как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » в мое время все дороги вели в трясину


в мое время все дороги вели в трясину

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

в мое время все дороги вели в трясину
https://forumupload.ru/uploads/0015/e5/b7/3460/999619.pnghttps://forumupload.ru/uploads/0015/e5/b7/3460/572530.pnghttps://forumupload.ru/uploads/0015/e5/b7/3460/322137.png

soldier х baron
proleće 2022 г., Mostar, Bosna i Hercegovina

Между ними в тот час рождалась какая-то странная, контролируемая близость. Когда один говорил, другой сосредоточенно скалил зубами, будто нетерпеливо поджидая, чтобы перебить, вскочить на ноги и размозжить чужой череп об одну из хлипких деревянных рам. Мягкий, убаюкивающий голос действовал на него, как кипяток, спущенный за шиворот. Земо ничуть не скрывал удовольствия от процесса, раз от раза демонстрируя выигрышность своего положения. Нервы сержанта Барнса начинали трещать по швам.
ste hrabri. ali hrabar protiv koga?

+2

2

предупреждение: в отыгрыше ниже будут использоваться сомнительные и спорные
религиозные, исторические, философские и эзотерические теории, ссылки на ужасные саундтреки
и граматически неправильные фразы на других языках.
потому что один из авторов не в себе.




письмецо в конвертик положу,
в нем тебе три слова напишу:
танцуй без меня, на-на-на на-на-на.

evo — танцуй



Форма Зимнего была похожа на то, во что Баки пришлось одеться сегодня. Она была более грубой, более высокотехнологичной и сидела не так хорошо, чем нынешняя, но, в принципе, выглядела почти так же: кожа под горло, бесконечный ряд застежек, ремни. Сэм обошел его со всех сторон, и осторожно уточнил, не идут ли они сниматься в каком-нибудь высокорейтинговом порно.

— Говорят, в Румынии таким занимаются. Отбирают паспорта у американцев и заставляют трахаться на камеру, — Сэм радостно запихивает себе за обе щеки по половине булочки и умиротворенно вздыхает. — Или вот еще. Ты смотрел "Хостел"? Я бы на твоем месте посмотрел "Хостел", Бак.
Джеймс недовольно морщится на это короткое "Бак", пытается делать вид, что смотрит в иллюминатор частного самолета Земо. Но взгляд постоянно соскальзывает, то на Сэма, то на барона, то на маленькое пространство между креслами.
— Моя мать была из Румынии, думай, прежде чем говорить, — Барнс разминает пальцами шею, расстегнув узкий кожаный ремешок на воротнике. В Гидре его затягивали в кожу и кевлар по шею не только для защиты, но и для внушительности. Затянутый в черное, с блестящей металлической рукой, в маске он пугал неподготовленных зрителей. Для чего Земо упаковал его по первое число сейчас — уже вопрос, конечно, хороший. То ли для той же цели, то ли для старых ассоциаций, то ли для удовлетворения своего внутреннего фетишиста. — Надеюсь, ты взял свой сутенерский костюм, Сэм.
Уиллсон тут же задыхается от восторга, а Джеймс думает, что больше всего в этом прикиде его бесит никчемная шлейка на спине. Солдат цеплял на такие дополнительное оружие, эта же выглядит функционально бесполезно. Словно напоминает ему его место. Глядишь, еще минута, и Барон подманит его ближе, легким движением пальцев, и укажет взглядом на пол у своей ноги.

Джеймс чувствует, как самолет начинает снижаться.



Отступить на шаг назад, давая Солдату место — легко. Это выглядит почти капитуляцией. Зимний долго держит холодную тяжелую ладонь у Джеймса на загривке, терпеливо ожидая, когда он успокоится.
— Я помню все наши правила, — у него скрипящий, от долгого молчания, голос, и Барнс только кивает. Он боится отпускать поводья почти до паники, но они, все трое, мучительно учатся доверять друг другу: Солдат, сержант Джеймс Барнс и Баки. И это, наверное, их первая серьезная проверка. Джеймс ремонтной изолентой пытается склеить свое разбитое на три куска сознание, и его так бесит, что обычно у людей таких проблем не бывает.
— Цели зафиксированы, — Джеймса смазывает ледяным сознанием Солдата, мягко отталкивает на задний план.
Зимний рефлекторно перекладывает телефон из правой руки в левую, ставя его на беззвучный режим, убирая в карман тактических штанов.
Щурится на солнце, прикидывая погоду на ближайшее время. Втягивает носом воздух, раскладывая для себя окружающие запахи на составляющие. И переводит холодный тяжелый взгляд на Земо. Он, наверное, даже хотел бы сказать ему что-то вроде: "Ты подвел меня в прошлый раз. Второго не будет," — но это значило бы дать барону подсказку. Приоткрыть дверцу в их ебнутый изломанный внутренний мир.
— Время, — предупреждающе. С Земо надо быть настороже, он слишком хитровыебанный. Солдат раздраженно втирает грубыми протекторами ботинок в камень узких боснийских улочек легкие лисьи следы идущего впереди Барона. Зимний зол на Земо, хоть и куратор был из него неплохим. Эмоциональная вовлеченность на время миссии недопустима.



кодовое название: "Не проебаться в Боснии"
цели: барон Гельмут Земо, организатор; Сэм Уиллсон, сопровождающий
миссия: защита
приоритет: альфа
куратор: Джеймс Баки Барнс

Солдат приваливается бедром к стене, даже не стараясь привнести в свою позу расслабленность. Он пересчитывает охрану, и официальную, и ту, которая пытается сойти за мило отдыхающую компанию балканских бритоголовых качков.
Он — в шаге от Земо, в доступности его мягкого, почти ласкового (обманчиво) голоса. Земо держит его на невидимом поводке, прицепленном к грубым ремням шлейки костюма. Держит, насмешливо расслабив кисть, едва сжимая кончики пальцев на коже. Сэм спрашивает губами, все ли в порядке, но Солдат только хмуро смотрит в ответ.
Сопровождающий очень назойлив, с такими обычно проблемы. Они сами — ходячие проблемы, у них на миссии случается все и всегда не вовремя. Они теряются, говорят с теми, с кем не стоит, геройствуют тогда, когда не стоит.
Организатор, напротив, спокоен, самоуверен, уместен в данной ситуации. С ним проблемы будут только в том случае, если ему станет скучно. Зато проблемы просто катастрофические.

Пока Зимний скользит взглядом по развлекающейся публике, его цепляет смазанный жест Бафомета. Солдат фокусируется на незнакомом лице и так же смазанно, почти случайно, поймав момент, когда Земо смотрит в другую сторону, прикладывает палец к губам. Позже.

Он нутром чувствует, как Земо меняет позу, и почти мгновенно оказывается рядом, в ответ на лениво-внимательный взгляд по косой. Земо здесь в своей тарелке. Он абсолютно на своем месте, и даже мех на его пальто перестает выглядеть эксцентричной славянской замашкой. Зимний отслеживает спокойные, разглаженные линии черт его лица и самоуверенный разворот плеч. В роли куратора он тоже не нервничал, не боялся — изучающе смотрел. Постоянно изучающе смотрел, словно пытаясь без ножа вскрыть Солдату черепную коробку, чтобы понять, как там все внутри устроенно.
Сэр?

+2

3

предупреждение: автор учит язык, автору надо, автор (возможно) поехал на балканах.

///
слушай же, мы знаем:
ты наш враг. поэтому
мы тебя поставим к стенке.
///

Семейный особняк Земо расположен к юго-западу от Питешти, в небольшом поселении Витэнешть. Коттедж в старинном английском стиле, скрупулезно замаскированный в облицовке под национальные мотивы румынской архитектуры. Семь спален, пять ванных комнат, кабинет в библиотеке, просторный зал-гостиная, совмещенные обеденная и кухонная зоны, небольшой крытый бассейн с высокими арочными окнами на нижних этажах. Подземный гараж на шесть автомобилей, летняя кухня и маленький сад с восточной стороны дома. Никакой глухой ограды, зато современная охранная сигнализация и около десятка камер, установленных в самых неприметных углах.

Барон медленно шагает по гулким, полупустым комнатам, без суеты сдергивая пыльные покрывала с мебели. В доме не осталось ни намека на то, что когда-то сюда приезжали целые семьи, чтобы пышно отпраздновать Рождество по православному календарю (никаких шумных, докучающих соседей, только самые близкие друзья). Задержавшись возле лестницы на второй этаж, он суетливо сбрасывает с плеч кашемировое пальто с меховой выделкой на воротнике и аккуратно вешает его на металлический поручень.

Из спальни наверху есть прямой выход к белой комнате с темным паркетом. Навесной потолок с разноцветными лампами и несколько ярких плакатов во всю стену — единственное, что может подсказать для чего она была обустроена с самого начала. Теперь здесь стоит деревянный комод и совершенно ужасный старый диван, на выделке зачем-то выкрашенный серебристой краской, которая так и просится, чтобы её год из года подтирали острым ногтем.

I’m Iron Man, — красуется крупная белая надпись на красно-желтом листе картона. Человек, который изображен на нем, твердо смотрит в воображаемую точку на карте, уверенно расправив плечи и гордо приподняв подбородок. На другом, что без подписи, его железный суперкостюм с миниатюрным ректором удачно показан в профиль. Застыв в воздухе с поднятым коленом, он будто вот-вот собирается броситься в атаку, чтобы в очередной раз спасти планету от надвигающейся угрозы. (Тони Старк уже год как мёртв. Со смерти Карла Земо, гордого владельца этих плакатов, прошло десять лет.)

— Я взял на себя смелость, сэр, кое-что оставить, — предупреждающе долго шаркая сухими ногами по полу коридора, дворецкий наконец останавливается в дверях и указательно поднимает руку. — Я подумал, что это просто картинки. Их сотнями теперь продают, как вкладыши. Для других они не несут никакой ценности, но может быть вам захочется еще пару раз взглянуть на них, прежде чем вы уедете снова.

Черный джемпер собирается складками на локтях, когда пальцы тянут из-под рукавов циферблат старых часов с именной гравировкой, — «На удачу. С любовью, H.Z.»

В военном лагере их учили, что нужно всегда отделять личные мотивы от убийства. Что бы ты не делал на службе, это приказ свыше, контр-бросок, это всегда — отдельно от тебя. Убийство по неосторожности из охотничьего ружья и убийство по оперативно-тактическому расчету из снайперской винтовки — взаимоисключают друг друга. Что бы ты ни делал в попытке выжить и выполнить задание, это всегда — не ты.

