как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » АЛЬТЕРНАТИВНОЕ » tale of the two-horned mountain [onmyoji!au]


tale of the two-horned mountain [onmyoji!au]

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/283/317322.jpg


ах, позвала его вверх с собою женщина из серебра
одним кивком головы о двух расписных рогах

Отредактировано Taishakuten (2022-09-01 18:11:23)

+2

2

послушай, я расскажу тебе сказку – сказку.
послушай, я напишу тебе песню – песню.

Над горой звон разносится, наполняет воздух гулом, поднимающимся из глубоких шахт да от каменных стен эхом отскакивая. Ритмичный перезвон бьющегося о камень железа, перестук ссыпаемых в мешки жеод драгоценных и каменьев самоцветных, по шелковым мешочкам разложенных. Двурогая гора на драгоценности щедрее многих, там куда не посмотри все жилы богатые да глубоко в недра горные уходящие. Раньше сюда со всей земли приезжали, чтобы озолотиться, сейчас просто успокоились и осели, когда поняли, что самоцветы будто не кончаются вовсе, сколько не коли, а утром все одно новые появляются. Деревня у подножья горы выросла, вскоре в небольшой город превратилась, а после и сказка начала из уст в уста передаваться, будто бы задремавшие в шахмах мужики видели, как среди ночи по темному тоннелю девушка прогуливалась, да там, где пальцы тонкие, кольцами усыпанные, стен касались, новые жилы с каменьями открывались, серебряные одеяния по земле стелились, да не пачкались каменной пылью, словно не по земле грязной ступала, а по полу мраморному, начисто вымытому. Сказка от человека к человеку шла, подробностями обрастала, да не понятно уже, то ли на самом деле было, то ли выдумки это все, а гора тем временем так и не оскудела на драгоценности.

Никто уж и не знает сколько лет прошло, говорят, что только хозяйка двурогой горы ведает, когда людям поселиться на земле своей позволила. Годы вереницей тянутся, люди умирают и рождаются, но в какой-то год вдруг шахтер с работы не возвращается, словно и не было его вовсе. Мужики лишь плечами пожимали, был и пропал, сегодня видели — завтра нет. Его искать и не пытались, так и решили, что гора начала дань с людей брать за свои богатства, а как порешили, так и повелось с тех пор, каждый год мужчины пропадать стали, а на плач жен другие плевались только: молодые еще, новых мужей найдут, много кто в город к горе тянется по старой памяти и людской молве.

♦♦♦

У хозяина двурогой горы глаза зеленые, хищные, цепкие. Он людей в свои владения пускает неохотно, ему бы их вовсе не видеть, чтобы глаза не мозолили и память не бередили, но все равно каждую ночь гору обходит, шахты осматривает, сон на людей насылая. Шахтеры сказкой его считают, легендой красивой, а кто-то недостижимой мечтой, только вот он — во плоти и во всей красе, стан его тонок, губы розовые, словно лотосов лепестки, поджаты только презрительно, в ушах серьги тяжелые сверкают, а в волосах светлых венок из камней драгоценных. Он камней под ногами не боится, мелкая острая крошка не ранит босые ступни, гора хозяину не враг, она его дом и его суть. Он ладонью стены касается, а она отзывается доверчиво легкой внутренней вибрацией и сразу ясно, где камни новые формируются, стремясь попасть в человеческие руки.

Тайшакутен живет здесь так долго, что уже и забыл, когда попал в сверкающие недра, став хозяином и королем, забыл, кем был до этого, помня лишь сверкающие изумруды и яшму, рубины и хризолиты, сами просящиеся к нему. Мелкой россыпью драгоценных камней одежда его украшена, запястья браслеты оплетают, тонкой переливчатой змейкой лежит на шее цепочка янтарная. Он в водную гладь подземных вод смотрит, как в зеркало, а стены его дворца — сплошь алмазы и мрамор. Роскошь хозяина горы удручает, вокруг него словно время застыло, подобно несчастному насекомому в смоле, позже превращенной в украшение. Он каждый уголок здесь знает, изучил все трещинки на мраморных колоннах, уходящих высокого под своды пещеры, в замок обращенной. Сюда людям ходу нет, разве что некоторым, которых Тайшакутен за собой манит тонкими пальцами, увлекает в самые недра, где каменная твердь открывает проход, а потом смыкается, словно и не было его вовсе. Многих уже гора проглотила вот так, летящих, как мотыльки на огонь, очарованных и влюбленных: нет спасения от глаз изумрудных. Только сгинули все, кто побывал в этом месте, кто от тоски, а кто от ужаса, давно их плоть и кости частью горы стали и никогда не будут найдены.

