить в самом богатом городе без гроша в кармане. но теперь все иначе. теперь у него есть все, о чем он мог мечтать в детстве и есть средства, чтобы забраться выше.

звякает застежка на шубе и она падает куда-то на пол, прямо под его ноги. дотторе смотрит на него и не сводит взгляд ровно до того момента, пока панталоне не продолжает:

— мне нужно сегодня отвлечься, — но он не говорит о том, что не пришел бы сюда ради одной этой цели. панталоне хотелось любви, хотелось хоть иллюзии того, что он может быть кому-то нужным, а дотторе вполне это давал. даже если за это приходилось расплачиваться телом или деньгами — дотторе мог утолить его голод внутри, который он никак не мог сбросить сам; сережка дотторе покачивается, лицо его скрыто маской, но панталоне так давно привык к этому, что не замечает подвоха.

не замечает, когда губы сталкиваются, когда его целуют напористо, когда кусают за нижнюю губу почти до крови, когда тянут неаккуратно его рубашку и оставляют обнаженным. панталоне не хочет видеть ничего, глаза прикрывает и поджимает собственные губы, когда укусы касаются шеи, лишь шепчет:

— без следов, — но его не слушают и стон срывается с губ за мгновение до того, как дверь пропускает полоску света и входит еще один дотторе. и от этого внутри сворачивается неприятная змея, но держат его крепко — не дают вырваться. и в голове пролетает лишь мысль о том, что теперь он замечает эту еле уловимую разницу между настоящим дотторе и его клоном, которую никто никогда не видит. и сейчас он лишь хрипло смеется:

— ты вовремя, дорогой. мы почти начали веселиться без тебя.

панталоне никому не дозволяет касаться себя настолько открыто, насколько позволяет это делать дотторе. и тот это знает.
во всяком случае, панталоне надеется.

+3

3

у него слабостей, нет никаких привязанностей и страстей.
именно так он обманывает себя каждый раз, когда обнимает горячее красивое тело, когда несется в лабораторию посреди ночи, потому что в голову пришла очередная безумная идея. у него нет никаких зависимостей, - думает он, а потом ставит новую метку на белоснежной коже, кусает до крови и наблюдает за тем как кожа сначала становится фиолетовой, а потом желтой.

и снова кусает.

он знает, что всё это не его, что панталоне не принадлежит ему, но всё равно не хочет выпускать его из виду надолго, посылая клонов узнать где и у кого ночевал сегодня предвестник. он не знает, что будет, если застукает его с другим, он боится драконить ту самую тёмную часть себя, где сидит настоящая тьма. он не ограничивает его, но провожает такими многозначительными взглядами, что и без слов понятно, что полетят головы.

у дотторе нет привязанностей, но в его постели больше никого нет. он больше никому не позволяет видеть все свои уродливые шрамы, оставшиеся после создания клонов, он больше ни перед кем так не открывается и не показывает свою уязвимость. его птичья маска — его броня, скрывающая наполненные тьмой и безумием красные глаза. его птичья маска покоится где-то на полу, когда он прижимает панталоне к кровати, к столу, к полу.

его лаборатория, его крепость, построена на крови и страдании других людей. здесь он чувствует себя максимально свободно, сюда он пускает только панталоне. богач ничего не смыслит в склянках, наполненных странной жидкостью, в формулах, начерченных прямо на стенах. он не глуп, просто далек от науки, но близок к доктору. настолько, что тот не убивает его, когда по неосторожности разбивается флакон с редким и важным реагентом. он просто забирает его как награду, как компенсацию и отдает ему все силы, которые хотел отдать науке.

панталоне ему совершенно не интересен.

он всего лишь хочет забрать свои записи из кабинета, хочет опять всю ночь провести за экспериментами, ведь недавно в его обитель привезли здоровых близнецов. дотторе лучше всех знал как трудно найти здоровых детей в трущобах. на какое-то совершенно короткое мгновение он замирает и не понимает, что происходит. обнаженная белоснежная кожа, к которой он так любит прикасаться, сейчас в чужих руках таких же знакомых и родных. у дотторе что-то перегорает в мозгу от этой развратной картины и он никогда не мог подумать раньше, что подобное возбудит его не меньше, чем обнаженный панталоне на его постели, дожидающийся его после трудного рабочего дня. сейчас он в чужих(своих) руках отдается так искренне и без остатка, что доктор невольно сжимает зубы. 

его клоны не могут чувствовать. так они были устроены, так запланировал их создатель. они были созданы для того, чтобы быть его рабами, выполнять поручения, запутывать мысли людей, сжигать города.
он не создавал клонов, чтобы они прикасались к его панталоне.

   — правду говорят, что жадным до денег вечно их мало.

дотторе опирается о дверной косяк, наблюдая за этой прекрасной картиной. внутри бьются две эмоции: ревность и восхищение. даже сейчас видя своего любовника в чужих руках, он не может отключить учёного, который, кажется, создал шедевр.

   — что ты чувствуешь?

он кладет руку на плечо своего двойника, который от его появления замирает и не знает, как вести себя дальше. дотторе жесток. он отрезает от себя кусочки без сожалений, чтобы создать клона. а потом убивает его, когда он совершает ошибку. они оба знают, что последует после, но сейчас доктору интересна и чудна та ситуация, свидетелем которой он стал.
раз панталоне хочет его двойника, то он получит его, но только на его условиях.

+3

4

панталоне не замирает — его сердце все так же быстро бьется о грудную клетку, которая оказывается слишком хрупкой, которая, кажется, вот-вот просто расползется по шву так же, как и он; панталоне не замирает — они оба чувствуют здесь себя хозяинами ситуации, а еще панталоне нравится тот взгляд, которым на него смотрит дотторе. там, где одни видят лишь интерес ученого — он видит гораздо глубже. и так было всегда.

богач бы соврал, скажи что он ни разу не замечал того, как за ним следят, как ходят тенями. ему было все равно, потому что на бледной коже только одни цветы могли распускаться, только одни метки могли быть такими яркими, что потом не будут сходить очень долго; и панталоне соврал бы, если бы сказал, что ему это не нравится. нет, наоборот — он от этого азарт ощущает, когда заворачивает в очередную таверну, потому что там предложили устроить переговоры или идет к кому-то домой. не всегда он выходит без крови, но богач на то и богач — он всегда может заявить права на то, что хочет.

но на дотторе он не позволяет себе это сделать. он знает — ему он не интересен, и дотторе потеряет к нему интерес так же быстро, как и к кому-то еще. но сегодня все совсем иначе. сегодня он видит в чужих глазах интерес и острый кончик языка облизывает тонкие губы, пока сам он едва ли не поправляет очки ( цепочка мешает, но не может избавиться от этого )

— ничего. ты ведь прекрасно знаешь это. — и это была правдой. даже сейчас его клон оставался в перчатках — панталоне не дал ему снять их, а теперь и вовсе не позволит. потому что только истинному дотторе можно так касаться его. и волосы воронова крыла сейчас находятся еще не совсем в беспорядке, но очень близко к этому в тот момент, когда он качает головой и посмеивается.

— ты берешь слишком низко, дорогой доктор. я жаден не только до денег, — но этого ему знать и не нужно. у панталоне слишком много желаний и амбиций, которые могли бы ему помешать даже сейчас, но вместо этого он встречается с чужими глазами и в собственных вспыхивает огонь, когда богач прогибается в спине, следит за каждым движением и чувствует себя пойманным в клетку.

и ведь действительно — он до сих пор не знает, что чувствует. страх? возбуждение? предчувствие непоправимого? он не знает, но уверен в том, что даже если дотторе решит прикончить своего клона прямо сейчас — его не остановит это от волны, которая уже зародилась и мешает ему трезво мыслить. тем более, в его горле пересыхает и он едва заметно отталкивается, отстраняется лишь бы дотянуться до настоящего доктора, лишь бы вновь утянуть его в поцелуй, который теперь только его.

и языком в рот чужой скользит, язык поглаживает, пальцами нахально цепляет его пряжку ремня где-то на штанах и отстраняется едв заметно.

— составишь мне компанию, дорогой?

он говорит так редко — лишь дотторе слышит это слово, потому что иначе панталоне просто не может выразить собственные чувства и эмоции. и он знает, что там, где он будет гореть любовью — дотторе будет холоден. и это тоже та самая цена, которую он готов заплатить за то, чтобы хоть немного и ненадолго оказываться в чужой власти.

делегировать собственный контроль.

ведь это так нужно хоть иногда.

+3

5

из груди вырывается смешок. он бы расхохотался в голос, если бы не противоречия, разрывающие его голову. осознание наконец-то приходит и сковывает его, не дает вытащить из складок одежды скальпель и перерезать горло двойнику, позволившему себе лишнее. он точно пожалеет об этом после, когда будет собирать его по кусочкам и страдать из-за потерянного прогресса. но ревность внутри разливается горячей лавой по венам и не дает дышать.
дотторе ни за что не упустит этого.