Дворецкий замолкает и осторожно укладывает свою морщинистую, сухую руку на плечо Барона. Растягивает улыбку по белесым губам и немного давит, насколько еще позволяют силы, когда чувствует, как к ней прижимается чужая щека.

///
учитывая твои заслуги и твои достоинства,
мы поставим тебя к хорошей стенке
и расстреляем тебя из хороших винтовок хорошими пулями.
///

С первых дней своего пребывания на воле, вдали от изрядно поднадоевшей немецкой речи и строгого распорядка дня, Земо неустанно занимался сбором подробных разведданных, которые помогли бы ему в красках восполнить провал на дно ямы, сроком в семь лет. День изо дня, прямо под носом двух своих новых надзирателей, он отправлял зашифрованные послания на бумаге и флешках в разные уголки мира, предприимчиво пользуясь чужими руками и домашним выходом в интернет. Обширную сеть коммуникаций, которую ему удалось создать прямо из клетки, с помощью бывших связей, предприимчивых дельцов и обычных зевак, необходимо было как можно быстрее развивать. Ваканда бесшумно следовала за ними по пятам; ЦРУ продолжали наводить справки и передавать их координаты всем местным подразделениям в зоне поражения. (Возвращаться в одиночную стеклянную камеру, расположенную, по слухам, где-то посреди Атлантического океана, Земо не собирался. Ему нужно было время, чтобы успеть предугадать каждый из негативных вариантов.)

Спустя неделю, он уже знал, что теперь находится в поле зрения МИ5, зачем американские военные подбираются к северо-западным границам Индии и чем закончилась «вредительская» миссия мистера Уолкера и его отряда на Дальнем Востоке. Не называя имени, действуя исключительно из тени, полностью слившись с бывшим военным позывным, он добился немалых успехов в реконструкции крупных блок-постов Гидры, застопорившись только на финальной точке: укреплении собственного, реального образа в головах тех, кто все это время ему помогал.
Новая кожаная обивка сидений в арендованной ими машине скрипит под каждым движением, на рывке смены передачи, когда они поворачивают на платную городскую стоянку. Гельмут протягивает к окошку в будке несколько бумажек боснийских крон.

— Исламисты в Мостаре не любят чужаков, которые суют нос в их укромные места, — дергая плечом, барон непринужденно бросает взгляд в сторону Сэма, потом — на его цветастую рубашку, полукруглый серебряный кулон на шее, и вновь встречается глазами с сержантом Барнсом. — Там его примут за переодетого переселенца из Конго, — без обид. Я просто пытаюсь сказать, что он не знает их языка, культуры и будет слишком сильно привлекать внимание в местном колорите. Единственный вариант, который я вижу — поставить Сэма в контрольной точке, подальше от глаз, чтобы, в случае опасности, не разбежаться по углам. Не будем лишний раз злить нашего друга из Турции. Если что-то пойдет не по плану, выбраться наружу живыми будет не так просто, как в Мадрипуре. Здесь повсюду глаза и уши. Если проявим агрессию, боснийцы присоединятся к ним, защищая как кровных братьев.

///
А потом закопаем
Хорошей лопатой в хорошей земле.
///

Старые магнитолы, вместо высококлассных динамиков с усилителями, расплескивают по залу хрипящие звуки современной балканской музыки. Заливистый смех и громкие вопли разъедают мысли. Шум в этом прокуренном, небольшом помещении передавливает любой намек на трезвость.

Барон поднимает палец, указывая на этикетку бутылки за спиной бармена, который выглядит так, словно только вчера сошел с больничной койки с двойной дозой синтола. Он кладет на стол свернутую вдвое купюру и медленно скользит ей по лакированной поверхности стойки, нарочно цепляя пальцем прямоугольный листок с кратким посланием. Смотрит, — так долго, чтобы послание было прочитано адресатом на месте.

Пол под ногами подрагивает, — не от музыки, но от толпы танцующих, пытающихся попасть в такт, все сильнее стуча пятками по деревянным балкам. Бармен поднимает руку, жестом прося взять паузу. Земо коротко кивает и, на выдохе, опрокидывает в себя рюмку ракии. Краем глаза он наблюдает, как солдат обездвиженно стоит за его плечом и редко вертит головой, будто разнюхивая обстановку.

— Когда турки начнут угрожать, не слушай их провокации, — мягко прикасаясь ладонью к гладкой коже на плече возле локтя, он неторопливо проговаривает слова в чужое ухо и подушечками пальцев осторожно перебирает слои линий пошивочной строчки, будто пробуя на ощупь солдатскую волю. — Агрессия у них в крови. Они не пойдут на сделку, пока не попробуют выжать свои условия силой. Если они перейдут границы, усмири их, но только для вида. Жертв не надо, иначе сделке конец. Если дело пойдет кувырком или они будут слишком давить, я озвучу приказ. Но ты, Джеймс, должен понимать, что по первому моему слову тебе придется остановиться. Постарайся не растерять навыки, пока будет идти это представление.

Улыбаясь одними губами, барон вытягивает шею, наваливаясь позвоночником на край барной стойки. Сегодня ему важно сотворить порядок из хаоса их пятнистой компании. Собрать все воедино, отметиться жирным пятном на репутации «Барона Земо», вгрызться зубами в возможность и не отпускать. Ему нужно разгрести мусор, нужно подготовить почву, нужно организовать свое будущее до мельчайших деталей. (Ему нужно постараться забрать «Зимнего Солдата» в это будущее с собой, даже если Джеймс Барнс еще до конца не понял, в какую клетку власти США попытаются затолкать его по прошествии лет.)

Дверь в каменную башню открывается, и на пороге возникает женщина. Она держит возле уха телефон и громко повторяет: «Ne čujem! Ne čujem! Sačekaj minut». Улыбается своей очаровательной, лживой улыбкой всем троим, но продолжает делать вид, что слушает неразборчивый голос в трубке.

Nismo vas dugo posetili. Hoćeš li nam činiti uslugu? — уважительно припустив подбородок, барон обращается к ней в завышенном тоне, чтобы сделаться громче кричащих за её спиной национальных напевов.
Uđite, — девушка одобрительно кивает и толкает тяжелую дверь мыском ботинка; но углядев за их спинами Сэма, спускает голову к плечу и кривит губами. — Samo vas dvoje. Ne treba nam ovaj. U suprotnom, vas troje ćete ići kući.

+2

4

в космосе здорово, так тихо и холодно,
я не чувствую жажды, я не испытываю голода,
я хотел бы вернуться на Землю, да нету повода.

алекша нович — космос



За нарушение указов Святейшего Папы, за состояние в секте франкмасонов, которая являет собой отвратительный сплав из святотатства, содомии и других страшных преступлений, что подтверждают окружающая сию секту нерушимая тайность и недопущение к оной женщин, — и таким образом за тягчайший проступок перед королевской властью вышеозначенный, отказавшийся раскрыть перед изыскателями подлинные намерения и замыслы франкмасонов и даже стоявший на противном, называя деяния секты благими, должен быть предан самому строгому суду, который намерен употребить всю свою власть и в случае необходимости даже прибегнуть к пытке.



— Я пришлю Вам, сержант, все файлы, которые стали нам доступны, — Джеймс слышит, как Маркус на другом конце провода долго молчит, обдумывая сложившуюся ситуацию, барабанит пальцами по деревянной столешнице. Потом вздыхает. — Ладно, чего просто так молчать — это гнуснейшее событие, но вы сами об этом прочтете.
— Понял, — Джеймс трет раскрытой ладонью лицо, пытаясь прогнать мучительную усталость от самого себя. Баки упрямо молчит, выражая свой гражданский протест, и мир медленно выцветает, становится монохромно-ледяным. Злость все еще не выветрилась, она нарастает с обратной стороны ребер острым снегом, и каждое воспоминание последнего с Земо разговора просто выводит Барнса из себя. Ему бы сейчас хотя бы выйти из дома, хотя бы иметь возможность выпустить сворачивающуюся кольцами ярость в бег, в быструю езду, во что-нибудь, кроме бесконечных мысленных перепалок с Баки и таких же бесконечных попыток отжаться от пола триллион раз.
Джеймс серьезно думает, что если Земо хоть заикнется о том разговоре, он его размажет тонким слоем по дорогущему паркету.
— Вы в порядке, сержант? — Барнс неловко моргает, сбившись со своих мыслей, дергает плечом, потом вспоминает, что собеседник его не видит.
— Все ок.
— Хорошо, тогда не отвлекаю больше, — Маркус снова делает паузу, по голосу слышно, что улыбается. — Если будет что-то нужно — звоните, я буду рад помочь.
Джеймс моргает, и ему кажется, что он снова слышит, как Баки говорит его собственными губами: "Ноль откровений," — Барнс беззвучно стонет и трет лицо сильнее. Отвратительно.



Он чудовищно, абсолютно эмоционально вовлечен. Это не проходит ни к утру, ни в самолете, и Джеймсу кажется, что один приказ от Земо — он сорвется, разнесет все вокруг, разнесет всю их операцию и половину этого ебаного мира. Барнс пытается дышать, пытается отстраняться, пытается пытаться, но Баки молчит, даже не пытается объясниться, и это несет Джеймса на новый виток злости.
— Эмоциональное вовлечение недопустимо во время миссии, — холодно чеканит голос Зимнего, когда самолет идет на посадку.
— И что ты мне блядь прикажешь делать? — злится Джеймс еще больше, злится внутри, внешне — он просто, не моргая, пялится в чертов иллюминатор, выжигая на нем злобные дырки.
— Я справлюсь с задачей. Я помню наши правила.
— Нет.
— Это единственный вариант. Рисковать — нельзя. Ты — не стабилен. Я — помню правила, — на мгновение Джеймсу кажется, что в голосе Солдата проскальзывает эмоция. Он что, обижен недоверием..?



— Я помню правила, — почти механически, согласно, отзывается Солдат, он не вздрагивает от прикосновения, не шевелится, только послушно наклоняется навстречу, чтобы Земо сильно не тянулся — слушает.
Зимний думает, что для роли подставного куратора — Земо слишком много говорит.
Зимний подозрителен к Земо больше, чем Баки, больше, чем Джеймс. У Зимнего — собачий нюх, и фигура барона для него высвечена красным. Зимний не любит работать со слишком умными. Он кидает на Гельмута долгий, внимательный взгляд, легко жмет плечами.