Хозяин горный неудачи терпит одну за другой, но все равно продолжает быть огнем для хрупких бабочек, ведомый надеждой, что в конце концов среди невзрачных серых камней и почвы он найдет тот алмаз, что сверкает ярче всех других, затмевая собою солнце над горными пиками.

послушай, я ведьма, а может не ведьма вовсе.
и выкрала сердце, и время заговорила.

Он в покои просторные светлые входит бесшумно, не ступая по земле, словно скользя над ней, едва касаясь кончиками пальцев. За ним шлейф серебряный тянется, платье запахнутое плечи острые открывает, давая насладиться абсолютной белизной кожи, не знавшей солнца. Тайшакутен останавливается в арке дверного проема, складывая на груди руки, смотрит на мужчину, что раскинулся на его постели. Он все еще спал, чары не спадают так просто, давая еще какое-то время на спокойствие и свободу от мыслей о побеге, о своей судьбе и возможной смерти, о потерянной семье и детях, а еще о нем, горном владыке, стоящем напротив постели. Новый мужчина был красив даже по его меркам, но надежда… О, надежда хотя бы на каплю понимания едва тлела в Тайшакутене, но что-то внутри него упрямо толкало его вперед, снова и снова падать в один и тот же омут, кормить тамошних чертей новыми человеческими трупами. Он слегка морщит нос, касается пальцами виска и наконец-то проходит дальше, аккуратно опускаясь на край постели рядом со своим пленником, что никогда не носил и не будет носить здесь кандалы.

— Пора просыпаться, мой милый, — ласково зовет мужчину Тайша, проводя ладонью по его волосам, убирая темные прядки в стороны. Он откровенно любуется лицом пленника, пользуется моментом, чтобы провести ладонью по щеке и пальцами очертить нос от переносицы до кончика, слегка улыбаясь. Хозяин горы на мгновение отвлекается, когда на столбики кровати забираются мелкие самоцветные ящерицы, рассматривая спящего мужчину с любопытством. Он не прогоняет их, ожившие камни, они его забавляют больше да и вреда не несут. — Вставай, Асура.

Он слышал это имя от других людей в шахтах, оно странно перекатывалось на языке, слегка саднило, но это ощущение казалось Тайше неожиданно приятным, немного томным, когда в мыслях мелькало “мой Асура”. Его. Будет его, если повезет. Если повезет, то и сам Тайшакутен станет принадлежать Асуре, как н нем мечтали многие, но еще никто не получил. Он наклоняется над лицом мужчины, заправляет за ухо светлые волосы и прикрывает глаза. Поцелуй выходит мягким и почти невесомым, губы едва задевают чужие, прежде чем Тайшакутен отстраняется и садится, опираясь на одну руку и медленно поглаживая пальцами другой чужое плечо. В коем-то веке едва тлеющая надежда распалялась, выбрасывая в воздух колкие искры.
Пожалуйста, пусть все получится в этот раз.
Пожалуйста, только не снова.
Пожалуйста.

— Это теперь твой дом, Асура.

Отредактировано Taishakuten (2022-09-13 00:12:17)

+2

3

Провалился во тьму с высоты своих привязанностей, как в озеро с чёрными водами,  словно рухнул с крыш самых высоких башен, шпили которых упираются в небеса. Резко, болезненно, очень колко и без надежды на спасение. Перед глазами лик прекрасный расцвел и затем померк, чтобы в голове проносится раз за разом. Асура воин, но поднять руку на кого-то, чей запах подобен цветам и песням не хватило духу. Спит ли, мертв ли — всё одно — эмоции стихли и беспокойство сменилось умиротворением. Он перестал хмуриться и ворочаться во сне, больше не сжимает тонкое покрывало под собой и не стремится, не пытается вырваться из уютного кокона, в который заключила чужая сила. В его видениях жива мать, которую похоронил пару месяцев назад, в его мире жена еще не разучилась улыбаться и глаза её не потускнели. В самом фундаменте их чувств к друг другу была боль, та самая, которую испытывают жертвы во время пыток, только на зов страданий никто не явится даже поглумиться. Асура знал слухи о горе и может быть, пусть самую малость, рад, что станет одним из тех, кто уже не вернется. Он лишь надеется, что и дальше будет столь же тепло, что тоска уйдет окончательно и дорогие сердцу образы останутся вместе с ним здесь. Только у судьбы другие планы. У его судьбы глаза-изумруды и хрупкие, бледные запястья. Никто не манит, не привораживает, но взгляд отвести невозможно. На губах осадок остается и не сразу понимает, что происходит прямо сейчас.