он не может отвести взгляда от панталоне, от вызова в его глазах, от его ухмылки, обещающей нечто новое, что он раньше не испытывал. он чувствует покалывание в пальцах, но не может понять, что именно его вызывает. возбуждение или желание вскрыть своего клона и поскорее изучить. этот черт управляет ими обоими и, если честно, доктору совсем не хочется сопротивляться.

а двойник всё не отпускает панталоне, испытывая терпение своего создателя. он хочет насладиться последними минутами своей жизни в компании приятного мужчины, уже отдавая себя в лапы смерти.
дотторе всё-таки смеётся от вида этой отчаянной агонии и жажды. от него не просто несёт угрозой, он пропитывает всю комнату смертельной опасностью, заставляя чувствовать ужас не только своего двойника, но и самого панталоне. от этой какафонии чувств голова начинается кружится.
или это от вида панталоне в его(клона) руках?

он бы мог оттолкнуть третьего лишнего, выкинуть из комнаты и показать богачу, кто на самом деле имеет право к нему прикасаться, целовать и обнимать, но не делает этого. ему всё ещё интересно. извращенное сознание подкидывает такие картины, о существовании которых дотторе раньше просто не подозревал.

он хочет его попробовать.
снова подчинить себе; показать, что деньги- это не основной его талант. панталоне прекрасно закрывает чёрную дыру в груди дотторе, когда она становится слишком большой, чтобы поглотить соседние вселенные.

и его терпение действительно лопается, но доктор не успевает ничего предпринять, не успевает даже сказать что-то. предвестник тянется к нему, как к своему спасению, целует его так, как умеет только он и тушит смертельный пожар, не успевший вырваться наружу. панталоне вертит им, управляет его возбуждением и эмоциями, а дотторе и рад стать мишенью.

   — не могу тебе отказать.

он бросает острый и злобный взгляд на двойника, что от его слов поднимается и подходит к ним ближе. он чувствует себя в безопасности, пока рядом панталоне, пока он его хочет. а то, что панталоне заинтересован в них обоих, уже нет никаких сомнений. они ходят по очень тонкому льду, играясь с чувствами доктора. но он сам до конца не может определиться, что сейчас ему хочется больше: задушить двойника и опрокинуть дотторе на стол или продолжить эту игру.
и дотторе просто отпускает эту ситуацию, позволяет богачу получить то, что он хочет.

   — почему он ещё одет?

дотторе скалится на клона, притягивая предвестника ближе. взять его крепко за бедра, перевернуть к себе спиной и прижаться к ему сзади — все эти действия дотторе выполняет быстро и грубо. он чувствует родное подтянутое тело под пальцами и спешит снять перчатки. его грубые руки все в шрамах от порезов, но панталоне это нравится. от прикосновений этих грубых рук получаются самые сладкие стоны.

двойник больше не медлит, он подходит к предвестнику спереди, лишая его последних шансов на побег. всё ещё трясущимися руками он раздевает его полностью, обнажая светлую кожу, а дотторе тихо смеется куда-то в шею панталоне, тут же кусая его и зализывая такую сладкую кожу, в которую он так любит вгрызаться во время оргазма.

теперь панталоне в их руках, ему не сбежать.

+4

6

панталоне надо бы чувствовать страх, когда он ощущает, как атмосфера в комнате меняется. он прекрасно знает — если дотторе вывести из себя, никому мало не покажется. и от этого рот наполняется слюной: хочется проверить, как далеко он может зайти, как долго он может дергать за ниточки, потому что дотторе пока что позволяет это ему. и от этого лестно. от этого хочется ступить во тьму и узнать какова она на вкус — попробовать солоноватую кровь, пот и слезы чужие, но проблема лишь в том, что слезы он может глотать лишь свои в те моменты, когда дотторе вбивается грубо, сильно, почти заставляя срывать голос того, кто предпочитает молчать.

но сейчас тьма дотторе затягивает ему все глубже, все сильнее и пантолоне хотел бы сделать глоток, выплыть из нее, но не получается; страх расползается по комнате и он чувствует, как дрожит двойник, как он не смеет поднять теперь на них взгляды, как ему хочется чего-то большего, но он не смеет. замирает чертовым истуканом, пока панатлоне буквально вжимается в дотторе, пока черпает из него то, что с головой скроет их обоих потом.

— я рад это слышать.

не то, чтобы пантолоне сейчас не решился бы пойти против своего любовника и не устроил бы перед дотторе прекрасное выступление, бросая на него томные взгляды или зажмуриваясь, закрывая глаза во время очередного толчка, но. но сейчас ему хочется именно то, что рождается в чужой светловолосой голове и он не может себе отказать в этом. и это похоже на то, что ребенку дают игрушку, которую он так давно хотел. и это похоже на то, словно ему перекрывают кислород.

вопрос кажется панталоне сначала совсем риторическим, потому что он ведь и сам не дал себя раздеть, но дотторе никогда не задает тех вопросов, на которые не хочет получить ( или увидеть ) ответы. и сейчас, когда чужие руки разворачивают его, заставляя покачнуться и выдать многозначительное оу, богач лишь слегка вздрагивает от касаний.

он не позволял касаться кожи, но дотторе был исключением. этот доктор, который всегда искал что-то для своих экспериментов. доктор, который и бесил, и возбуждал. доктор, мимо которого невозможно было пройти и не обратить на него внимание. и все это рождает внутри панталоне чертов вихрь эмоций, когда он не может себе ничего сказать, не может ничего сделать с тем, что ему хочется только большего.

и укус чужой распаляет — заставляет едва ли не застонать, откинуть голову почти что признавая чужое превосходство и задницей толкнуться в чужой пах. это могло бы быть грязно и грубо, это могло бы быть совершенно иначе, но они не умеют.

— тебе придется держать меня сегодня крепче.

он змеей это шепчет, искушает, не дает и шанса на то, чтобы понять — шутит или нет. это даже не сделка, просто панталоне сейчас раздевают совершенно чужие руки, просто теперь вся его одежда валяется где-то на полу и брови слегка хмурятся.

— твоя игрушка испортила мне рубашку.

говорит он совершенно обиженно, почти дует губы, когда замечает что у него на рубашке есть порванные места и вырванные пуговицы. но только они знают, что это — тоже часть игры, в которой теперь не будет ни победителей, ни проигравших. каждый получит то, что захочет. и сейчас, оказываясь в чужих крепких руках, панталоне думает о том

что не так сильно он и против этой клетки.

+5

7

у дотторе все сомнения уходят на второй план, когда он сжимает его в грубых объятьях, которые больше похожи на захват. ему не нужно нагибать кого-то чтобы чувствовать своё превосходство. их связь с панталоне это что-то другое. это как наткнуться на оазис в пустыне, это как заполучить недостающую деталь пазла, это как взаимовыгодное сотрудничество. вот только дотторе до конца не понимает, что же конкретно он получает от панталоне, когда касается его красивой кожи, когда двигается глубоко внутри него, когда слизывает непрошенные болезненные слёзы с его лица.

панталоне — это неизученное, неизведанное явление, которое мучает его учёную голову.

ему трудно следить за действиями двойника, когда к паху так сладко прижимаются. он привык быть хозяином ситуации, контролировать всё, но сейчас в их дуэте появился третий и дотторе трудно перестроиться, когда возбуждение разрастается с такой скоростью.
им хорошо вместе. они отлично подходят друг другу в постели и всегда максимально открыты друг перед другом в такие моменты, но сейчас всё иначе, сейчас панталоне хочет большего и доктору хочется утолить его жажду.

хочется прокусить его белую кожу, напиться его крови, заставить его кричать от боли и молить о пощаде. он вызывает у дотторе по-настоящему страшные желания, но от толчка в безумие учёного спасает собственный разум, который ещё не отключился, который ещё барахтается и сопротивляется. он давно бы мог закончить это, поскорее взять ненасытного любовника, но уже нет пути назад. их игра начилась.

  — я буду держать тебя до тех пор, пока ты не станешь умолять.

на губах улыбка, в мыслях кровавая баня. дотторе уже хочется избавиться от собственной одежды, чтобы почувствовать прикосновения по-настоящему, но сценарий здесь другой. сначала он должен показать жадному банкиру на что он нарвался, приставая к его двойнику.

   — купишь себе новую, может и для своего нового питомца тоже.

двойник, подхвативший настроение своего хозяина и убедившийся в том, что его пока не собираются убивать, уже увереннее прикасается к бедрам панталоне, проводит по ним руками, целует голые коленки. и может быть, у него совершенно нет опыта и знаний, он точно так же чувствует возбуждение и ловит безумные взгляды своего создателя, который сегодня правит балом. они понимают друг друга идеально, как части друг друга, как одно целое. безумная страсть дотторе распространилась и на его двойников. интересно, если он пригласит их всех, то как отреагирует панталоне?

  — расслабься, милый, я не убью тебя.

а так хотелось разнести здесь всё, разорвать на части клона и оставить на вечно улыбчивом лице богача огромный синяк. но он не сделает этого, не испортит эту красоту. он отомстит по-другому.
он наблюдает как двойник уже осмелевший и изголодавшийся тянется к паху, ласкает губами член и берет его в рот. и дотторе просто задерживает дыхание от невероятно завораживающей картины. он как будто становится свидетелем собственного секса с панталоне, как будто ему дали место в первом ряду. каждый хотел бы увидеть себя со стороны. у дотторе это получилось.