Сэм, увидев шевеление, тут же оказывается рядом. Он тут неуместен, в этом балканском шумном клубе, с чужими краплеными картами в рукаве. Солдат ловит чужую поясняющую мысль: "Он слишком честный для этого говна," — Солдат согласен. Хороший боец, плохой разведчик. Если бы его пустили, стоило сделать так, чтобы он остался.
— Ты не идешь, — Зимний поднимает на него свои холодные глаза.
— В смысл... — Сэм обрывает себя, переходя на несколько тонов ниже, у него обеспокоенные глаза, и беспокоится он, как обычно, не за себя, — в смысле не иду?
— Боишься — сбегу? — оскал у Солдата еще хуже, чем улыбки Джеймса.
— Нет, конечно, но... — Уиллсон вскидывается, почти обиженно. Звенит чудовищное украшение у него на шее, он складывает лицо то в одну эмоцию, то в другую, торопливо, будто листая альбом с фотографиями. Зимний не успевает считывать.
— Значит, ты не идешь. Так надо, — Солдат говорит с нажимом, разворачиваясь к нему спиной, чтобы последовать вслед за Земо, нога в ногу, только на шаг позади.



Стоять в крошечном помещении с низеньким потолком неудобно, а не менее крошечные табуреточки выглядят слишком хлипко — Солдат дает Земо усесться, у окна (весь периметр, кроме одной стены, в смешных хрупких окнах на высоте пояса, кругом пахнет востоком, горьким кофе с кусочком рахат-лукума на тарелочке) и собакой опускается на пол, рядом, откидываясь спиной на холодный камень, плотно задевая чужое бедро — плечом. От Гельмута жарит так, что, кажется, нагревается даже металл руки: определенно полураспад хитрости, длинною в вечность. Солдат почти подсознательно считывает температуру его тела тепловыми сенсорами, и находит ее как в пределах нормы. Он пытается на запах и по косвенным показателям определить количество вбрасываемого в кровь Земо адреналина, но информации недостаточно. Зимний собирает данные, даже сам не замечая этого.

Скрипит кожа куртки, Солдат прижимается затылком к холоду, прикрывает глаза, лениво следя за всем происходящим. Его словно не касается ничего из здесь происходящего — Солдата никогда не касались переговоры. Он слушает больше для Джеймса, самого же его интересуют чужие интонации и язык тела, чтобы успеть, если что, броситься первым.
Людей немного, чисто номинально: Зимний видел снайпера на площадке над крутой лестницей снаружи, внутри охранников двое. Южанин, варящий кофе, в прочем, скорее тоже из них, так что трое. Зимний чувствует, как от него воняет страхом, поэтому он безразлично смотрит между его лопаток, терпеливо изводя.

— Добро пожаловать. Могу предложить кофе или чай, господа? — турок неприятно, насмешливо улыбается, начиная по-турецки.
Kafa za barona Zemu. Pravila lepog ponašanja obavezuju sve da govore zajedničkim jezikom. Ili se nešto promenilo u poslednjih sedamdeset godina? — Солдат мысленно рисует на лбу у турка крестик прицела, снова переводит взгляд на нервничающего южанина в переднике. Турок кисло сжимается лицом, сверкает россыпью перстней и раздраженно машет ладонью в сторону импровизированной кухни.
Ne razumem zašto ste ovde, Zemo, — он достает портсигар и неторопливо выбивает сигарету себе на ладонь, не предлагая Земо.

+2

5

— Многие говорят обо мне, что я слишком сильно страхуюсь от покушений, — откусывая разом добрую половину от медового рулета, турок упирается локтем в подлокотник своего неудобного пластикового кресла и с упоением закатывает глаза, быстро пережевывая восточную сласть. Земо легко кивает и продолжает отрешенно наблюдать за растущей суетой возле песочной арены, куда судьи вот-вот стартующих соревнований выведут последнего верблюда, гремя нарядной уздечкой.

Толпа взволнованно мечется у ограды, напирает все ближе, рассматривая вывернутые наружу кули мяса, распластавшиеся на горячем полуденном песке. Все ждут, когда выйдут техники и вынесут с поля мертвые туши животных, павших во втором раунде. Тканной салфеткой турок тщательно оттирает от усов крошки теста, небрежно бросает её себе на колени и делает крошечный глоток горячего кофе, сваренного на огне. Кажется, будто разрастающийся гвалт на арене его вовсе не интересует.

— Говорят, мол, не струсил ли наш брат, раз даже не может открыто прогуляться по окрестностям Тире, — морщась, не то от кипятка в чашке, не то собственным словам, он издает неопределенный звук, характеризующий раздражение, и вытягивает из кармана брюк позолоченный портсигар. — Говорят, мол, как ты сможешь говорить с богом, если будешь прятать от него свое лицо… Глупость какая, да? И, главное, зачем мне это? Я привык сравнивать себя с Фиделем Кастро. И почти уверен, что этот сукин сын был не так ловок и осторожен, как я.

В это время техники быстро оттаскивают развороченные тела с центра поединка и принимаются загружать их в крытые короба грузовых фургонов. Судья свистком возвещает о начале третьего раунда.
— Один раз свяжешься с такими, как Гидра, и чувствуешь, как паранойя начинает давить на мозги, — прикладывая указательный палец к виску и монотонно постукивая, турок беззлобно растягивается в улыбке и протягивает раскрытый портсигар. — Будто на лбу красным маркером мишень нарисовали. И ни туда, ни сюда. Оглядываться начинаешь, к крышам присматриваться, охрану выбирать покрепче да повыше. Дерьмовое ощущение, да? И как тебе с ним живется теперь, Земо?

Барон почти безразлично пожимает плечами, вытягивая сигарету, и наклоняется ближе, чтобы прикурить от зажигалки в чужой ладони. В рывке отстраняя кончик фильтра от губ, он произносит одними губами: терпимо. (Он не говорит вслух: бесполезный выродок истории.)

В мире есть вещи похуже, чем Гидра. В мире есть вещи пострашнее, чем нелегальные верблюжьи бои в Тире. (Руины Заковии удушливым воспоминанием стоят перед глазами.)
Воротник рубашки так давит ему на горло, что приходится проявить усилие, чтобы выпустить облако дыма и сделать еще один глоток крепкого турецкого кофе.

///
Главное, самому себе не лгите.
Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит,
что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает.

///

Стоит Земо и Зимнему обосноваться в этом маленьком пространстве с видом на Старый мост, как в комнату заходят еще двое, — личная охрана, не иначе. Один усаживается на скамью справа и демонстративно раскрывает газету. Другой, что помельче, шумно двигает табуретку к дверным ставням, декорированным кованым железом, плюхается сверху и тут же утыкается в экран смартфона. Южанин в переднике делает вид, что сосредоточенно мешает закипающий кофе. Сам турок стоит строго в центре, маленьким гребнем зачесывая свои густые, кудрявые волосы к проплешине на затылке.

Нужно отметить, что этот самый турок, которому в узких кругах Мостара дали прозвище «Альма», когда-то был выпускником юридического факультета Сабаджи, открыл свою маленькую конторку в Стамбуле, а к тридцати двум годам уже вырос до консультанта арбитражного судьи. Быстро разочаровавшись в механиках гнилой системы, он бросил юриспруденцию, вернулся к семье и, по распространенным слухам, устроился работать в гончарную. Он всегда носил при себе янтарные четки и перебирал их во время каждой сделки.

Барон знает все это, потому что Альма — его старый друг. К несчастью, на последней встрече заключить честную сделку им так и не удалось. Разумеется, старые обиды сегодня могут породить новые конфликты. (Земо делает ставку на то, что разрастающаяся паранойя Альмы не вышла за пределы города. Вводить в курс дела своих сопровождающих он не стал по ряду других причин.)

Čuo sam za tvoj bekstvo iz nemačkog zatvora, — нарочито неприятно растягивая слова на гласных, турок откровенно красуется перед зеркалом, оглаживая рукой щетину. — Takođe, čuo sam da si ubio Selbi u Madripuru.

Земо замирает и инстинктивно задерживает дыхание. На лбу, вдоль линии волос, легко проступает пот. Он осторожно укладывает ладонь на плечо солдата, сидящего возле его ног, и мягко сжимает, немым жестом говоря: все верно, но не торопись.
(Ни много, ни мало, он — в ужасе.)

Даже если сегодня кто-то поверит в историю о выпускнике Сабаджи, никто не признает в нем «Альму» таким, какого барон его видел в Тире.
Повернись. Взгляни на меня. Скажи что-нибудь — своим голосом, который я помню. Расскажи мне о том, что сделала с тобой Гидра. Расскажи мне о том, что случилось с твоей семьей. Докажи мне, что то, что я вижу сейчас — правда.

Jesi li toliko arogantan da si odlučio da mi se obratiš nepozvan? — турок наконец отрывается от зеркала, сует в зубы сигарету и меланхолично вышагивает к скамье напротив гостей. Разваливается на ней, растекается, бесцеремонно рассматривая солдата с ног до головы, точно оценивая его стоимость на черном рынке. — Veoma glupo, Zemo. Veoma glupo od tebe. Znači tvoj vojnik može da govori bez naređenja?

Земо по-прежнему в недоумении. Он бросает все силы, весь опыт на то, чтобы как можно быстрее прийти в себя. Молчать нельзя, это вызовет подозрения, — у турка, охраны, сержанта Джеймса Барнса. (Он теряет ориентиры и, кажется, сам проваливается куда-то под лед.)

Представьте себе боль, которая передается на слух. Представьте себе ужас сознания, которому за шестьдесят секунд нужно признать, что он только что потерял еще кого-то, — еще одно, едва ли не последнее связующее звено с прошлым. Представьте себе панику человека, который всю свою жизнь притворялся кем-то другим, и на мгновение у него из мозга выдернули пару нервных проводов. Удержаться у края стоит ему больших усилий. Внешне подавить эмоции несложно. Труднее — подавить их внутри.

On kaže, da, — барон легко поднимает плечи в попытке сдержать разваливающиеся на куски мысли и лезет в карман пальто за пачкой сигарет. На балканах принято курить повсюду: на улице, в барах, магазинах, аптеках. Если ты ведешь переговоры с исламистами под их кровом, лучше последовать примеру и закурить. — Kad vidi da kustos ne shvataju ozbiljno… Želim da se dogovorimo. Ali ne vidim nikakvo poštovanje ili interesovanje za ono što mogu da ponudim.

