как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » МЕЖФАНДОМНОЕ » на пути из кривых дорог


на пути из кривых дорог

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

— за беззаконие своё, какое делает, и за грехи свои, в каких грешен, он умрёт.
иезекииль. 18.24

https://imgur.com/zLmrq1g.gif https://imgur.com/hxJa6cN.png https://imgur.com/fxq2qAx.gif

нам приходится просто сидеть и молча смотреть друг на друга, — что-то ядовитое теперь плещется под ребрами (вот скажи мне, дорогуша, стоило ли это все твоих усилий?). никому из нас не хочется откровений или сопереживания. да и кому может хотеться чего-то подобного, когда под столом в твои яйца смотрит револьвер? (тебе что-то нужно от меня, и все я никак не могу понять — что именно.)

+2

2

Поезд на Юму отходит в три четырнадцать, потому что Каллен заставил свой породнившийся сброд проложить рельсы.
Он выжал из них эту дорогу, выдавил по капле пота, это было не строительство, это была война. С утра он уходил на фронт, ночью он возвращался к своей бедной повешенной жене, прямо к ее холодным расцарапанным ногам, мерно покачивающимся в такт сквозняку, полному сладкого цветочного запаха. Каллен наливал себе виски, осторожно чокался с ее большим пальцем (ему так нравились ее большие пальцы при жизни) и опрокидывал в себя: ну, будем (не будем).

Потом сидел, долго, бессмысленно, смотря на свои истертые руки. Хватало только на то, чтобы додержаться до утра и помнить, бесконечно помнить.

В конце концов, даже эта война закончилась, когда Каллен забил последний гвоздь в чертову железку, а ему все не становилось спокойнее. А у него все еще за ребрами постреливали долгими, захлебывающимися сериями: пф, пф, пф, пф, пф.

Каллен трогает пятками горячие лошадиные бока, и она неторопливо поднимается в горку. Он отклоняется в седле, придерживая пальцами длинные поводья. Сколько за него предлагают? Тысячу? Он даже не уточнил. Хорошо бы, конечно, чтобы хотя бы тысячу, но это вряд ли. Так, три сотни. Тоже неплохие деньги, на железной дороге такого за один выстрел не заработаешь.

Он забирается на самый верх и приветственно касается пальцами полей шляпы.
— Ты дал мне аванс. Я пришел, чтобы отработать, — Каллен разворачивает плечи и тянет тень своей лукавой улыбки на сухие губы. Дьявол смотрит на него своими ласковыми глазами, и он осторожно подставляет невысокий табурет под женены мертвые ноги, протягивает ей руку, и она бережно опирается своей узкой холодной ладонью, неторопливо слезая с импровизированной виселицы. Она говорит своими синими, улыбчивыми губами, которыми она так любила смеяться, пить подслащенную воду и целовать его за ухом: "Добей последнего, и уходи. Тебе уже пора, у тебя много новой работы. Но добей последнего". — Но сначала я должен закончить начатое.




за несколько
месяцев до:



Ночью ему снится запах цветущего инжира, и молодой мужчина, назвавшийся его братом, белозубо смеется, подобрав под себя ногу. Они разламывают одну лепешку надвое. И брат говорит ему, касаясь полнокровными пальцами края его свободной одежды:
— Все получится, вот увидишь. Если бы я был один, я бы сомневался, но мы вместе, — Каллен смотрит в его умные, жестокие глаза, и невольно улыбается. Конечно все получится. Он только все никак почему-то не может вспомнить его имени. Никак не может.

Он просыпается, еще не разобравшись, где сон, где явь, как будто выныривает из-под толщи воды, пробираясь через столетия наверх. Краем глаза он успевает заметить, как Бэн (тогда он еще не знает, что его зовут Бэн) бесшумно прикрывает за собой дверь. Каллен стонет, трет грубыми ладонями лицо, пытаясь прийти в себя: у него чудовищное похмелье и ломота во всем теле. Он решает: “Мне нужен еще час,” — и откидывается обратно на продавленную подушку, прикрывая глаза. Ему везет, что он вспоминает обо всем, что было накануне, только, когда повторно просыпается и плещет теплую воду из лохани себе в лицо, избегая плавающих в ней мух, иначе ему было бы сложно выспаться. На лошадь он в тот день не садится, обосновывая это необходимостью собрать людей и припасы в дорогу: "Мы выебем их, не переживайте".

ах ты ж сукин ты сын блядище ты домотканое ну только дай
мне вспомнить твое лицо дрянь ты такая сякая только дай мне
вспомнить тембр твоего голоса уж я точно не промахнусь буду
смотреть как ты хлебаешь свою собственную кровь членосос

Чарли Принц уводит стаю, купившись на несколько выстрелов издали. Швед пригибается к лошади, сегодня его чудовищная неприязнь к Каллену меньше, чем неприязнь к вору пороха. Боханнону не нравится держать его за своей спиной, но у них обоих нет выбора. У них у обоих молчаливое, невысказанное перемирие на пару часов.
— Мои ребята вернутся? — Швед не слишком обеспокоенно цедит сквозь зубы, кивая в сторону шумной погони, слышно, как звенит осатанелый голос Чарли вдали, и Каллен отрицательно качает головой, легко спрыгивая с лошади, на ходу вставляя патроны в еще горячий револьвер. Он переступает через чужие трупы, и, в общем-то, живет дальше только потому, что Швед и его ребята держат Бэна Уэйда на мушке.