   — ну и как он тебе? — горячий шепот отвлекает панталоне от приятного занятия, а холодная рука без перчатки обхватывает его горло. ему нужен ответ, честный и без фальши. — ты можешь управлять им, я разрешаю.

+5

8

возбуждение топит все и застилает глаза настолько, что панталоне может только постараться ухватиться хотя бы за край ускользающего сознания, которое грозит помахать ручкой и свалить в закат. возбуждение заставляет панталоне гореть и он не знает — то ли это от того, что дотторе сейчас позволяет своему клону делать с ним то, что сам не делал, или, быть может, потому что он так давно пропах этой похотью, что уже не знает куда деваться?

в любом случае — ему становится буквально все равно в тот момент, когда он видит чужой оскал, замечает резцы и клыки и по спине идет холодок. он знает этот взгляд. знает, о чем думает дотторе и он бы мог поставить что угодно на то, что тот хотел причинить ему боль. может, унизить. показать в очередной раз, у кого во власти находится богач, но на этом бале роли распределяются совершенно удивительным образом.

кажется, что вот только что он тянул за ниточки, а теперь все наоборот.

— ты так уверен, что заставишь меня умолять? интересно, о чем же я должен умолять тебя, дорогой?

он играет, он его драконит и сам знает это — но так веселее. ходить по лезвию ножа и знать, что у них есть только они друг с другом и больше никого. почему-то, панталоне в этом уверен настолько, что не брезгует ложиться в чужую постель. в конечном итоге он уверился, что у дотторе только две страсти: он и наука. и сейчас он выигрывает у конкурентки настолько, что хочется посмеяться.

а потом из горла вырывается стон. он не замечает, как напрягается вместе с двойником и расслабляется так же. он совершенно не замечает, как сглатывает шумно перед тем, как ощутить чужие пальцы на бедрах, ощутить чужой рот на члене и застонать совершенно несдержанно — не часто ему перепадает такое, но сейчас это почти что приятно. особенно, если представить что это настоящий дотторе стоит перед ни и отсасывает ему так жадно, вбирает почти до самой глотки и едва ли не скулит.

— ты бы смотрелся гораздо лучше.

и это тоже — правда. чистая, без примесей. потому что когда панталоне зарывается пальцами в чужие волосы, когда он натягивает макушку на себя, когда бедрами двигает так, чтобы и в горло толкаться, и о пах чужой тереться — он представляет настоящего дотторе, стоящего перед ним на коленях, заглядывающего в глаза, просящего чего-то, а потом берущего.

и дотторе всегда брал, а панталоне — отдавал. и это было равноценным обменом, потому что никто из них не мог представить, что потеряет это. во всяком случае, панталоне очень приятно было думать именно об этом.

— у него прекрасный рот и горло, дорогой. но ты возбуждаешь меня куда больше.

ледяные глаза поддернуты пеленой желания, пеленой чертового возбуждения, которое только и делает, что путает мысли, и панталоне прекрасно понимает: едва ли у двойника получится сделать так, чтобы он кончил только от него. но и богачу бежать больше некуда — и он снова запрокидывает голову, хватается за затылок настоящего дотторе и тянет к себе, чтобы укусить. чтобы снова толкнуться в чужой рот со стоном в то мгновение, когда пальцы смыкаются на собственном горле. и опасность подливает только масла в огонь.

+3

9

дотторе иногда просто хочется перестать думать, но он не может, это заложено в нём матушкой природой и скорее селестия упадёт на тейват, чем он перестанет всё анализировать, обдумывать и рассчитывать. у дотторе в мозгу какая-то машина, созданная извращенцами-безумцами, которую так сильно хочется отключить ненадолго и просто получить удовольствие, прижимая к себе панталоне.
но он не может. он немного сломан и за это его и ценят в организации.

   — ты скоро узнаешь.

мысли дотторе — потёмки, иногда даже для него самого. он никогда раньше не думал, что ласкать банкира в четыре руки может быть так возбуждающе для них обоих. просто он даже не мог и представить себе кого-то третьего в их постели. его ревность не была похожа на типичное собственническое чувство. дотторе вообще по-настоящему проявлял её редко, да и право на это не имел. они не пара, не влюбленные, поклявшиеся друг другу в верности. они секс-партнёры, любовники, которым  хорошо вдвоём, которые могут согреть друг друга холодными ночами в снежной.
панталоне не просто греет его, он сжигает изнутри, оставляя после себя выжженную пустыню. панталоне глоток холодной чистой воды, которую он не пил неделями. его стоны — лучшая награда. дотторе не бесчувственный насильник, он груб и иногда несносен, но ему нравится доставлять панталоне удовольствие, нравится слушать его стоны и заставлять его хныкать, когда он внутри.

   — ты так думаешь?

он никогда раньше не ласкал его ртом, не облизывал всю его длину, не дарил такого вида ласку. дотторе, наверное, был не самым прекрасным любовником, да и не пытался им быть. он никогда не задумывался о том, как бы понравилось панталоне, если бы он встал перед ним на колени. мысли о подобном невероятно возбуждали, а потом врезались в высоченную стену противоречий.
встать перед ним на колени?
он выше его по званию и статусу. он берет его, а не наоборот.
эти мысли рождают в его голове сомнения, которые он обязательно обдумает, но не сегодня. сегодня у них другое меню.

дотторе смеется от речей, которые льются сладким мёдом в уши. панталоне не был бы собой, если бы не умел разговаривать, красиво лепетать и выигрывать такие споры, выход из которых, казалось бы, невозможен. и ему нравится этот талант, ведь он отлично дополняет время, проведенное вместе. и сейчас доктор хотел бы услышать отзывы из первых уст на своё изобретение.
он опускает руку вниз и заставляет клона замедлить свои ласки. они оба чувствуют как он пытается понравиться, сделать всё идеально, показать всё, на что он способен. и дотторе на самом деле радуется, что тот хотя бы не делает хуже, не задевает острыми зубами нежную кожу и не позорит его перед панталоне. однако он не позволяет ему быть хорошим мальчиком и выполнять все прихоти этой змеи. дотторе обхватывает член рукой, делает несколько медленный движений и проникает сначала одним пальцем, а потом и вторым в тёплый рот. а внутри действительно приятно.
теперь они ласкают предвестника вдвоём и учёный точно бы соврал, если бы сказал, что сделал это не из-за вредности, не из-за желания участвовать в том, что происходит между этими двумя.

они целуются. жестоко терзают губы друг друга, пытаясь дотянуться в этой неудобной позе. панталоне кусается, но его укусы ничто по сравнению с манией дотторе оставлять на нём кровавые следы зубов. он сжимает шею богача, чтобы тот испугался ещё сильнее, чтобы задохнулся от удовольствия и тех ощущений, что дарит ему клон, который мучительно медленно продолжает ласкать его член ртом. он даёт панталоне возможность управлять этой игрушкой, но в конце концов забирает и делает всё сам, как умеет, как считает правильным.

+2

10

панталоне судорожно дышит, чувствует как у него не хватает воздуха где-то в легких и выплевывает его так же, как и выплевывал все свои слова. дотторе его сжигает так же, как и он его. это игра в ворота, когда никто не знает — кто же сдастся первым? и панталоне явно не тот, кто собирается проигрывать сейчас. не тогда, когда он вжимается задницей в чужой пах и не ощущает чужого возбуждения. не тогда, когда ему отсасывают, когда его ласкают так, что он скулить готов.

но дотторе всегда умеет прерывать и возвращать в реальность. и даже сейчас, когда панталоне буквально забыл о том, что он выдавал собственные фантазии — дотторе прерывает его, пальцы в рот запускает и богач теряется лишь на мгновение перед тем, как сделать все так же, как и обычно: скрыть собственные зубы, языком собрать собственную смазку и на очередном движении белобрысой головы снизу — кончить.

ласка в четыре руки была для него новой. он спал только с дотторе и сейчас это было сродни новой пытке, новым открытиям где-то внутри себя. это было возбуждающе, но едва ли он бы позволил еще раз такое повторить вне постели с дотторе. он, кажется, знал о его ревности и знал, что дотторе и сам бы никого не подпустил к панталоне, не позволил бы ему просто так взять и пойти с кем-то еще в постель. да и панталоне не такой.

где-то внутри он все еще думал о том, что они смогу перешагнуть черту, которую подвели оба, и которая кажется просто нерушимой стеной. и панталоне хотелось бы ее однажды сломать, но пока

пока что он дрожит крупно, в губы чужие стонет и чувствует, как клон все еще не отрывается от его члена, продолжает ласкать даже после оргазма и от этого богача ведет снова и снова. хочется впиться в чужую шею так же, как зубы впиваются в его, прокусить, показать — ощущение того, что он, панталоне, "жертва — слишком уж преувеличены; но он лишь задыхается от того, как пальцы сжимаются на собственном горле, как собственная голова сильнее откидывается и ищет опору. но ее нет. и мир у панталоне уходит из под ног так быстро, что он даже не успевает подумать об этом.