Хорошего разведчика определяет не только то, насколько хорошо он умеет хранить секреты. Его также определяет умение не задействовать на пути к своей цели эмоции, — это все еще происходит не с тобой, это все не ты. Один провал, и ты — списанный экземпляр. Белый шум.
(На самом деле, эта дрянь никогда не работала.)

+2

6

party inna di ghetto
inna di ghetto

e-en el barrio siempre hay bailoteo, ave maría (ave maría)
el trago nunca falta ni la buena compañía
yeah, cómo ha cambiado la vida
yo crecí en el ghetto y el mundo e’ la casa mía (mía, mía, mía)

j balvin & skrillex — in da ghetto



Однажды Джеймс спросил Солдата, кем, по национальности, он себя ощущает: Зимний ощущал себя на половину русским, на половину инуитом.
Баки ощущал себя на половину американцем, на половину румынским цыганом.
Джеймс же сам — не знал, кем себя ощущать. Иногда он не ощущал себя даже человеком, скорее обезличенной фигурой военного, без дома, корней и привязанностей.

Барнс позаимствовал у Сэма ноутбук. Настроения вникать во что-то абсолютно не было, но забивать на просьбы Маркуса было не в его правилах.
Краткий полицейский отчет — первое присутствие на месте преступления. Несколько отчетов с подробными описаниями. Файл с измышлениями самого Маркуса, поднимающий все дело на другой, внерациональный уровень. Фотографии, фотографии, фотографии.
Самое отвратительное, когда жертвы — это дети.

"... стоит принять во внимание, что преступление носит откровенный, явный оккультный характер. Я сходу могу привести несколько учений и сект, которым бы подошел и такой размах, и такая форма выражения. Его подведут, скорее, под серийного, но я утверждаю, и утверждаю еще раз, — это обряд. А, где есть обряд, нужно наше дополнительное внимание.
С чем мы имеем дело? С новым кровавым пророком? С новой, обнаглевшей сектой, несущей свою философию в массы таким оригинальным путем? Это уже не только этический и мистический вопрос, но и вопрос прямой угрозы власти братства".

Выглядело действительно, как проблема.



Солдат мысленно морщится: у псевдо-куратора подскакивает пульс. Солдат чувствует запах пота, соотносит его с температурой чужого тела и температурой пространства, и откидывает вариант, что это из-за духоты.
Если бы на месте Земо был Рамлоу, — Зимний уверен — то следующее, чтобы он сказал было бы: "Блядь, Зимний, мы в полном дерьме". Неучтенный момент, неверное решение, недостаток информации — Солдат знает, что что-то пошло не так, не знает, что именно, и мысленно выстраивает цепочку своих следов по комнате.
Организатор, в самом начале, говорит, что применение силы недопустимо, что они застрянут в этом городе, сметенные человеческой волной поддержки, не выхлебают, Зимний не спорит, он знает — один бы он точно выбрался. Оставляя за собой реку крови, не разбирая ни лиц, ни голосов. Зимний всегда так делал, только Джеймсу не понравится.
Рамлоу приучил его не бросать команду, даже если прямого приказа не было, Джеймс запретил ему геноцид, а Организатор тонко пах своей ебаной вишней, острой эмоцией и одиночеством. (Солдат знает, что такое одиночество, больше, чем Джеймс, намного больше, чем Баки.)
Зимний чуть склоняет голову, прижимаясь щекой к рукаву чужого пальто, заземляя Организатора прикосновением — на себя. Если ты не можешь вынести свои эмоции, дурень, переложи их на меня. Жест выходит преданно-собачий — со стороны.

Сећам те се, — слова тяжелые, они катятся по полу металлическими шариками. И в комнате становится абсолютно тихо. — Онда си био млаћи. И цвилио на коленима.
Солдат замолкает, снова прикрывая глаза. Он не чувствует себя обязанным молчать. Он не знает, какой у Организатора план, какие у Организатора ниточки, не смахивает ли он сейчас их все — одним резким движением металлической руки. Но Организатору нужна пауза, а Солдат вдруг узнает неприятный кислый запах, пятна на радужке глаза, тембр голоса — у него в голове есть целое досье, устаревшее, правда, лет на десять.
После нее — они разберутся, как исправить ситуацию. А, если нет, то Зимний попытается их все-таки вывести. Он все вертит в голове, чья жизнь имеет более высокий приоритет: Сопровождающего или Организатора.

От турка удушливо пахнет страхом, и Зимний хищно облизывается. Он любит, когда его боятся. Он знает, что это раззадоривает, заставляет действовать резче и более необдуманно. Солдат всегда отслеживает момент, когда под толстой коркой льда начинают биться эмоции. С ними можно по-разному: если задание позволяет — можно сорваться, если нет — необходимо брать их под контроль. Удобно отвлечься на куратора: Рамлоу всегда его выдерживал, возвращал ощущение холодной почвы под ногами, сначала перетягивал внимание на себя, успокаивал — возвращал к цели. На Джеймса заземлиться не получается, ему самому бы в затылок громоотвод поставить и вкопать ногами в почву.

Организатор таких тонкостей не знает. Ну что ж, придется ему учиться на ходу:
— Ya hochu rahat-lukum, — хрипит по-русски, у Зимнего немигающий тяжелый взгляд, он запрокидывает голову, смотря на Организатора, не требует — выпрашивает по-собачьи, и в комнате становится на пару градусов ниже. Он на мгновение полностью сосредотачивается на бароне, разглядывает тонкий изгиб губ, сосредоточенные глаза, отсчитывает его пульс. Стабилизирует сам себя — через него, потому что раскромсанная психика агонизирует, никак не может вернуться к полной самодостаточности, вынужденная мотаться из одного образа — в другой. Солдат — функция защиты, Баки — стабильность, жизнь и память, сержант Барнс — кто-то реальный, кто-то между ними обоими, пытающийся удержать голыми руками взлетающий вертолет.

Сећам се жене. Дао си јој бело смрдљиво цвеће. Кад си мислио да те ми не пратимо. Да ли је још увек са тобом? Сећам се њеног мириса, — Солдат снова возвращает свое внимание к турку, и тот, внезапно, собирается на скамье, становясь немного, но меньше. Альма щурит злые глаза.

Шта хоћеш, бароне? Само склони свог пса од мене, — Зимний устраивает голову на чужом колене. Ему блядь сложно. Ему сложно под паникующими глазами Джеймса, ему сложно без уверенного в себе и задании куратора, без конкретных инструкций, со всеми этими ограничениями ("не убей", "не брось"), с хрупкими довесками из обычных людей. Его мир сейчас нестабилен, а нестабильность для Солдата — почти невыносима.

+2

7

Часть работы Альмы, как основателя теневой биржи — постоянно контролировать брокеров, работающих на него, и лично сопровождать все этапы сделки с особо крупными покупателями. Это значит, нужно выбираться в свет как минимум три раза в неделю, занимать крайний столик в глубине зала, подальше от окон, заказывать себе несколько простых блюд, которые можно есть одной рукой, без отрыва от производства, и читать данные бухгалтерской сводки прямо со своего смартфона, в режиме онлайн. Те, кто прямо сейчас покупает ценные бумаги, должны оставить свою электронную подпись в маленьком прямоугольном окне. Те, кто сомневается в успехе своих прогнозов, должны говорить об этом шепотом или воздержаться от комментариев вообще. Те, кто нагло вынюхивает запрещенные сведения, должны пройти классический этап унижения и вскоре отправиться на тот свет. Если какая-то из сделок кажется ему подозрительной (причины не обязательно значительные, они просто есть), он незамедлительно должен отправить несколько смс, чтобы приостановить процесс. На получение требуемой информации, порой, может уйти неделя.

— Слышал, что после катастрофы заковианскую армию распределили между Боснией и Сербией, — быстро облизывая липкие пальцы, Альма бережно приглаживает к животу свой синий атласный галстук и тянется через стол, чтобы долить еще свежего кофе в чужую чашку. Когда ты вхож в близкий круг турка, ты можешь рассчитывать на его уважение и гостеприимство. — Говорят, кому-то даже предложили новое гражданство и военную службу в США, — он с отвращением хмыкает. — Блядские лицедеи, эти американцы. А ООН и здесь будет играть в прятки, подсовывая новобранцам горящие контракты, как подопытным. Как будто солдаты идиоты и не понимают, чем им может грозить в будущем вся эта «американская мечта». Фу, тошно уже за всем этим наблюдать. Ну а ты, мой друг, не пришел ли объявить, что мы теперь — соседи?

Выстрел с арены раздается в ушах оглушительным грохотом, будто эхом со зрительских рядов театра Эпидавра. На другом конце трибун пожилая женщина начинает громко реветь. Судьи машут красными флажками: кровавое представление прерывается и уходит на технический перерыв.
Турок издает звук блаженного восторга, глядя на подскочившую вверх кривую доходов, и с облегчением гасит экран смартфона. Барон кладет локоть на стол, затягиваясь чужой самокруткой, и безразлично наблюдает, как несколько крупных мужчин волокут хрупкое женское тело по пластиковым стульям трибун и бросают у выхода.

— Скорпион распустили. Я написал последний рапорт о провале задания на Мишкольц и подал в отставку через сербский комиссариат, — тихий голос звучит ровно, холодно, отстраненно. Земо повторно пожимает плечами и тянет пальцы к миниатюрной чашке. — Две недели назад, мне выдали боравак и направили в Белград, чтобы оформить новое гражданство. Сейчас это делают быстро для тех, кто был в зоне поражения.

— Тогда я ничего не понимаю. Брось уже пудрить мне мозги. Объясни, зачем ты здесь? — вялые, язвительные интонации Альмы в одно мгновение становятся тяжелыми. Мимика его лица теряет живость, а брови вопросительно тянутся к переносице. Он уже знает, что ответ ему не понравится, но все равно озвучивает свой вопрос — вслух.

Барон нервно спускает ладонь, привстает, выдергивая из брючного кармана крохотный, исписанный блокнот, и кладет его поверх экрана чужого смартфона. Мягкий, приглашающий жест, — не бойся, раскрой, это всего лишь мои записи. Лживая спокойная улыбка, — это не вопрос, мой друг, это твоя добровольная сделка.
— Мне нужно, чтобы ты рассказал мне все, что знаешь о Гидре. Но о людях из этого блокнота — в первую очередь. И, пожалуйста, не заставляй меня спрашивать об этом дважды. Ты знаешь, кого я потерял в Заковии. Теперь я намерен идти конца.

По скулам Земо открыто бегут желваки. В ответ Альма лишь непроизвольно стискивает зубы.