— Пить. Пожалуйста, пить, — в горле неприятно саднит, но еще сильнее кольнуло в груди — никто не желает ломать ему кости, жечь сухожилия и расписывать древними знаками кожу. Ничего из того, о чем говорили люди, но на мгновение Асуре кажется, что где-то вдалеке женщина завела печальный плач по его существованию. — Мой дом не здесь, — очевидные вещи, так горько и страшно становится за секунды, что капают невыносимо долго. Внутри душа заливается ядовитыми слезами по выброшенному во тьму светлому будущему и невольно сжимаются кулаки — он вполне готов попытаться постоять за себя, даже если перед ним древнее божество.

— Это вы забираете людей? — время словно побежало чуточку быстрее, пульс и дыхание участились, юноша перед ним ощущался, как демон, как все пороки вместе взятые, а губы на вкус подобны яблочному пирогу. Про духа горы говорили много, так много, что слухи переплелись с фактами, но в действительности все было колоссальной ложью. Ни одно слово не соответствовало действительности — нежное искушение воплоти, явственно не человек — у Асуры покалывало кончики пальцев от желания коснуться щеки, словно выточенной из лучшего фарфора — кожа, не видавшая солнца, манила и лишь зеленые очи пригвождали к месту, не давая двинуться. Существо перед ним было неземным, с влекущей, но пугающей красотой. Асура не был поэтом и на льстивые речи не способен, но от облика спирало воздух в груди и сердце грозилось пробить кости, словно стремясь вылететь наружу, упасть прямо в эти холодные руки.

Про Асуру говорили, что душа его подстать чёрному небу, без единого просвета, ни одной звезды, даже мимолетный блик не коснется тлеющей ярости. Говорили, что огня он не боится и с болью на «ты» общается, ехидно фразами перекидываясь. И тяжело в глубине его глаз увидеть понимание, а в свисте клинка не узреть пощады. Говорили, что ранее жена его грела постель богато украшенную, а ныне сбежали они и влачат нищенское существование, да только не знают, что простыни в их постели всегда были холодны настолько, что даже снег в сравнении кажется теплым одеялом. Асура на слухи о себе не хмурился, не ухмылялся, не отрицал, грозными взглядами отпугивая особо любопытных. Существо перед ним называет по имени и губ касание было столь теплым, что отбивает всяческое желание казаться хоть сколь-нибудь грозным.

— Почему вы выбрали меня? — отступило прочь одиночество, притаилось за ширмой, дабы вновь явить себя в нужный час. Исчерпала себя пустота вокруг, который Асура старательно окружал себя — все эти чувства лишь плод человеческого воображения, в то время, как жизнь бьёт ключом в ожидании, когда люди вольют в нее новый, шумный и свежий поток. Асура чувствовал себя и комфортно и не — будто умер в объятиях друга и в них же очнулся совершенно другим. От чувств навалившихся перед глазами поплыло, он руку невольно тянет, стремясь за силуэт зацепиться, хоть за краешек одежд, чтобы понять, чтобы запомнить, что это не сон и не иллюзия. И смотрит совершенно потеряно, словно едва вылупившийся птенец, ожидающий ответов на свои вопросы, — Для чего вы выбрали меня? — слетает не придыхании и кажется, что сердце вот-вот остановится, да не знает только — от страха ли или от благоговения?

— Вы не вернете меня домой?

Пред глазами образы, когда, тешась охотой, он на вершинах, открытых для ветра и на тенистых отрогах свой лук златой вскидывает, стрелы в зверей посылая стенящие. Но рядом дорогого друга нет и тетиву больше не натянешь, в затаенном страхе трепещет каждая жилка, пока внутри все стонет от рева дикого зверя, содрогается душа в незнании, неведении будущего. Асура столько раз проваливался в безызвестность, что должен был привыкнуть, но не теперь, когда не знаешь, что делать с собственной жизнью. Когда эта самая жизнь тебе больше не принадлежит.

+1


Вы здесь » как б[ы] кросс » АЛЬТЕРНАТИВНОЕ » tale of the two-horned mountain [onmyoji!au]