а потом он пальцами дотягивается до ширинки дотторе, дергает ее и пальцами скользит под нее, обхватывает член, пальцами гладит и размазывает смазку, выдыхает

— кажется, твоя игрушка заигралась.

и облизывает собственные губы за мгновение до того, как оттолкнуть белую макушку, как развернуться, меняясь буквально местами: вжимается спиной в грудь двойника, притягивает к себе настоящего и стонет на ухо судорожно

— ну что, будешь сегодня моим хозяином?

и это все — чертова игра, призванная потопить их обоих, но панталоне готов на это. готов хоть с чертями танцевать, лишь бы дотторе сейчас не ушел; и пальцы продолжают ласкать чужую плоть, забираются под рубашку, гладят по прессу, царапают его несдержанно, выгибается. пальцы клона недвусмысленно касаются задницы и он вздрагивает, оглядывается на него, ловит маску взором заплывшим и вновь возвращается к доктору.

— или ты хочешь и дальше просто наблюдать за тем, как твоя игрушка собирается выебать меня пальцами?

и он знает, что это будет как пощечина, как бензин в открытый огонь, но он знает также и то, что это — лучшее, чем можно подстегнуть такую натуру, как дотторе. лучшее, чем можно было бы его окунуть в ту грязь, в ту похоть, которая сейчас обуревала богача.

+3

11

играть с панталоне намного приятнее, чем бездушно его трахать. они оба являются заложниками этой игры, возвращаясь друг к другу снова и снова. прославленный своими чудными экспериментами доктор казалось бы полностью отдал себя науке, но когда взгляд ловит задницу панталоне, самые низменные, самые животные инстинкты просыпаются с ним, задвигают светлый ум куда подальше и берут правление в свои руки.
дотторе и не сопротивляется.

ему нравится как панталоне плавится в его руках, как строит из себя гордую недотрогу, а затем сам срывает одежду и тянется к нему в нетерпении. в такие моменты доктор смеется, заполучив желаемое и чувствуя собственное превосходство, а от распирающей гордости сжимать банкира в своих руках хочется сильнее.
он мог бы давно это прекратить. избавиться от клона и довести панталоне до пика, до громкого крика, как он привык его мучить долгими вечерами. но сейчас всё совсем иначе, сейчас они трое участвуют в новом сверхсекретном эксперименте, став его подопытными. у дотторе встает ещё больше от осознания этого.

резкие, нетерпеливые прикосновения для него сейчас как самая лучшая награда. дотторе ближе притягивает к себе любовника, ловит его в капкан, запирает в железной клетке, из которой ему не выбраться. его двойник, позволяющий себе настолько смелые  касания, понимает без слов, что можно, а что нельзя. он не выпускает желанные бедра из рук, даже когда панталоне переключает своё внимание на оригинал. богач дразнит их обоих, думает, что сможет взорвать здесь всё, кинув спичку в горючее масло, но он уже давно не владеет этой ситуацией, он больше не контролирует дотторе.

   — ты уже давно мой.

слова задевают, а доктор пытается отмахнуться от них, как от надоедливых мух. он понимает, что давно оголил свою душу, свои порочные желания перед ним и отдал, оторвал трепыхающийся кусочек из груди и вручил его богачу, измазавшись в крови. он хочет, чтобы панталоне получил всё, о чём сейчас мечтает, но не хочет, чтобы он вспоминал это без страха.
собственными ладонями доктор тянется к его бедрам, подхватывает его, как будто он ничего не весит, заставляет обхватить ногами свою талию и скинуть уже остатки одежды на пол. он лишает панталоне последней опоры в виде твердого пола и вгрызается в его губы с новой силой. он не отвечает ему словами на провокацию, он делает это несдержанными укусами, которые грозят перекрасить кожу в алый.  он раскрывает его перед клоном, делает шаг вперед и позволяет тому закончить начатое.
или начать
сразу два пальца входят в панталоне, не встречая сильного сопротивления. дотторе хотел бы сейчас оказаться на месте клона, но он знает, что сейчас лучше подождать, чтобы потом получить всё. он ловит стоны богача своими губами, усмехается ему в поцелуй и делает ещё несколько шагов навстречу двойника, пока не придавливает обоих к стене. теперь панталоне не удастся сбежать, он зажат между двумя разгоряченными телами, которые ни за что его не отпустят, пока не получат желаемое.

   — ты готов удовлетворить нас обоих?

он не хочет причинить ему боль, но панталоне сам нарывается, сам бросается в эту тёмную пропасть и просто не оставляет ему выбора. но дотторе не хочется срывать этот запретный плод резко, быстро утолив свою жажду. он будет наслаждаться им сегодня до победного конца.

+3

12

панталоне ненавидит нечеткости, неровности, ненавидит подводные камни, хотя сам их раскидывает с удовольствием. и то, что они однажды оказались в одной постели — не просто так. они оба знают это, но трактуют совершенно иначе — богач думает, что это был только его план, который он так долго вынашивал. план, который должен был остаться лишь одной ночью и томительным вечером перед тем, как, наконец, они бы раскрыли собственные души, а потом никогда бы не встретились. и панталоне очень хочется не видеться с этим отражением себя в чужих глазах, но он справится не может. задыхается каждый раз, когда дотторе вдавливает его в стену, когда срывается на нем на кровати или стирает его колени об пол.

панталоне привык к тому, что там где есть страсть — там будет страх. страх того, что его покалечат, но он так же четко понимает и то, что он готов позволить дотторе буквально все. даже клеймить себя.

но никто не переступит эту границу, и именно поэтому панталоне только сжимает чужие плечи крепче, когда его подхватывают. и стонет протяжно, почти призывно, на мгновение запрокидывая голову перед тем, как, наконец, ответить на поцелуй.

небольшое сопротивление от того, что он совершенно не готов терять контроль над ситуацией и то, что теперь это его просто бесит; сопротивление, когда пальцы клона задевают простату и тело выгибается снова, а сам он теперь только и может, что царапать чужую кожу сквозь одежду. дотторе все еще одет и это ему совершенно не идет. так же, как не идет делиться.

— ты хочешь меня проучить, или что?

глаза богача подернуты пеленой бездны, пеленой желания, пеленой такой, что никогда никому не разгадать. и он знает, что дотторе это нравится — отправлять его на самый последний круг ада, лишь бы он там мучался, лишь бы горел в геене огненной, но

панталоне и сам тянется ближе, кусает под кадык, старается бедрами насадиться на пальцы внутри и стонет неудовлетворенно, когда понимает — не получается. его держат слишком крепко, клон вылизывает его шею и панталоне заглядывает в чужие глаза снова, но теперь с четким пониманием того, что хочет сотворить дотторе. и от этого подкашиваются колени, и если бы он стоял — упал бы давно уже.

— только не говори, что ты хочешь трахнуть меня с ним вдвоем.

и знает — хочет. дотторе нравится, когда панталоне просит, умоляет, когда боится; и он не может отказать ему видеть этот страх, который только сильнее разрастается от ощущения того, что это — иррационально. он хочет сказать "не выйдет", "не поместятся", "пошел нахуй, доктор", но все что он может — зажмурить глаза и снова простонать. глухо. протяжно.

у него член течет смазкой, к животу прижимается и он старается потереться им о живот доктора, но не выходит. одежда чужая мешает, заставляет буквально хныкать и он был бы совершенно не против, если бы его выпороли или бы обращались как с шлюхой, потому что вот такой дотторе его пугает до чертиков. дотторе, который вынашивает план, который говорит ему — ты больше не владеешь ситуацией; и панталоне готов кинуть полено размером с дерево и вбить в свой гроб последний гвоздь, когда шепчет совершенно загнанно

— а твой ли я?

и темные волосы прилипают к спине и груди, очки слегка съезжают, но если играть, то по-крупному. и панталоне хочется вывести ( или довести ) дотторе до точки невозврата.

+4

13

такой панталоне сводит его с ума, будит внутри демонов, которые затаились в самых тёмных уголках души и дотторе нравится изучать их, давать им свободу и отпускать на короткое время, когда богач рядом. на самом деле доктор довольно скуп на эмоции. он давно научился скрывать в себе безумца, отдавая все свои маниакальные черты клонам. они совершали за него всю грязную работу, путешествовали и творили зверства. а дотторе просто проверял сухие отчеты и скрывал блестящие красные глаза под птичьей маской.
панталоне давно раскрыл его натуру и разгадал его секреты, это даже нравилось доктору. наконец-то можно больше не сдерживаться, не скрывать свои истинные чувства, дать сжигающей страсти выход. у них с банкиром получилась отличная сделка.

   — проучить? — дотторе удивляется очень наигранно. — ты сам этого захотел.