///
Человеческая память — странная вещь.
Она упрямо хранит то, что хочется как можно скорее забыть.

///

Его звали Эмин Влачич. Когда-то он втайне взял себе фамилию жены и представлялся как «Альма», — человеком он прослыл весьма незаурядным. Обосновавшись в Мостаре, на родине предков, ему удалось собрать вокруг себя самых верных собратьев среди турков, боснийцев и сербов, открыть благотворительный фонд, который занимался восстановлением величественного облика города, и построить одну из самых укрепленных нелегальных систем онлайн-торговли. Но несмотря на революционные взгляды и новаторское мышление, от него за километр несло Востоком: радикальной гордостью, доходящей до абсурда, агрессивной прямотой и поистине твердым характером. Попав в лапы Гидры по собственной вине, он заручился поддержкой старых друзей и принял решение уйти в тень. Спустя несколько лет, по городу поползли слухи, что Альма собирается отойти от дел и оставить город.

Земо выжимает на губах кривую ухмылку и медленно затягивается сигаретой, наблюдая, как турок методично стучит пальцами по краям кофейного блюдца и прожигает во лбу Зимнего Солдата дыру, величиной с один боснийский крон. Мысли хаотично вертятся в голове, как в запущенной центрифуге, цепляются друг за друга, но никак не могут собраться во внятный, рассудительный ответ, — ну надо же, он и впрямь опоздал.

Эмоциональная вовлеченность на миссии недопустима, — чеканит строгий бас где-то в сознании, по-военному расправляя плечи, затянутые в зеленую форму, и закладывая руки за спину. Из-за нее рушатся планы, теряются цели, проваливаются задания и гибнут солдаты. Из-за нее взлетают на воздух целые города. (Челюсти непроизвольно сжимаются, когда его холодной кисти вдруг касается чужая, теплая щека. Изнутри его всего передергивает.)

Расставленные по узким полочкам над окном, бутылки с ракией вздрагивают, гремят, когда один из охранников, решив как следует размять плечи, резко опускает громоздкий ботинок на деревянный пол. Скрипучий голос сержанта Барнса глухо откликается на этот шум, как будто в унисон, — стекло опасно дребезжит над их затылками.

На этот раз не он подчиняет себе Солдата бессмысленным набором фраз, а Солдат вписывает в него вызубренную сотней лет опыта программу — упрямым, давящим взглядом. Ужас и скорбь — непривычное ощущение для того, кто долгое время свободно ходил по трупам и самостоятельно доставлял домой тела лейтенантов в свинцовых гробах. Агрессия — не то чувство, которому стоит вылезать на поверхность, когда сидишь в маленькой конуре над скалистой Неретвой.
Затягивая в легкие густой, южный воздух, барон смаргивает с лица остатки эмоциональный окраски, коротко смотрит себе под локоть, на встревоженное лицо Джеймса Барнса, приподнимает подбородок и демонстративно-расслабленно тянется пальцами к хрупкой фарфоровой чашке, вертя во рту сущность чужих слов, — военная выправка в памяти окончательно стряхивает с плеч обескураженность, постепенно возвращая способность ясно изъясняться.

To je njegova ugrađena zaštitna funkcija, dragi prijatelju, — вежливо разъясняет барон турку непривычное поведение Солдата, незаметно принюхивается к чашке и отпивает сразу несколько глотков, — в горле будто застревает кость. — Mislim da ste do sada čuli za Kradljivca zastave. Oni koji su od pauэrbrokera ukrali dvadeset ampula super vojničkog seruma. Siguran sam da su Hidra i njeni agenti sada na pola puta do borbe. Samo treba da znam koordinate.

Стрелки на его наручных часах сходятся в одну прямую, указывая влево, — вопреки этой подсказке, Гельмут разворачивает голову вправо, резко выдергивает руку из кожаной перчатки и мягко укладывает ладонь на чужие волосы. Это его немое утверждение: я в порядке, все под контролем. Это их молчаливый диалог, втиснутый в пределы ощущений: спасибо, больше никаких сбоев. Сигарета медленно тлеет в его пальцах. Терпение фальшивого «Альмы» быстро выгорает до фильтра.

Šta te briga, Zemo? Misliš li da ću ti samo dati nagoveštaj? — ритмично стуча ладонью по бедру, будто нарочно раззадоривая выдрессированную хозяйскую псину, он растягивает озлобленную улыбку и стряхивает пепел на пол. — Rekao sam ti: glupo je bilo doći ovamo bez poziva. Hidra ne voli kada neko ulazi u njen posao. Shvataš da ti i tvoj glupi pas nećeš izaći živi odavde. Pa zašto si onda došao?

Показательные, неторопливые, но едва уловимые на чужой коже движения пальцев вдруг прекращаются. Вся его ладонь в одно мгновение будто обретает вес, — становится тяжелой, незаметно давит кончиком на висок. Это его немое предупреждение: приготовься.

Zanima me ova stvar, — по спине барона мгновенно скользит ледяной холодок. Ярость наступает на пятки, сжимается в его груди, как баллончик с ядовитым газом, плавится от жара. Если сдавить слишком сильно — нервы не выдержат, восстановленное самообладание даст слабину. — Hidra me ne zanima. Ponavljam, došao sam da sklopim mirovni sporazum. Ali započeti pregovore pretnjama.., — с мнимым сожалением поджимая губы, он тянет руку к пепельнице, чтобы потушить окурок. — Neverovatno je koliko si gluplji od pravi Alme. Ti si ga ubio, zar ne?

Густой черный всплеск на самом донышке. Чашка почти пуста, но турок умудряется бросить её на стол с такой силой, что остатки кофейной гущи растекаются по столу вдоль осколков, медной дорожкой пробираясь к самому краю. Пистолет, вжимающийся на поясе в поясницу, начинает гореть, — три пули, три трупа, два снайпера с севера и юго-запада, плюс десять минут на побег. Жаль, что сегодня суть их плана не в этом.

Zimniy Soldat, — рука вновь сжимает чужое плечо, — плотно, крепко, с силой. Это его немое напоминание: не убивать, только припугнуть. — V ataku.

Турок, вероятно, догадавшись о своем проигрышном положении, вопит во всю глотку на арабском:
— Убить их! Живо!

+2

8

// предупреждение: хитпарад ужасных и абсолютно неподходящих и несвоевременных саундтреков продолжается.
   немного визуализации из тиктока



наша связь не 5G, а космическая,
я стану твоим героем лирическим,
мы будем вместе любить, как торнадо,
словно так надо, словно так надо.

ты из соседнего подъезда — девочка приличная,
шлю тебе приветы и горю, как спичка, я.



Говард Старк жмет ему руку особым рукопожатием, надавливая большим пальцем на костяшку, и Баки не знает, почему ему, а не Стиву. Может быть, Стив был всегда слишком хорош для участия в тайных организациях, слишком честен. Может быть, на тот момент у них и были вакансии исключительно для людей с военным настоящим и серой моралью.
Через семьдесят пять лет мораль у Джеймса оказывается даже не серой.
В сороковые он успел пройти только через первую ступень посвящения, а потом неловко сорвался с грузового вагона вниз.
Барнс не думал, что братья еще когда-нибудь свяжутся с ним, но в один солнечный день обнаруживает на пороге своей квартиры улыбчивого Маркуса, протягивающего ему руку, чтобы мягко надавить на костяшку. Здравствуйте, я друг — вашего старого друга. Могу я зайти?
Конечно. Ведь братьям не отказывают.

Маркус оказывается действительно филигранным психологом. Джеймс уверен, что он прочел все его досье, и вызнал даже больше, чем доступно. В первый разговор он умудрился не наступить ни на одну из невидимых мин, не надавить ни на один триггер. Опасно предлагать еще не оклемавшейся машине для убийств, которая с трудом сбежала из одной масштабной организации по промывке мозгов, продолжение членства в другой.
— Вы знаете, сержант, мы — могущественны, — Маркус солнечно улыбается, аккуратно устраиваясь на его кухне, смотря снизу — вверх. — Но единственное серьезное условие, которое мы требуем исполнять, — это необходимость тайны. Нас интересуют ваш опыт, ваши навыки и ваш взгляд на вещи. Нас интересуете вы, так же, с философской точки зрения, как улучшенный человек.
Он заправляет золотую прядь себе за ухо, улыбается почти виновато за свои слова, легко пожимает плечами.
— Мы — больше, чем философско-исторический кружок, вы сами это знаете. Но, если вас большее не устраивает, то мы можем ограничиться только разговорами на разнообразные тематики.

— Осталось ли в вас, сержант, то, что мы называем воображением? — Джеймс долго молчит, смотрит в окно. Сеансы с психотерапевтом иногда даются ему легче, чем эти разговоры. Маркус знает, как залезть в душу, и знает, как вести себя так, чтобы Барнс не замолчал окончательно.
— Когда я был Зимним Солдатом, я собирал слова, связанные со льдом.
— Вы были одиноки?
— Нет. Я был один. Одиночество не совсем верное слово. Тогда у меня не было такого понятия.
— Я понимаю. "Одиночество" — это понятие для людей, — Маркус согласно кивает, и Джеймс издает хриплый, отрывистый смешок.
— А кем был я?

Маркус приходит к нему (приходил, до отъезда Джеймса в путешествие по местам боевой славы Гельмута Земо) ненадоедливо, но постоянно. Иногда говорил сам, иногда, наоборот, ненавязчиво заставлял говорить Барнса. Иногда задавал вопросы, а иногда — давал чужим мыслям разворачиваться в любом направлении.
— Масонство, сержант, это не эзотерический кружок, это культура, это тяга к знаниям, это — философия. Мы вам не контракт в армии предлагаем, нас интересуют ваши мысли и ваши интерпретации окружающего мира.
— И вы, Маркус, мой куратор? — Джеймс, наконец, догадывается и усмехается.
— Для вашего прошлого — это плохое слово, разве нет?




пусть, как струны, рвутся нервы, милая,
играй, играй.
пусть никто не знает, где мы.



Солдат скован в действиях. Скован маленьким помещением, но, еще больше, тем, что прикрывает плечом слишком умную заковианскую голову. Он вздергивается резко, стремительно, как собака, которой сказали "фас". Моментально оказывается на ногах. Легким движением переворачивает крошечный столик, рассыпается белоснежный сахар, звенят осколки изящных чашечек и сахарниц. Хрустит под тяжелыми ботинками, сначала стекло, потом — человеческие хрупкие кости.
Зимнему нравится физическая сила. Нравится вдавливать кулак в чужую скуловую кость, нравится, с каким звуком рвутся мягкие ткани, чавкает разбитый нос. Ему не нравится, что Джеймс плотно, властно наматывает поводья на кулак, придерживая. Солдат сильнее Джеймса, Барнс постоянно проебывается, а Солдат всегда сосредоточен, но он подчиняется.
У них же соглашение. Солдату это важно.