— Добрый день, мистер Уэйд. Ты украл у человека, который платит мне зарплату, порох. Отдай мне свое оружие, медленно, без резких движений, и садись на лошадь. Закричишь — я тебя убью.

Каллен щурится: лицо кажется ему смутно знакомым. Даже не лицо — улыбка, взгляд с лукавым прищуром, какое-то насмешливое, голодное выражение, вычищенные полы шляпы. В голове интонациями играет слово "дорогуша", но кто его сказал, почему и почему оно так вцепилось в его мысли, Боханнон не может вспомнить.
Он протягивает руку ладонью вперед (не ту, которая с револьвером, конечно не ту) и делает очень понятный жест пальцами: давай-ка свою пушку сюда.

Он почему-то очень четко, очень ясно знает, что с этим Бэном Уэйдом будет чудовищный геморрой, а тот еще даже и рта не успел раскрыть: в Ад на Колесах его так просто не притащишь, до ближайшей станции, с которой его можно будет отправить к черту на куличики в приятной металлической цепи, пара дней пути, а сроки окончания строительства от отсутствия главного прораба не сокращаются. Боханнона уже нет на железке четверо суток: далеко забрался, сукин сын, Каллену пришлось выискивать его, как собаке.

+2

3

и не введи нас в искушение,
но избавь нас от лукавого.
аминь.




Человечество совсем запамятовало, что настоящая причина искания религиозности, рассеянная по всему миру — это желание отречься от самого себя. Церкви теперь не нужно устраивать Большую охоту за своими избранниками или приставлять нож к пульсирующему горлу; они сами идут к ней навстречу, возведя сложенные ладони — к сердцу, — к искалеченному, увязшему в карбоновой кислоте, существу. После войны, простым рабочим больше не на что опереться; их карманы пусты, в желудках — осколки мушкетной дроби, и Святой Отец на утренней проповеди зачитывает им долгий стих: о смирении, о покаянии, об адском пламени, которого еще можно избежать, — солдаты видели этот ад на земле — собственными глазами, им хочется уверовать, что где-то там, за горизонтом событий, их ждёт светлый уголок бесконечного мира и покоя для их выжженных душ.

— Какое нелепое пустословие, — Бэн зевает во весь рот, показательно забрасывает ногу на ногу и откидывается на спинку стула. Вульгарно рассматривает выпотрошенную тушу, сохранившую изящные изгибы, и улыбается своей хитрой, какой-то одержимой улыбкой. Крепкие стены Трои разваливаются где-то у края его зрачков, горят шелковые платья на молодых, женских телах, задыхаются от криков младенцы, — если кровавые бойни разгораются на земле ежечасно, отчего же этот сброд так заботит сейчас одна единственная смерть глупенькой шлюхи. — Если бы ваш милосердный Бог хотел для этой бедняжки покоя, ей не пришлось бы захлебываться кровью и солью на собственном ложе. Смерть для таких как она — это эпилог, а не освобождение. Ведь в человеке нет более искренних желаний, чем вожделение или похоть, которые ваша Церковь лицемерно называет грехом. Это также естественно, как еда, вода или потребность отлить по утрам, — генералам нужно кормить свои войска, иначе победа противника будет предрешена. Так зачем же ей ваше прощение Иисуса, если это он — тот, кто отвернулся от неё, когда должно было укрыть от беды?

Святой Отец мешкается, но решительно мотает головой: нет, сын мой, ты ищешь иголку в стоге сена, ты требуешь от Бога не истинного спасения, а ложного бесчестного пути, ведь всякий человек — смертен.

Уэйду этот опустившийся пьяница больше не интересен; он всматривается в смущённые лица прихожан, ухмыляется и достает из нагрудного кармана серебристый портсигар, — так ли стала крепка их вера, чтобы перестать видеть, чтобы перестать мыслить и сопоставлять факты. У этих людей — ни дома, ни гроша за душой; им не нужно смирение, ведь их голодное терпение и без того на исходе; все, что им нужно — надежда.

Весь их крошечный мир стоит сейчас на скрипучих досках рельсов в Аду на колесах, где мистер Боханнен сидит верхом под горячим полуденным солнцем и истошно кричит день изо дня:
«Работайте, сукины дети! Увижу, что кто-то увиливает — погоню в шею. Берти кирки и копайте, у нас впереди еще десять миль через земли апачей.»

Совсем скоро в их душах не останется ничего святого, ведь страх и голод вынудит их брать в руки оружие и убивать.
Скоро они все выберут Его — своим новом Богом.