дотторе пожимает плечами, а потом его губы снова растягиваются в безумной ухмылке. его странная идея вылилась во что-то невероятно притягательное и сейчас он ни за что не упустит эту возможность. доктор на самом деле невероятно взволнован, но не позволяет рукам дрожать. он крепко впивается пальцами в бедра панталоне, удерживает его, сдерживая его от неосознанных порывов вырваться. у банкира, наверное, мозг уже начал плавиться от жара двух тел, между которыми он оказался. но дотторе не перестает прижиматься к нему, не давая даже нормально вдохнуть. у него мысли в голове путаются всё сильнее и он теряет контроль над своим светлым разумом.
у доктора внутри только похоть и желание поскорее овладеть панталоне.

   — о нет, мой милый. этого хочешь ты

дотторе хотел подождать? забудьте.
он отрывает панталоне от клона, впивается в его губы совсем не скромным поцелуем, забирает себе всё внимание богача. ему хочется показать ему то, что он натворил, что вызвал своей похотью и желанием. ему хочется скинуть всю ответственность на панталоне, ведь именно он начал это. именно он стал для него слабым местом, огнём, что сжег всё внутри.

пока они грязно целуются, двойник расстилает огромную дорогую шубу банкира на полу. он без вопросов знает, что на уме у хозяина, ему самому уже не терпится прикоснутся к его самому драгоценному сокровищу, но он лишь молча наблюдает как дотторе опускается на это импровизированное ложе и тянет панталоне за собой. они так гармонично и опасно смотрятся со стороны, что вмешиваться в их союз просто опасно для жизни.
но он вмешивается, потому что дотторе всё ещё одет, потому что ему нужно время, чтобы избавиться от тесных штанов, а в это время двойник начинает покрывать поцелуями плечи и спину банкира, кладет руки на его бедра и чуть приподнимает его, направляет, чтобы раздраженный ученый под ним наконец-то разделся.

дотторе не отвечает на глупые очевидные вопросы. он стягивает с бедер штаны сразу с бельем и тянется обратно к панталоне, как будто сейчас от его прикосновений зависит его жизнь. ему мало, ему очень сильно хочется сблизиться с ним, наконец-то оказаться внутри и он рывком притягивает его ближе и тяжело выдыхает куда--то в ключицу. у дотторе уже никаких сил играть, он входит одним плавным движением и стонет отчаянно, чувствуя как полностью заполняет его внутри. он впивается в плечо панталоне поцелуем-укусом и замирает внутри, желая почувствовать этот момент, распробовать его. он уже не помнит о том, что рядом сидит клон и ласкает своими прикосновениями и губами банкира.
сейчас в его мире они остались одни и пока он намерен насладиться панталоне в одиночку.

+3

14

дотторе скидывает на него всю ответственность и богач не то, что не против — он готов принять чужие правила хотя бы на этот вечер. на то долгое мгновение, пока они вот тут вот рядом, пока они упиваются чувствами, пока они могут раскрыть совершенно грязные стороны собственных желаний. и дотторе, который представлял из себя самый сложный механизм, и панталоне, который только и хотел больше власти — каждый преследовал что-то свое. у каждого было то, на что он готов молиться и буквально дрочить, но панталоне никогда не спрашивал у доктора — хочет ли он сломать стену между ними, стать гораздо ближе, чем они есть сейчас. не спрашивал, потому что боялся.

— сучий сын.

и он не стесняется говорить так открыто, оскорблять на грани со стоном, когда его затыкают, когда второй человек просто теряется из поля зрения. и панталоне абсолютно насрать было бы, если бы клон дотторе сейчас решил бы сделать римминг или довести до того, что богач бы просто кончил. ему сейчас — абсолютно похуй на все это, потому что все, что он может — цепляться за чужие плечи, царапать их, ласкать чужой язык и стонать в поцелуй, когда собственное тело покидают чужие пальцы, когда холод касается спины.

— блядство, это была моя любимая шуба.

он, конечно же, насмехается. ему это нравится — доводить, выводить, заставлять мучатся и желать его придушить. и он знает — дотторе это тоже нравится, дотторе этого тоже хочется и именно поэтому он не вырывается, когда оказывается на чужих бедрах, когда помогает стащить чужую одежду и завороженно смотрит на чужие крепкие бедра, на чужой вставший член и чувствует, как слюна наполняет рот. но панталоне мальчик умный и может сдерживаться. может сглотнуть это и позволить себе снова чуть ли не распластаться на чужом теле, уткнуться куда-то в шею и после зарычать от укуса

— ты, блять, охуел.

но он знает — они оба виноваты в этом. он чувствует, насколько возбужден дотторе и когда тот входит плавным толчком — прогибается, сжимает его внутри себя и сам стонет громко, почти забывшись на мгновение, выпрямляя спину и зажмуриваясь. панталоне сейчас настолько хорошо, что ему поебать откровенно на все. и на эти чертовы замки в этом кабинете, и на собственный голос, и на то, что чужие губы только отвлекают.

но панталоне мальчик умный — он умеет концентрироваться только на одном и возвращает все свое внимание именно дотторе, который сейчас внутри, который заполнил его до самого конца и который не дает даже вздохнуть нормально. и это кажется таким правильным, что панталоне сам начинает двигаться — поднять бедра вверх и опуститься. снова поднять — снова опуститься. вверх-вниз, так, как нужно им двоим.

склоняясь, он оставляет метку собственную на чужой шее, словно бы в отместку, и чувствует как клон кусает за загривок. вздрагивает, мурашками покрывается и сжимает коленями чужие бедра сильнее, потому что только так можно сейчас передать весь ворох возбуждения, которое он испытывает. и панталоне кажется, что стон панталоне — то, чего он так долго ждал. то, что могло бы стать лучшей музыкой, если бы из него можно было выбить их еще и еще и еще.

панталоне — жадный. до всего. но до дотторе, на члене которого он сейчас двигается, буквально запрещая тому двигаться самому — лучшая его награда и приобретение.

+3

15

он закрывает глаза. чувствует тяжесть панталоне на себе.

хорошо

всё его внимание собирается в одной точке — на панталоне, прижимающегося к его бедрам. каждый раз, когда они оказываются в подобном положении у учёного появляется лишь одна потребность в жизни — никогда его не отпускать. и было бы очень глупо утверждать, что он не рад, что нашел его здесь, что застал эту прекрасную картину в своём кабинете.

   — как грязно ты начал выражаться.

дотторе смешно, дотторе весело, дотторе хорошо. он обхватывает бедра панталоне, но не мешает ему самостоятельно двигаться. он прекрасно знает, что нужно им обоим, как правильно двигаться и в каком темпе. от осознания этой гармонии у доктора срывает крышу и он наконец-то даёт богачу порулить. вот только всё равно чувствует превосходство перед ним, несмотря на то, что подставляет шею под его поцелуи-укусы.
их секс никогда не был похож на что-то романтическое и нежное; их секс это всегда борьба, хаос и демонстрация власти. их секс это способ выпустить страсть, которой они питаются во время своей обычной деятельности. дотторе — учёный, панталоне — делец. и им просто нужно выпустить пар после удачной сделки или отличного эксперимента. для доктора их связь не представляет собой ничего большего, но почему-то он идет удовлетворять свои желания именно к панталоне, хотя мог бы найти кого-то более покладистого, кого-то более красивого и молодого.

но ему никто не нужен, кроме панталоне

дотторе помогает ему двигаться, направляет в себя, ловит его стоны губами. в такие моменты их доверие друг к другу возрастает в разы и доктору хочется сделать ему приятно, заставить на короткое время забыть обо всём и остаться мыслями и телом только здесь, с ним, и он чувствует его на каком-то ином, высшем уровне. ему никогда это не надоест, он уверен, а от мысли о привязанности становится жутко. дотторе избегает этого, он привязан только к науке и своим исследованиям, но никак не к вечно скалящемуся банкиру.
у дотторе нет к нему никаких чувств, только отвратительная похоть и желание. не надоело себя обманывать?

в нём так приятно и тепло. доктор правда старался дать ему немного свободы, но его терпение подходит к концу. дотторе впивается пальцами в светлые бедра и входит в него резко, не жалея. он чувствует сопротивление, чувствует как напрягается над ним панталоне, но не отпускает его, наоборот, сильнее сжимает его, прижимает к себе и дышит очень тяжело куда-то в шею. он двигается в нём быстро, совсем не нежно, а так как они любят - грубо. у дотторе нет цели причинить ему боль, он и так знает, что панталоне от его движений сносит крышу.
в голове появляется желание перевернуть его, скинуть на шубу, прижать к полу и войти, мучая и трахая его сильнее. но эта невероятная картина, когда панталоне прыгает на его члене стоит того, чтобы потерпеть и кончить вот так, видя как его тело напрягается, а рот не закрывается от стонов и тяжелого дыхания.

панталоне — его самая большая слабость, его мания и ошибка. он ненавидит его за то, что он отвлекает его от науки, от важных вещей, ради которых дотторе живёт. он занимает такое огромное место в его жизни, выталкивая соперников и располагаясь с шиком и богатством, как всегда. и у дотторе есть дикое желание приструнить его, показать, где его место, выгнать из своих мыслей раз и навсегда, но он пока может только поддаваться на его провокации и трахать его, прижимая ко всем поверхностям в своей спальне.