— Сука, держите его! — кто-то визжит на турецком, и Зимний методично вбивает обмякающее тело в тяжелую столетнюю дверь. Останавливаться сложно, обычно таких приказов никогда не было. Обычно нужна была чистая, окончательная работа, сейчас приходится не добивать, не пользоваться возможностью сломать шею. Солдат не пользуется ножом, потому что тогда он точно не удержится, и Джеймс будет чудовищно недоволен.
Зимний рычит, сметает крошечную кухоньку, звенит серебряная турка по полу, бьется чайник, высыпаются какие-то чаи, кофе из жестяной банки с надписью Nescafe, белый фартук становится розовым, в нежных кровяных потеках. Он разбивает огромную бутылку с ракией, с красивой грушей внутри, о чью-то голову, и начинает остро пахнуть спиртом.

В один момент Солдат втирает Организатора спиной в угол, закрывая грудью, звучит выстрел, и Зимний не болезненно — скорее раздраженно шипит, ему рвет крышу.
Он выламывает чужую потную руку под неестественным углом, вырывает железными пальцами пистолет, и заталкивает его, прямо через сжатые зубы, в глотку дулом.

Stani, bl'adi, ili ću pucati, — в комнате повисает неестественная тишина. Турок беспомощно булькает под тяжелой рукой Солдата, и Зимний смотрит Земо в глаза, скалится, тяжело дыша, отплевывается розовой слюной себе под ноги. С кожаной куртки капает: ракия, кровь, остатки горячего кофе из турки. — To je tvoj novi bog, suka. Moli mu se.
Турок стекает на колени, дрожит всем своим неприятным, напуганным телом, царапает пальцами пол у ботинок Земо. Солдат облизывает разбитые губы, издает булькающий короткий смешок.

— Jdu prikaza, polkovnik, — и Зимний сука хочет сейчас увидеть его одобрительный взгляд, тень улыбки в уголках губ, согласное: "Умница. А теперь — к ноге". Привычное желание увидеть одобрение от куратора плавится под насмешливым фырканьем Баки, меняет свои свойства под злым, заебанным окриком Джеймса, выковывая первые звенья странной, неуместной привязанности.
Баки нравится Гельмут за то, что он есть.
Солдат по миллиметру привязывается к Гельмуту потому, что он был его куратором. Это даже не симпатия, это слабая попытка заменить привычное давление Гидры чем-то другим.
Джеймс от Гельмута в полном, незамутненном бешенстве. Он почти клянет тот день, когда в его голове возникла отчетливая мысль, что Земо — именно тот, кто им нужен, чтобы разрешить ситуацию.

+2

9

В кабинете психолога так тихо, что всегда отчетливо слышно, как в комнате за стеной несколько солдат подрываются на минах. Отстрелянные гильзы потоком стучат по паркетной доске, и что-то тяжелое, совсем поблизости, с грохотом падает на пол, — наверху кто-то ловко упражняется, стреляя по живым мишеням. За окном слышны рев и крики, — одна мгновенная яркая вспышка прорезает болезненную желтизну заката, и маленький плотный клубок дыма начинает распускаться в воздухе, — а затем вновь наступает тишина. Никто не ничего не видит, никто не замечает шума, будто это пустяк, случайность, которая все равно бы ничего не изменила.

Выжившие в крупных катастрофах на всю жизнь запоминают это затишье. Никто никогда не может точно сказать, сколько оно длилось — минуты или секунды. Застывшие на месте от ужаса, они все обреченно ждут, когда волна чего-то грозного и неоспоримого — раздавит их, разорвет на куски в бахроме вспышек, сожжет струей раскаленного пара или затянет в беснующийся водоворот из бетона, металла и земли.

Неизбежное уже совершилось. Мир давно снял траур по усопшим, остались только голая политика и несколько тысяч искалеченных жизней.

Психолог военного реабилитационного центра достает из плетеной корзины маленький камушек и вкладывает в руку своего подопечного. Он белый, ребристый, как осколок морской раковины, холодный, — Земо бессмысленно вертит его в пальцах и с сожалением поджимает губы. Оглушительная схватка между жизнью и смертью вновь разрывает перепонки, — звуки выстрелов один за одним раздаются за его спиной.
Вот уже второй месяц в его медицинскую карту пытаются вписать субъективную психосоматику — психическую анестезию. Если получится доказать сущность заболевания, подопечного можно будет передать в руки другого специалиста, — движение по цепочке замкнутого цикла продолжится.

Психолог говорит:
— Теперь крепко-крепко сожмите его в руке и скажите мне, что Вы чувствуете, Полковник. На этом этапе нам очень важно понять, нет ли у Вас явных сбоев в работе нервной системы. Чем быстрее мы выявим причину случившегося в Мишкольц, тем скорее сможем проработать источник недуга. Как вы понимаете, я не смогу сделать все это в одиночку. Помогите мне, и я ускорю ваше возвращение к военной службе.

Барон молча качает головой и прислушивается: кто-то за соседней дверью надрывно откашливается и сплевывает.
Настенные часы отбивают семь раз, и всякое понятие согласованности звуков боевых действий в его голове исчезает. Никаких общих тактических операций, — рычаги управления разбиты, сигнализация теряет смысл, колонны Скорпиона разгромлены и поделены на четыре части. Наступает самая главная стадия любой битвы — побоище, всеобщая свалка, когда предвидеть ничего нельзя. Все решает сила, — у Альтрона её хватает на целую армию.
«Не расходиться! Не лезьте вперед! Стрелять на поражение со своей позиции!», — вот единственный приказ, который еще может сгодиться для кромешного ада, в который превратилась война за Заковию.

Камешек в ладони неприятно вжимается в суставы. Вены на шее вздуваются от напряжения.
— Тогда, доктор, разумнее мне будет подать в отставку.

///
Перезаряжай,
Выстрели в спину.

///

Ни один человек, находясь в здравом уме и твердой памяти, не может себе позволить спокойно наблюдать, как на его глазах звонко хрустят и ломаются чужие кости. Барон же, едва затаив дыхание, не мог оторвать взгляда от ужасающей, разрушительной силы, с которой Зимний Солдат подминал под себя хлипкое пространство, как запросто сворачивал чужие глотки и выбивал из живых легких — тягучее кровавое месиво.

Непотушенная сигарета тлела на полу, посреди осколков сервиза, прожигая черную дыру в персидском ковре. Комнату заволокло горячим паром и дымом, — на раскаленной до бела походной конфорке плавился пластик, горел рассыпанный кофе, растекался по дереву кипяток. Воздух сотрясал грохот ударов, механическим лязганьем сверкал хромированный металл, к потолку поднимался глухой, немощный вой. В надвигающемся сумраке закатного солнца на пол один за одним обваливались бесчувственные человеческие тела.

Под пронзительные вопли турка, Земо пригибается к окну, чтобы оглядеться и выявить наиболее открытые точки контратаки. Счет ведется вслух: первая, вторая, третья, — нужно ликвидировать снайпера на башне и вон того откисшего красавца. Приказ «стрелять на поражение», вероятно, к нему еще не поступил.

Плечи вздрагивают, — резкий рывок и спуск затвора на секунду оглушают. В воздухе едко несет гарью, соленым потом и свежей кровью. Финальный аккорд звучит барабанной дробью: остервенелый, хриплый голос сержанта Барнса громогласно сотрясает стены. По спине, вдоль позвоночника, живо проносится холодок.

Сдержанный восторг — не то, что должен испытывать военный в отставке, прошедший сквозь разъедающее чувство неприкрытого страха, посреди огня, порохового тумана и бесчисленных смертей офицеров, подчиняющихся ему. И все-таки Земо твердо фиксирует эту эмоцию в уголках губ, — клеймо открытого одобрения.

— Vol’no, soldat, — приглушенно откликается он, мягко сжимая пальцы на сгибе чужого локтя, разрешая опустить оружие и перевести дыхание. Как куратор, барон показательно наклоняется к своему цепному псу, смело опираясь ладонью на его горячий бок, и в пол голоса добавляет. — Dobro urađeno. Sada proveri ko je ostao napolju i vrati se. I ostavi ga meni za sada.

Такое явление, как сержант Джеймс Барнс, само по себе — невероятно. Сперва это кажется ошибочным доводом. Опозданием — на неделю, месяцы, годы. Отрыв в один шаг. Сплошное необъяснимое обстоятельство — задним числом. Барон долго, с недоверием всматривается в чужую несуществующую жизнь, чтобы найти в ней — изъяны. А в итоге находит — прогрессирующую мораль человека, который даже не знает, кто он такой.

На мгновение думается: «Измученный годами заточения и промывки мозгов, раненный ветеран Второй Мировой наконец-то возвращается домой». Повернуть время вспять или воскресить мертвых — невозможно. Зато можно дать второй шанс тем, кто не успел ощутить жизнь на кончиках пальцев, — сложно найти за что зацепиться в новой действительности. Невозможно спасти от рваного прошлого самого себя.

Dakle, moj dragi prijatelju, — осторожно обходя мешок вывернутого наружу мяса, барон предусмотрительно заводит руки за спину, одной ладонью — под пальто, и наощупь ведет пальцами вдоль рукоятки пистолета, чтобы быть готовым к любым неразумным решениям турка. — Ponavljam svoje jednostavno pitanje. Šta znaš o Kradljivcima zastava? Koliko ih je i gde su sada.

Пока подложный «Альма» что-то жалобно скулит себе под нос, размазывая кровавые сопли по грязному полу, Земо методично тушит окурок, выдергивает электрический шнур из розетки, переворачивает раскаленную, дымящуюся плиту, сквозь весь этот мусор небрежно вытаптывая в сознании одну единственную мысль, — этого подонка придется оставить в живых.

Šta je sa Almom? Zašto si ga ubio? — вытащив из кармана запасную обойму, он проверяет все ли на месте, возвращает руку обратно. Повторно склоняется, всматриваясь в открытые ставни окон, — снайпера больше не видно. — Šta je sa njegovom porodicom? Da li su živi? Govori, inače ću ti slomiti vrat na svom kolenu.