(Червоточина разрастается, и Каллен ступает на свой первый круг. Злость кипит в нем, как жидкий металл в бочонке, — Бэн любуется им издалека, отрывая глаза от книги, тянет свою лукавую улыбку и тихо напевает себе под нос:

...придет день, и хозяин подаст тебе руку.
он будет ждать на закате
на самой вершине холма...
)




за несколько
месяцев до



Перед тем, как в воздухе раздастся оглушающий хлопок порохового взрыва, или перед тем, как искареженный поезд сойдет с рельс, а из выбитых стекол вывалятся полуобгорелые трупы благородных дам и их разжиревших мужей, нужно обязательно потянуть поводья на себя, чтобы остановиться, — обмереть на месте и прочитать губами какую-нибудь тривиальную молитву; удержишь ли руки свои от преступлений, Отче наш, и спасешь ли их всех от них же самих.

Люди спрашивают себе перед смертью: откуда у меня проблемы с сексом?
Люди хотят знать о банальных вещах: хватит ли моей жене денег на ужин из свиных потрохов?

Чарли Принц встревоженно шепчет своему новому богу на ухо: придется разойтись, когда начнется погоня; я буду ждать тебя на Восточном перевале завтра в полдень, и если ты не появишься в течение часа, мы отправимся по твоим следам.

Целая толпа наемных янки во все глаза смотрит на Бэна Уэйда и остервенело скрипит зубами. Им не интересно знать, какой человек перед ними; им платят по тридцать монет за каждый труп на перегоне, и все, чего им хочется — немного свежей крови. Они ищут в чужом лице — подтверждение расхожим слухам; они ищут в чужих глазах — отражение самого Дьявола, — столько золота за голову какого-то простофили просто так не дают.

— Это ты то стоишь тысячу монет? — какой-то осел с перекошенным от усмешки лицом и отстреленным ухом выступает вперед, подталкивая дулом мушкета чужую спину. — Парни, я разочарован. Ты больше похож на вылизанного банкира из Вирджинии, чем на того, чью рожу разыскивают по всему штату. Нам обещали зверье, а мы поймали какого-то глупого щенка. Глядите, как разоделся. Пушка у тебя хоть настоящая или тоже для красоты?

Люди думают, что клятость — это нечто вроде клейма, легко считываемый опознавательный знак, — что-то вроде сказочного проклятья, обращающего тебя в мифического зверя с собачьей мордой и козьими рогами. Но сейчас на Уэйде нет шляпы, и выглядит он так, словно утренним поездом вернулся из Чикаго, закрыв несколько сделок; он держит свой кольт плотно прижатым к бедру и насмешливо дергает подбородком, — он на мушке у семерых, куда уж теперь спешить.

— Так вот, значит, чем ты зарабатываешь себе на дешевую выпивку, дорогуша, — мягко отстегивая кнопку предохранителя на кобуре, он медленно пропускает дым сигареты сквозь зубы и легким движением, на двух пальцах, вздергивает черную рукоять; убийство троих — дело пары мгновений, но в этот раз преимущество не на его стороне. — Сколько же платит мистер Дюран, если тебе едва хватает надраться под вечер?

Каллен сверлит его глазами, стоящего возле барной стойки и поправляющего полы дорогого, но изрядно помятого пиджака. И Бэн хитро щурится, растягивает по губам свою кривую разочарованную ухмылку, — ему бессмысленно скрывать свой повышенный интерес, потому что он невооружённым глазом читается в каждом его движении.

Осторожно перехватывая кольт за дуло, он почти вежливо протягивает его на раскрытой ладони, — смотри,  я абсолютно безобиден для тебя, но прикажи своим псам отойти на несколько шагов назад, пока я не перерезал кому-нибудь глотку.

— Ты когда-нибудь вез человека под суд, Боханнен? Или всегда убивал на месте? — упираясь хребтом о выступ барной стойки, он расправляет плечи и лениво кладет локоть на край, зачесывая всклоченные волосы к затылку. — Наручники, — дружеское напоминание. Если играешь в местного шерифа, хотя бы не забывай о традициях... — насмешливо разводит руками, протягивая кисти навстречу, и вытягивает палец, указывая на золотую гравировку креста; почти ласково шепчет. — Ах, да. Будь осторожен с кольтом. Эта памятная вещица дорога мне. Смотри, не оброни по дороге, мистер Карающая Рука Закона.

Он — оставляет какое-то мерзкое, подспудное чувство, что все происходящее — какая-то сымпрозированная игра.
(Он рисует черными пальцами на чужих лбах — аккуратные кресты. Спаси и Сохрани, Боже. Ах, ну да. Тебе же обычно плевать на сыновей своих, пока они еще дышат.
Но этоттебе никогда не достанется. Этот — будет моим.)

+2


Вы здесь » как б[ы] кросс » МЕЖФАНДОМНОЕ » на пути из кривых дорог