Отредактировано Dottore (2022-08-21 19:02:54)

+4

16

панталоне любит шик, любит все красивое и дотторе, со всеми его шрамами, явно не вписывается в эту картину. не должен вписываться. и панталоне говорит себе об этом раз за разом, но с таким же треском каждый раз проваливается — видит чужую макушку, видит чужие глаза и маску и, кажется, перестает дышать. ему бы, на самом деле, научиться делегировать обязанности в работе и, может быть, поселиться в чужой спальне, но все, что он может — скалиться.

панталоне не нравится, когда им управляют, когда его прерывают на чем-то или вмешиваются в его работу и, если честно, если бы дотторе был кем-то другим, то он бы прирезал его еще после первой же попытки вмешаться в работу. но дотторе умный, дотторе дотошный и знает, кажется, куда лезть не следует — потому они вместе, если так можно говорить. потому панталоне и смотрит на него с жадностью во время секса, потому панталоне скрывает легкую ухмылку, когда видит, как дотторе следит за чужими губами, что касаются его руки после сделки; панталоне не знает, что такое терпеть и он позволяет себе быть действительно богатым. позволяет себе мысль о том, что он может купить все, что угодно. но только чувства чужие — не покупаются. и он это знает.

— это все ты виноват.

он почти что хрипит это, когда член скользит глубже, когда он двигается и упирается по обе стороны от чужой головы, когда сжимает пальцами ткань собственной шубы, что потом лишь в утиль, и стонет. стонет-стонет-стонет, словно у него ничего другого не остается, словно он разучился мыслить рационально и трезво; кусает за шею, куда-то в плечо, оставляет метку около шрама на груди. панталоне любит красивое, но дотторе — самое прекрасное, что он видел.

и его волосы, черные, становящиеся похожими на вороно крыло, вдруг прилипают ко взмокшей спине, а из уст вырывается гораздо больше звуков, когда доктор под ним берет в собственные руки все, что только может. и панталоне, на долгое мгновение, почти что воет, когда губы клона скользят по пояснице, когда его зубы смыкаются на заднице, а после он чувствует еще большее растяжение.

— что он..., — и не договаривает. не может, потому что вместе с тем, как на очередном толчке дотторе задевает простату и заставляет его буквально вскрикнуть снова, клон входит плавным толчком. и на мгновение панталоне кажется, что его порвут. ему кажется, что он просто не сможет, не выдержит — царапает чужое плечо, старается удержаться и не сползти с обоих одинаковых, мать его, членов, что вдруг толкаются внутри. и он замирает, его очки падают на пол и он чувствует, как задыхается на первом движении — словно бы на пробу, потому что клон все еще прекрасно знает хозяина, но панталоне не думает, что тот бы позволил ему такую вольность.

— свои игрушки... надо... учить... — у него дыхание не восстанавливается и он шипит, когда член внутри приходит в движение, когда задница начинает ныть и когда с виска скатывается капелька пота. а еще он ничего не находит лучше, как склониться и впиться в чужие губы, потому что все, что он может сейчас — кусать дотторе за губы и надеяться, что тупая боль скоро пройдет. в конечном итоге, как бы не трахал его дотторе — богачу удавалось оставаться все таким же узким, и два члена сейчас для него было почти что перебором.

+1

17

дотторе держит его крепко, как в тисках, не позволяя выбраться из своей жесткой хватки, не позволяя сбежать и забыть о всём, что здесь между ними происходит. дотторе уже давно поймал его, привязал к себе и не выпускает из виду. с их первой встречи они связаны не только долгом, но и сильной ментальной связью, что не даёт даже возможности взглянуть на кого-то другого. и дотторе из-за этого очень бесится. он ненавидит то, чему не может найти логичное научное объяснение.

богач в его руках совершенно нелогичен и заставляет его чувствовать то, к чему он не привык, заставляет желать его, из-за чего вызывает лишь агрессию ученого. но дотторе не убивает его, не закалывает на лабораторном столе. он изучает его долгими месяцами и годами, а потом подчиняет себе, проникает ему под кожу и делает своим. у них никогда не было договоренностей, выяснений отношений или чего-то подобного, что бывает между обычными людьми.

но ему нравится находиться здесь, нравится сжимать белоснежную кожу в своих грубых руках и дотторе просто теряет всю связь с реальностью, когда так уверенно и резко двигается внутри. он тихо стонет, когда панталоне оставляет свои укусы на коже. этот обмен метками уже как ритуал, который лишь доказывает то, что всё что между ними происходит - реальность.

   — хорошо, принцесса. только не ворчи на меня.

дотторе смеётся как настоящий психопат. он редко позволяет банкиру оседлать себя. всё из-за контроля, который для него, как воздух, необходим. но сейчас вся ситуация совершенно не похожа на то, к чему они привыкли. ещё ни разу в их постели не было постороннего, хоть и созданного из части дотторе. он уже и успевает о нём забыть, провалившись всем вниманием в панталоне.
он везде.
доктор чувствует приятный терпкий аромат его тела, что исходит от шубы под ним. он чувствует его сокращающиеся мышцы под своими ладонями, он видит как его лицо искажается от удовольствия и просто любуется им. любуется всем, что делает над ним панталоне. его тёмные, переполненные желанием глаза ослепляют его, а громкие непрекращающиеся стоны - оглушают. и дотторе точно знает, что если бы кто-то услышал их, если бы кто-то ворвался внутрь, то он бы и не заметил.

его лицо горит от возбуждения и ему хочется поскорее прикоснуться к нему. рука тянется выше, прикасается к лицу банкира с несвойственной осторожностью и дотторе чувствует как тот резко напрягается, морщится и замедляется. он чувствует проникновение так же сильно, как и сам панталоне. ему неудобно, ему слишком тесно и даже больно, но он лишь прикусывает губу до крови и старается сдержать любые звуки, готовые вырваться из него сейчас.

но панталоне падает на него, хватается и задыхается. он сжимается внутри так сладко, что самоконтроль рушится и громкий стон вырывается из горла доктора. его встречают любимые искусанные губы и они снова целуются как животные, пытающиеся друг друга сожрать. панталоне полностью падает на него, а дотторе крепко обвивает его тело руками, прижимает к себе мягко и ласково выдыхает прямо в губы: — расслабься, тыковка. скоро тебе станет легче.

он гладит его по спине слишком нежно, слишком странно для них двоих, но сейчас дотторе не хочет навредить ему, он уже позволил себе что-то невероятное, когда позволил двойнику остаться. теперь надо наградить панталоне за это. клон слышит его слова замедляется, пытается протиснуться внутрь уже не так яростно и настойчиво, а осторожно, боясь причинить вред. ощущать рядом чужой член невероятно странно, но грязный воспаленный похотью мозг понимает, что это именно то, что сейчас им обоим хочется.

+1

18

панталоне все равно на то, что очки, видимо, разбились. ему все равно на то, что сейчас он едва ли выглядит презентабельно и что его волосы потом нужно будет расчесывать, ведь они, наверняка, сбились в чертово гнездо. и он бы хотел думать обо всем этом, потому что это, вроде как, важно? но он не думает, потому что сейчас чувства его переполняют, эмоции кажутся выкрученными на максимум и панталоне кажется, что еще немного и он просто заискрит. панталоне кажется, что он сейчас сгорит сверхновой и станет кем-то совершенно другим, ведь как может быть настолько отвратительно и хорошо вместе?

дотторе просит его не ворчать, дотторе позволял ему взять все в свои руки и быть ведущим в этом их агрессивном, почти что лишенном всякого здравого смысла, сексе, но сейчас панталоне утыкается в чужое плечо и дышит слишком судорожно, почти скулит ( о, архонты, ведь раньше он себе такого не позволял ) и жмурит глаза. они целуются все так же без намека на любовь, и панталоне забывает обо всем, когда ощущает оба члена в себе, когда пытается хоть немного выдохнуть и даже оскал выходит слишком посредственным, ведь

— попробуй расслабиться, когда тебя пытаются трахнуть в два члена, — и это правда. ему почти что больно, он чувствует запах едва заметной крови из прокушенной губы дотторе, слизывает ее и чувствует, как тот совершенно странно, совершенно непривычно касается его спины. кажется, дотторе пытается позаботиться о нем? но ему все равно на это. нет, панталоне потом будет ценить это, но сейчас он пытается вспомнить, какого это — дышать. и сейчас, зажатый между двумя одинаковыми телами, это дается слишком тяжело. и дышать — тоже.

— назови меня так еще раз, — сбивчиво просит он перед тем, как царапнуть чужие плечи, слегка приподнимаясь на руках. панталоне — не животное, но если бы был им, ему было бы приятно, что его хвалят. а дотторе хвалит — не так, как хвалят обычные люди, но богач это все считывает и вскоре снова стонет — почти что болезненно, почти что постыдно, склоняя голову и стараясь принять более-менее приемлемое положение, зажимая себя сильнее, оказываясь теперь снова чуть приподнятым за счет вытянутых рук.