Ярость плещется на краю сознания, будто между гравиевыми обочинами, расходится кривой рябью вдоль вен, — дышать становится тяжелее.
Oni su živi! Oni su živi! Nisam ih dirao, — только и успевает выпалить турок, отплевываясь, в жесте мольбы о пощаде выставляя раскрытую ладонь вперед. — Ubio sam samo Almu. Samo on. Porodicu nismo dirali. Nikog drugog nismo dirali. Molim te idi odavde.

Думается, что крови в этом турке намешано — со всего юго-востока. Медленно втягивая носом горелый воздух, барон почти обессиленно присаживается, поднимает смятую пачку с пола и закуривает. Времени до заката остается в обрез.

+2

10

я — танец дервишей.



ryuichi sakamoto, alva noto -- out of horse
Зимний барахтается в снегу, он слипается под его телом розоватыми комками, и Солдат все пытается перекатиться на колени. Тяжелую куртку он скинул где-то далеко позади себя, избавляясь от лишнего, тянущего к земле, веса.
Ему страшно и холодно.
Ему не должно быть страшно, не должно быть холодно, но он очень давно не слышал голоса куратора — случайно разбил наушник, когда, петляя, уходил от местной милиции. Он был на базе столько времени назад, что его мозгу начинает казаться, что ничего этого и не было вовсе. Что он тут всегда был, всегда есть, всегда будет — в этой ледяной пустыне. Не было ни миссий, ни суетящихся над ним врачей, ни ремонта руки на живую, ни бесконечных папок с печатями "закрыто" и "секретно".
Может, это просто очередной сон в криокамере?

Зимний всхрипывает, пытается опереться остывающей ладонью о слой снега, проваливается по локоть, неуклюже заваливаясь на бок. Моргает. Небо серое и с него сыплется. Солдат смотрит.
Солдат смотрит.
Солдат смотрит.
Ему страшно, как ребенку, он путается в своих мыслях, в своей реальности, он не понимает, что происходит, и где он, и что он, и что он должен делать. Приказов нет, и его самого словно тоже нет.

Откуда-то приходит улыбчивый мелкий, который зовет себя Баки, легко ступает по тонкой ледяной корке на сугробах, не проваливаясь. Он в какой-то старой смешной форме, словно спиздил ее из музея, и аккуратно подоткнутым в карман форменного пальто пустым рукавом вместо левой руки. Зимний все время забывает о нем после очередного обнуления, но всегда не до конца. Всегда что-то остается. Что-то, что оберегает последние важные слова под толстым слоем льда: "Стив", "родина", "отряд". Баки осторожно опускается рядом, приваливаясь теплым боком к нему, доверчиво прикрывает глаза. Он выглядит уставшим, и Солдат почему-то боится спросить — почему.
— Спасибо, что был рядом, — говорит Баки без звука. Солдат хочет кивнуть, но у него есть силы только на то, чтобы согласно моргнуть еще раз. Он слышит, как неторопливо стучит чужое сердце, и медленно проваливается в сонное оцепенение. Его это успокаивает. Просто лежать не так плохо, а со временем становится все теплее. К тому же, он не один: пристроив дурную голову ему на бедро, рядом с ним тихо дремлет Баки, спрятав улыбку в кулак.

Зимний не знает, сколько проходит времени, сколько они так лежат в полном небытие. Через три вечности подряд, он вдруг снова моргает. Он снова один, никакого Баки рядом нет, нет и его следов тоже. Солдат все-таки перекатывается на колени и неловко, неуверенно встает. Он ищет взглядом, куда Баки мог уйти, но вокруг только снег, снег, снег.
Но Баки самостоятельный, об этом Зимний не беспокоится. Если он ушел — он точно знал, куда, он точно знал, что доберется. Что выберется.

Идти еще долго, и форма намертво присыхает к то подживающей, то снова открывающейся от неловкого движения, ране на животе. Зимнего шатает во все стороны.
Жалко, конечно, что Баки ушел. Но хорошо, что вообще приходил.



Солдат за ребрами урчит довольной собакой, разглядев в чужом лице одобрение. В отстраненном взгляде мелькает удовольствие. Организатор плотно, важно — ладонью — опирается о его бок, сам не зная, что завязывает на этом прикосновении их обоюдоострую связь. Отпечаток адреналина после боя, смешанного с болью в плече. Отпечаток похвалы. Разворот на себя, на ощущение прикосновения. Зимний выныривает из боевого режима, послушный легкому касанию пальцев, согласно наклоняет голову.
Джеймса в нем сейчас особенно мало.

Солдат думает, что этот человек ему нравится. Он мог бы стать неплохим куратором, если бы куратором миссии уже не был Джеймс. Он — новенький, не понимает каких-то простых вещей, но он умеет приказывать, умеет хвалить, умеет, скорее всего, и наказывать тоже. Зимний таких уважает: дельных, собранных, умных. Взгляд у Организатора блестит восторгом, а не страхом, и Солдат почти млеет.
Ему нравится, когда его хорошую работу хорошо оценивают.

Зимний помнит, что у них соглашение: они больше не работают на кого-то, кто приказывает. Они теперь работают сами на себя. Это была сложная концепция, которую он пытался принять, вынырнув из Потомака с обморочным телом Человека-с-Моста. Тогда было сложно, если бы не Баки — они бы не вывезли.
Хотелось вернуться обратно, на базу. Там было все понятно, не смотря на обнуления. Хотелось найти Брока. Но Баки требовательно тянул их обоих — зависшего Солдата и еще с трудом соображающего Джеймса — вперед, дальше, дальше, как можно дальше, это ведь единственный шанс, второго не будет, второго никогда не будет.
Я свободен.
Я, мы, может быть — Джеймс Баки Барнс. (Свобода закончилась именем Земо, но сейчас это уже не так важно. Жалко, конечно, что он так и не попробовал те купленные в Румынии сливы, пришлось бесполезно, поспешно делать ноги.)

— Prin'ato, — Солдат кивает. Под его тяжелыми грубыми подошвами хрустит стекло, когда он тяжело идет от Земо — к двери, на ходу комкая в пальцах кусок ткани с чьей-то рубашки, чтобы запихнуть его под продырявленную кожу куртки, затыкая пулевое. Ему сейчас бы тихонько, неспешно снять снайпера одной пулей, но задание все еще звучит как "не убить".
Воздух на крыльце теплый. Вдалеке, где-то внизу, слышатся голоса на разных языках — туристы. Кипит жизнь. В маленьких магазинчиках продают крошечные серебряные турки для кофе. Солдату вдруг остро хочется курить, он осознает это желание, когда тело под его рукой прекращает дергаться и хрипеть, соскальзывая на пол и в обморок от вовремя прерванного удушающего. Зимний глубоко вдыхает.
Зимнему иррационально хорошо. Это напугает потом Джеймса, но сейчас Зимнему хорошо.



— Vse chisto, — Солдат заглядывает внутрь, убеждаясь, что с Организатором все в порядке. — Надо забрать третьего и уходить.

+2

11

В день, когда призывник получает на руки боевую повестку в военкомат, он как будто заходит в огромное здание и запирает за собой на замок. В здании нет окон, нет света, а с годами исчезают и двери. Черт его знает, что там — снаружи: вышел ли новый альбом Mimi, популярны ли в этом сезоне мужские туфли-лодочки, по-прежнему ли женщины красят волосы в белый цвет, что происходит с акциями на мировом фондовом рынке. Пробыв там слишком долго, он непременно начнет забывать, как выглядит самые обычные вещи. Привыкнув к серым стенам, узким койкам и строгому режиму, он обязательно захочет продлить военный контракт, чтобы не остаться в запасе. Вот оно — то, к чему он шел все эти годы: стратегические учения, масштабные операции с личным командным составом, высшая форма доступа к гостайне, горячие точки. Уже через пару лет полевой работы, он забудет, как выглядит его лицо.

Шумно плюхаясь на песок, один из офицеров спрашивает:
— Как думаете, капитан, на Земле когда-нибудь наступит глобальное потепление?

Вечером отряд собирается под холщовым навесом, плотно комкает кители с пятнами оружейного масла, разбрасывает их по песку вместо подушек и усаживается, подобрав под себя колени, чтобы всем солдатам хватило места. Вечером в песчаных дюнах становится зябко: холодный ветер дует с западного побережья, на востоке в низине плещется Иордан, пуще разгоняя воздух с Иудейского плато, — солдаты кутаются в теплые шинели, кипятят чайник на маленькой газовой конфорке и встают в очередь, чтобы заварить чай.

Другой офицер, громко хрустя хлебными палочками, почти нехотя откликается:
— А ты не слушаешь радио, идиот? Ядовитых выбросов в атмосферу скопилось так много, что скоро мы все скиснем под кислотным дождем.
— Заткнись, Марко! Богом клянусь, я тебе врежу, — шипит третий, усаживаясь по-турецки и расстилая перед собой маленькое вафельное полотенце, готовясь тщательно прочистить свой служебный, семимиллиметровый куджир. — Хочешь позаботиться об экологии планеты — не разбрасывай повсюду свои вонючие носки.

Под высоким небом, где каждый звук постепенно тухнет в глухом отражении эха, под сводом черных облаков, за которыми не видно ярких осенних звезд, ритмично отбивая воздух в ладоши и складываясь от смеха практически пополам, все офицеры Скорпиона начинают звонко щебетать.

— Капитан, а вы когда-нибудь видели землетрясение? — выкрикивает кто-то из гомонящей толпы, и шум голосов мгновенно стихает.
— Или лесной пожар? — подхватывает второй.
Третий добавляет:
— Мы слышали, вы были в Кашане в 2003, видели все своими глазами. Кто же на самом деле устроил подрыв?

Офицеры торопливо плескают кипяток себе в кружки, бултыхают в нем одноразовый чайный пакетик и садятся вплотную друг к другу, наспех группируясь в три бесформенные кучи. Тридцать пар глаз сверлят обездвиженную фигуру командира, монотонно заполняющего на коленке отчетный журнал.

— В части давно ходят слухи, — неуверенно начинает один из солдат, передергивая плечами, сминая в руках блестящую, шуршащую обертку от чая, и все, как один, чуть пригибаются вперед, чтобы лучше слышать. — Что вы, капитан — всамделишный, титулованный барон. Что вы, на самом деле, настолько богаты, что можете всю жизнь прожить и не работая вовсе, — во как. Ну, пиздят же, да?