и панталоне шепчет:

— это, черт его дери, сумасшествие, — но они оба знают, что это как раз им и нужно. сумасшествие с пригоршней безумия. то, что сможет повести их дальше, что укрепит их отношения; и когда двойник снова начинает двигаться, панталоне почти запрокидывает голову и его всего трясет от того, насколько это оказывается хорошо. не так, конечно, чтобы он позволил дотторе каждый раз брать клона к ним в постель, но достаточно для того, чтобы от пальцев шуба затрещала, грозясь разорваться, а сам панталоне двинул бедрами — словно выпрашивая еще, что двойник его любовника чувствует и постепенно начинает смелеть. так же, как и раньше. так же, как когда он опускался и делал ему минет или растягивал — дотторе не нравятся долгие прелюдии, и богач это знает. им обоим нравится, когда мозг не работает от похоти, когда они видят только друг друга и когда можно просто не сдерживать собственные громкие стоны.

и богач стонет снова, едва ли не вскрикивая, когда чей-то член ( архонты, он даже не понимает чей он ) задевает простату раз, второй, третий. и панталоне шепчет

— еще, пожалуйста, — и его голос слишком сиплый, слишком надтреснутый, потому что по-другому не получается. он не умеет хорошо просить, но сейчас он действительно умоляет, ощущая, как собственные мышцы каменеют и сокращаются. и он даже не понять не может, чего просит — чтобы они двигались, чтобы они касались только этого заветного комка мышц, или чтобы дотторе оттолкнул двойника, опрокинул его и трахнул так, как они оба это любят. так, чтобы у богача потом ноги дрожали и он едва ли мог сидеть.

+1

19

панталоне не похож на дворцовую шлюху. панталоне любит дорогие меха и украшения. панталоне привык к роскоши и вниманию. он привык к тому, что перед ним открывают двери, а подчиненные-подхалимы целуют ему руки. панталоне предвестник фатуи, владелец самого влиятельного предприятия в тейвате - северного банка. он совсем не тот человек, которого можно прижать к полу и трахнуть так, что вместо приказов из горла будет вырываться скулёж и стоны.
или тот?

дотторе тяжело дышит. у него едет крыша от всего, что здесь и сейчас происходит. от потери контроля что-то тёмное закипает внутри, готовится вырваться наружу, но доктор не позволяет. у него остались ещё крупицы самоконтроля, но всё это похоже на деревянную хиленькую плотину, встречающую цунами. его веселит эта ситуация настолько же сильно, как и бесит. они с панталоне - конченные извращенцы, но даже они ещё не доходили до такого. намного позже дотторе обязательно найдет объяснение всему, что здесь сейчас происходит, но сейчас ему совершенно не хочется думать, когда панталоне сидит на его члене и так сладко скулит.

он видит как ему тяжело, как он пытается принять в себя всё, что ему дают. от такой покорности и обреченности у доктора встаёт ещё сильнее и ему хочется впиться в нежную кожу на шее, облизать её и прокусить, пробуя на вкус его кровь. дотторе становится довольно кровожадным, когда кто-то трогает то, что принадлежит ему: будь это инструмент, очередная игрушка или панталоне.

   — принцесса? тебе это нравится?

доктор снова смеется. по его тону трудно понять, что он испытывает сейчас, как будто дотторе специально закрывается от него, скрывает свои истинные эмоция. для него эти чувства не являлись каким-то запретом, но сейчас ему хочется казаться сильным, главным и лучшей версией себя. сейчас он всё ещё ревнует богача к своему двойнику. и пусть его было довольно трудно впечатлить частями тела в формалине и вечно мрачно-кровавой атмосферой в лаборатории, дотторе понимал, что соблазнил панталоне не этим.

громкий крик становится переключателем и дотторе отпускает себя. откидывается назад, расслабляется и даёт панталоне полную свободу. ему даже не надо прилагать большие усилия, чтобы трахать его; двойник, вбивающийся сзади задаёт темп, из-за чего доктору приходится просто подстраиваться и двигаться в унисон. он бы точно запротестовал и устроил скандал, если бы не был так сильно поглощён панталоне, его лицом, его дыханием и стонами.
в такие моменты, когда статус и собственная гордость уходят на второй план, когда партнёра охватывает сильная дрожь, а собственное удовольствие переливается через край, дотторе готов забыть о своих принципах и сделать всё, чтобы им обоим было так хорошо, насколько это возможно. он смотрит, нет, любуется тем, кто сейчас так просит, так умоляет, двигаясь на членах, и эти картина настолько завораживает его, что он подвисает, замирает на несколько долгих секунд, пока сам не начинает чувствовать как сильно хочет кончить.

сейчас ему не хочется бросать ехидные комментарии, не хочется портить ту прекрасную картину, что нависла над ним. он лишь хочет сделать её ещё красивее, поэтому обхватывает член панталоне рукой и начинает ласкать его грубо, как привык, даря ему ещё большее удовольствие. сейчас он хочет услышать ещё один крик, довести богача до сумасшествия, заставить его испытать то, что он больше ни с кем не сможет испытать.

+1

20

панталоне ненавидит, когда ему приказывают — он не терпит это даже от царицы, хоть и сжимает зубы, улыбается, склоняет голову и позволяет себе проглотить то, что внутри так сильно сжимает сердце. у него оно, на самом-то деле, действительно есть. незащищенное, желающее чего-то человечески теплого, чтобы его, может быть, кто-то ждал с заданий редких, что бы его, наверное, уважали? да, панталоне знает, что ему целуют руки, когда заключают сделки, что перед ним готовы опуститься на колени — в конечном итоге, он действительно ведь управляет буквально всеми деньгами снежной — и выполнить любой приказ, но

с дотторе все иначе. с дотторе он делегирует собственную силу, собственные чувства, позволяет тому держать все под тем самым контролем, который так нужен богачу. и даже если дотторе трахает его как шлюху — ему все равно на это, потому что им обоим это надо. и панталоне знает — дотторе сможет дать этот шаг по острию нлжа, позволит ему вздохнуть и тут же задохнуться новым стоном, новым вскриком, и богач практически сдается на милость победителя. вот только белого флага не будет, ведь здесь нет проигравших и выигравших. они вместе — квинтэссенция безумия. приятная, разжигающая, удушающая.

— называй меня так почаще.

он почти смеется на это чертово принцесса, хотя он действительно на нее походит — не в консервативном, конечно же, смысле, но все же; панталоне стонет, когда оба члена двигаются в унисон, запрокидывает голову, зажмуривает глаза и сам старается двигаться навстречу. он знает — им дорога только в ад, в котором они вдвоем никогда не выживут, но ему все равно. он не замечает перед собой ничего — остаются только собственные громкие стоны, остается только смех дотторе, который заводит еще сильнее и, кажется, он прокусывает собственную губу.

а потом панталоне перемыкает.

— я передумал. на счет меток.

и это безоговорочное да на то, о чем они когда-то говорили — не афишировать, не показывать, оставить все в пределах спальни и собственной жизни; панталоне заглядывает в чужие глаза на очередном толчке, вскрикивает и тут же теряется, его руки буквально подкашиваются, когда двойник дотторе толкается слишком резко; руки не держат, когда чужие пальцы обхватывают бедра и буквально помогают ему двигаться — этот тройничок запомнится надолго, и он знает это. ровно так же, как знает и то, что потом будет тяжело двигаться.

но панталоне все равно — пальцы дотторе смыкаются на члене и его движения такие резкие, грубые, заставляют богача потерять связь с реальностью и, кажется, на мгновение даже отрубиться — это почти что отвратительно, потому что приходит в себя он с новым собственным стоном-скулежом и все, что он может сделать — поджать пальцы на ногах и сжаться вокруг обоих членов, когда кончает на живот дотторе.

и губы пересохшие мешают ему, заставляют облизывать их сильнее и чуть быстрее, потому что ему хочется получить живительной влаги, но все мимо. и с губ срывается тихое, — не смей останавливаться, — потому что панталоне знает какого это, когда дотторе трахает его сквозь оргазм, когда заставляет буквально выть и умолять его прекратить ( и он знает, что дотторе можно доверять, потому что он действительно последует и остановится, если что-то выйдет из под контроля ) вразрез с тем, что хочется только еще и еще.

0

21

панталоне очень красивый. наверное, самый красивый человек, которого когда-либо видел дотторе, а он видел многих. они все смотрели на него застывшими глазами на  вечно прекрасном лице. дорогие игрушки, которых было так легко сломать. но только панталоне не был игрушкой, не был наивным ребёнком, попавшим в его лапы. панталоне - одна из самых важных фигур в снежной, обладающий не меньшей властью, чем сам доктор. и в те моменты, когда он прогибается под ним, подчиняется ему он не становится ниже, не унижается и не страдает из-за гордости. их поведение в постели похоже на бой, вот только не будет победителя. они равны.

   — как угодно моей принцессе.

это действительно веселит доктора. они не привыкли к чему-то подобному. их отношения не выходили за пределы спальни, их интересы были слишком разными, чтобы проводить время вместе и если бы их застали, то точно бы сделали это главной сплетней заполярного дворца. они были именно теми противоположностями, что находятся друг от друга настолько далеко, что просто не могут притянутся.
оказывается могут.

ему нравится баловать панталоне, даже если это простое прозвище, но дотторе всё равно не позволяет себе чего-то большего. это запрещено, это вредит его делу. его единственная страсть - наука - не терпит посторонних. вот только ноги сами ведут его в банк или особняк богача, где ему даже не приходится придумывать оправдания невероятной жажде, сжигающей все остальные чувства.

они оба проваливаются в тёмную обжигающую бездну, чувствуют друг друга на ином, науке не известном уровне и в такие редкие моменты дотторе готов признать, что без панталоне ему не выжить. глупо и вульгарно так много смысла вкладывать в "просто секс", но для доктора это уже не просто, пусть он ни за что не признается в этом. он продолжает свои грубые ласки, продолжает движения в податливом теле и уже не чувствует как сильно пересохло в глотке, как вдруг стало нечем дышать, но прекрасно осознает как панталоне сжимается и кончает прямо на него. от тесноты и стонов богача хочется последовать за ним, кончить внутрь и наконец-то закончить это порочное действие, но у дотторе другие планы. у дотторе воспалённое больное сознание и оно снова получило доступ к пульту управления. панталоне просто вручил его ему своим сладким тихим шепотом.

доктор улыбается безумной опасной улыбкой, которая точно не сулит ничего хорошего. незаметным быстрым движением он достаёт из складок одежды острый хирургический скальпель - его верный спутник. у панталоне нет возможности даже заметить это, он слишком занят оргазмом, охватившим его тело. но это к лучшему.
доктор поднимается, принимая сидячее положение. мышцы с непривычки ноют, но он совершенно не обращает на это внимание. он прижимается к панталоне и, казалось бы, обнимает его, когда рука со скальпелем тянется за его спину, но лёгкое роковое движение лишь вызывает фантан брызг, которые тут же оказываются на белоснежной спине предвестника. двойник сначала хрипит и не понимает, что произошло, хватается за перерезанное горло, из которого хлыщет кровь, а потом заваливается назад мёртвой куклой, которой перерезали все верёвочки.

   — ни за что на свете.
он отвечает ему так же тихо, отталкивает труп двойника и чувствует как внутри панталоне становится свободнее. не давая ему возможности прийти в себя или понять, что только что произошло, дотторе опрокидывает его спиной на шубу, наваливается на него сверху и входит одним толчком до конца. теперь его не сковывает ничего, теперь рядом нет раздражающего третьего элемента и доктор наконец-то может закинуть самые дорогие ноги тейвата себе на плечи.

Отредактировано Dottore (2022-08-27 17:01:29)

+1

22

иногда панталоне смотрит на дотторе и думает, что ему хочется его сломать — не в моральном плане, который значил бы подавить его, нет. ему хочется сломать убеждения ученого, хочется показать ему, какого это — захлебываться в любви так же, как захлебываются в крови враги. панталоне хочется, чтобы дотторе смотрел на него, касался, воздыхал, но богач понимает — не время, рано, нужно подождать. и он ждет.

ждет, когда они первый раз целуются и когда панталоне впервые встает перед кем-то на колени ( даже перед царицей он лишь склоняет голову с улыбкой, но не более ); ждет, когда они впервые оказываются в постели; ждет, когда дотторе шепчет ему что-то и он разобрать не может; ждет, когда синьора умирает и это оказывается большим потрясением, чем собственная рана в боку, которая едва ли заживает. кажется, его успели пырнуть в драке, хотя он и уклонялся очень искусно, но; ждет, когда он снова и снова оказывается в чужих объятиях. он ждет, потому что знает — в один день дотторе обязательно захлебнется. и тогда панталоне почувствует себя лучше.

но сейчас он предпочитает искренность со своей стороны — стоны, желание, похоть. они действительно нуждаются друг в друге и сейчас, когда дотторе зовет его принцессой, когда он с двойником толкается как можно глубже, даже сквозь оргазм — панталоне захлебывается тем, что люди называют любовью. вот только он знает — дотторе любит науку, но никак не его, и от этого приходится держать язык за зубами, не позволять собственному сердцу играть злую шутку и... и панталоне каждый раз молчит.

а потом становится липко, горячо — он не замечает, как дотторе достает скальпель, а если бы и заметил — не повел бы и бровью, потому что у них есть табу; панталоне не любит ранения и собственную кровь, не любит боль, если она не смешивается с удовольствием и имеет, к несчастью, низкий болевой порог. его за это уже высмеивали, он наслушался многое, но дотторе знает, что если бы он использовал к нему этот скальпель — они бы стали заклятыми врагами. такими же, как и все прошлые любовники панталоне, которые не смели внемлить тому, что богач говорит.

но спине жарко, а еще мокро, и позади раздается хрип и панталоне смотрит в чужие глаза — расширенными зрачками пытается отыскать хоть что-то на чужом лице и теряется еще больше, потому что он прекрасно знает — сейчас вся власть переходит только одному. и панталоне, если бы у него был ошейник с цепью, вручил бы эту цепь именно дотторе. и он закрывает глаза лишь на мгновение перед тем, как слышит стук тела об пол, а потом

— спасибо.

и это единственное, что он шепчет перед тем, как его опрокидывают на шубу — она пачкается в крови, сбивается, впивается в его оголенную кожу, но панталоне и не против. не против и тогда, когда дотторе снова наполняет его, заставляя вскрикнуть громко, снова, пальцами чужие предплечья на мгновение поймать и по шрамам провести, силясь чтобы не поцарапать; а потом ноги оказываются на чужих плечах, член прижимается к собственному животу и панталоне запрокидывает девственно бледную шею, разметывает волосы, цепляется за пол и шубу, всхлипывает и ведет бедрами снова и снова. ему хочется. ему это нужно. и дотторе — единственный, кто может дать ему именно ту разрядку, которую он хочет. ту, когда думать не будет сил, когда голос сорвется, когда все станет таким правильным, таким порочным.

+1

23

вся эта неправильная порочная связь с панталоне обходится ему слишком дорого. двойники для доктора - сокровища, которые он создал своими руками, денно и нощно проводя время в лаборатории. это главный венец его коллекции невероятных изобретений, но всё-таки ему приходится уничтожить здоровый хороший образец. у дотторе нет другого выбора, после всего что здесь случилось. он чувствует невероятную злость на клона, на панталоне и на себя. ему грустно и больно, что пришлось взять в руки скальпель, но он не мог иначе. дотторе нравится давать немного свободы своим срезам, наблюдать за ними и делать выводы, но он совершенно не готов включать в эти эксперименты панталоне. он - та часть жизни дотторе, которая не должна касаться его исследований. он совершенно из другого мира, из страны пороков и слабостей дотторе. его больше нельзя подпускать к двойникам.

и он злится на панталоне за то, что здесь произошло, за то, что пришлось убить хороший срез. он не жалеет, что произошло между ними тремя, но повторять подобное было бы опасно для жизни. новизна этого действия останавливало дотторе от более кровавых финалов, ему в первую очередь, как ученому, было интересно, что из этого выйдет, что они смогут испытать и к какому финалу всё придет.
убить двойника он решил ещё в самое первое мгновение, когда увидел в его объятьях панталоне.

он обхватывает его бедра, держит крепко, что не вырваться, прижимает его ближе и двигается. невероятно быстро двигается. его кожа блестит от пота, готовая воспламениться в любой момент от жара, что хранит в себе. у дотторе просто лихорадка от всего, что сейчас происходит. ему не хочется делать панталоне больно, но обида на него просто жрёт его изнутри. хочется отомстить богачу, вернуть ему этот долг в тройном размере, но сейчас негативные эмоции тонут в невероятном удовольствии и желании, что он испытывает прямо сейчас. в данный момент важны только они, весь остальной мир не существует.

дотторе двигается быстро, размашисто, он чувствует жар панталоне внутри и хочется просто закатить глаза от всех невероятных чувств, что крутятся в его теле. их секс животный, совершенно не романтичный. он направлен на получение удовольствия, а не на чувства. дотторе иногда ловит эти едва заметные знаки, когда панталоне рядом, когда он хочет чего-то большего, но сердце доктора холодно как сама снежная и обнесено забором с колючей проволокой. он глух к его вниманию, хоть и видит все попытки.
у него больше нет ни сил, ни желания терпеть. он замедляется, почти останавливается и кончает внутрь с тихим глухим стоном. всё внутри дотторе замирает и он пытается привести дыхание в норму, но в глотке пустыня сумеру, в голове пустота. он выходит из него, падает рядом и чувствует приятную прохладу пола. в воздухе стоит запах секса и крови, где-то рядом всё ещё льётся кровь, заполняя щели в полу, а два любовника лежат рядом и пытаются прийти в себя.

   — ещё раз тронешь клона - убью.

дотторе угрожающе шипит ему на ухо как змея, но они оба знают, что эта угроза - пустой звук. он ни за что не причинит вред панталоне, ну может быть чуть-чуть. он хочет защитить его от самого себя, но понимает, что здесь, в снежной, у него связаны руки. вся эта иллюзия свободы и власти лишь фарс. предвестники всегда под ударом, под пристальным наблюдением ледяных глаз.

+1


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » чай на столе, жаль что не ты