Все показательно охают и делают мысленную заметку: командир и впрямь никогда не рассказывает о себе, — может так положено по Уставу? Может, он — бывший заключенный, прибывший отбывать УДО на общественных работах в военной части? Увы, но версия, где Земо может принадлежать к знатному роду, в отряде как-то сразу не прижилась. С чего тогда ему возиться здесь в грязи с ними?

— Цыц, любопытные варвары! — резко откликается капитан, поднимает руку в воздух и выставляет ладонь, — все вздрагивают от неожиданности. Между средним и указательным пальцем он сжимает острый карандаш, который едва не летит в сторону под сильным рывком. — У вас осталось двадцать минут. Увижу, кто ночью шатается без дела — утром подниму всех на час раньше, и все вместе поскачите дополнительный круг по песку. Помните, что завтра последняя вылазка, а к вечеру выдвигаемся в часть. Всем ясно?

Вытягиваясь в струну — кто сидя, кто стоя, — офицеры прикладывают кончики пальцев к виску и гомонят почти в один голос, хором:
— Так точно, капитан!
— Вольно. Допивайте, грейтесь и на отбой.

Скорпион только-только встает на ноги. Расцветает яркими красками исходного прошлого молодых, резвых душ. Они все еще — комок сырья, необработанный природный ресурс, смесь воды и песка, которому требуется шлифовка, требуется долгое и мучительное перевоплощение. Они все еще готовы бороться за мир, готовы назвать это своим предназначением и первыми броситься в бой, вопреки приказу командира.

Через пять лет, после катастрофы в Заковии, половины из них уже не будет в живых, а те, кто выживет — к тому времени обретут в глазах мутный, болезненный блеск. Они все забудут, что когда-то искренне хотели мира, но всегда будут помнить, что в самом начале солгали себе, заключив плохую сделку с собственной совестью.

///
Мы говорим: война - это не подвиг, это болезнь.
И почему-то все равно хватаемся за оружие, когда она приходит в наш дом.

///

Предполагалось, что в этой миссии не будет жертв. (Альма не любит, когда кто-то посторонний прикасается к его частной собственности. Даже если этот кто-то — его старый друг.)
Предполагалось, что разговор будет неприятным и длинным: «Вот бумаги, никакого обмана. Смотри, здесь все, что тебе нужно. Прости, что запоздал с ответом на восемь лет. У меня были причины, сам знаешь. У меня есть причины, чтобы снова надоедать тебе.» (Альма бы наверняка разорвал конверт, даже не вскрывая, и удовлетворенно сжег бы его остатки в собственной пепельнице. Ну, с чего-то же надо начинать мирный диалог, — это лучше, чем объяснять сержанту, зачем ему драться с тремя бритыми головорезами на подпольной арене, под балканские вопли и хит-парад песен леди Гаги.)

Турок с трудом поднимается на ноги, и барон терпеливо ждет, когда он перестанет шататься, откинет со лба свои растрепанные, сальные патлы, сотрет с подбородка желтую от кофе слюну и поднимет взгляд, чтобы вновь попытаться что-то проскулить.

Рваные вопли и глухой шум за дверью звучат в отдалении, на несколько уровней ниже, — счет идет на минуты, пока сержант Барнс голыми руками разгребает человеческий мусор.
Prenesite moju poruku svom izvoru u HIDRA, — Земо говорит это в пол голоса, практически шепотом, смотрит на турка, не моргая, приоткрывает рот, на секунду задумывается и делает шаг вперед, продолжая. — Reč po reč. Poruka zvuci ovako: «У меня мало времени, но мое предложение в силе. Если графиня хочет встретиться, чтобы обсудить все подробности, я буду ждать её приглашения в Белграде. Через пять дней. Записку с адресом она сможет оставить у портье Эдена.»

Задерживая дыхание, стараясь не дышать носом, чтобы не чувствовать зловонный запах, исходящий от мокрой рубашки турка, он с отвращением поджимает губы, коротко дергает головой и мягко выдыхает почти вплотную к чужому уху:
Gydra wird wiedergeboren.

Свой или чужой — теперь понятия относительные. Старые установки больше не работают, — новой организации требуется яркий клич, и барон заявляет о нем, сидя в клетке, отправляя зашифрованные послания по всему континенту через ничего не подозревающих мирных горожан. В новой системе достаточно уровней защиты, чтобы посторонний потратил на несанкционированное внедрение — весь свой опыт, если ему хватит терпения.

Сверяясь с часами, барон медленно отшагивает назад, достает из-за спины пистолет и звучным щелчком снимает его с предохранителя. Его голос вновь звучит как прежде, в обычной тональности:
Sad ćeš mi reći gde je ova devojka pobegla?

Солнце полностью скрывается за горизонтом, когда сержант Барнс возвращается обратно.
Он — разгоряченный и всклоченный. Зимний Солдат и человек одновременно. Его порывистое дыхание растягивает блестящую кожу на груди при каждом вдохе. Пулевая рана в его боку продолжает кровоточить от резких движений, а он только плотнее прижимает ладонь к выжженной дыре на куртке, будто механически затыкая это отверстие, как трещину на дне стеклянной бутылки.
Он — желанный и пугающий. Жертва и божество одновременно. Его хладнокровие давит под собой несколько десятков тел, не переводя дыхания. Его внутренняя, человеческая злость скалится немым голосом сержанта Барнса, запрещая себе высовывать нос из искусственно возведенной клетки.

Барон пристально смотрит на него, завороженный безумием этой картины. Он помнит, кто такой Зимний Солдат, еще со встречи в Вене. Недавно он познакомился с тем, кто называет себя «Баки». Он испытал на себе слепой гнев и растерянность — измученного, уставшего сержанта Барнса. Он — догадывается, хоть и не сразу; соотносит речь, манеры, характер, даже тембр голоса. Его начинает мучить вопрос: как все три осколка сознания способны мирно существовать внутри такого человека? (Ему интересно: догадывается ли психотерапевт Джеймса Барнса, насколько уникальный экземпляр попал к нему в руки? И с воодушевлением подмечает: вряд ли.)

— Snaiper, — откликается почти ласково, легко кивает в сторону окна по левую руку и указательным жестом тянет пальцы к двери, будто напоминая о необходимости пополнения арсенала. — На сорок градусов от тебя. Крыша желтого здания, через улицу. Smozhesh' ubrat' ego s takogo ugla? Нам как раз в ту сторону.

И тут же спускает курок, — слабый звук выстрела рикошетит вдоль тонких стен. Турок стонет, медленно обваливается на бок, судорожно сжимая ладонями кровоточащую дыру на бедре. Укладывая в карман почти полную пачку сигарет, Земо приглушенно добавляет:
Zaista nemam mnogo vremena.

+2

12

Солдат — Джеймс? — захотел красную кофту.
Это было так странно, что он даже затормозил прямо посередине улицы. В голове еще гудело от падения в Потомак, хотя прошло уже с месяц, наверное. За этот месяц Солдат — Джеймс? — с трудом поддерживал свою жизнеспособность.
Его мозг отчаянно коллапсировал. Часть его хотела вернуться на базу. Найти Брока. Найти Пирса. Найти кого-нибудь, кто знает, что со всем этим (с ним) делать. Там было больно, страшно, но понятно.
В самостоятельной жизни пока больно не было, но и понятного тоже как-то ничего не наблюдалось. Джеймс большую часть времени спал в бывшей конспиративной румынской квартирке Гидры, мало ел, потому что необходимость выбраться в магазин пока его не прельщала. Когда не спал — смотрел телек или слушал радио.
Смотрел в окно.
Он давно столько не отдыхал.

Солдату нравилось, что у него было свое место для сна: матрас, подушка, одеяло. Он мог сидеть в той части квартирки, которая была спальным местом, а мог перебраться туда, где была кухня. Еще он мог точить печенье из шкафчика, Зимнему нравилось печенье. Ему никогда не давали печенья на базе.
Он нашел блокнот на резинке и ручку. Солдат подумал, что он будет тут собирать свою память. Первым делом, он написал на первой странице: "Меня зовут Зимн Джеймс Бьюкенен Барнс".

Баки подсказал ему, что раньше он хотел много разных вещей. Сейчас же ему пришлось перемешать зеленый и черный чай в одной банке, чтобы не зависать каждый раз, что из этого он хочет. Поэтому, когда Солдат захотел красную кофту — не "какую-нибудь", не "что-то, что попадется первым", а к р а с н у ю к о ф т у, это стало для него почти явлением бога.



hey, bitch, we got some пушки (прр, пау)
пау-пау, попал по тушке (ха)
на мне ща две подружки (оу, да)
bitch, я вишу, как молодой Пушкин (у)


Солдат моргает, кажется, еще немного и можно будет услышать, как гудит и коллапсирует процессор в его мозгу. Он чувствует привязанность к этому человеку, который делает вид, что он — его куратор.
Зимнему не хочется его расстраивать, но его приказы становятся невыполнимыми. Ему, если честно, просто хочется опуститься перед ним на колени, чтобы подлезть головой под его спокойную руку. Хочется прижаться щекой к бедру и шумно вздохнуть, втягивая в себя чужой запах. Хочется быть его верной собакой, не разбираться в человеческом мире, осторожно толкнуть Джеймса в криокамеру, чтобы он прекратил биться об лед, чтобы отдохнул. Никаких психотерапевтов, человеческих отношений, попыток понять, как вести себя правильно.

Джеймс появился из-за того, что Зимний вспомнил Человека-с-Моста. А потом Человек-с-Моста исчез. Оставил Джеймса одного в чужом для него мире, в полуразобранном состоянии. Солдат знает, что для Джеймса это было выстрелом в спину. Солдат знает, что Джеймс не вывозит этого говна. Солдат знает, что это из-за него, Солдата. Из-за того, что он существует, из-за того, что он не дает Джеймсу стать тем Баки, которым он когда-то был, Человек-с-Моста и ушел. Разглядел в серых глазах червоточину и остался там, в прошлом.
В том самом прошлом, где Баки сорвался с поезда, где он нуждается в защите и помощи, а никто не приходит. Долго, долго, долго никто не приходит.
"Ты пришел, Солдат," — Зимний на мгновение чувствует звон чужой мальчишечьей улыбки. Баки самый цельный из них троих. Баки выживает, упрямо и уперто, его нахуй ничего не остановит. Для Джеймса Стив — разрешение на собственное существование. Для Баки Стив — важный человек. Просто важный человек, чей уход можно переварить, принять и не простить. Солдату хочется попросить Организатора быть ему куратором, но он не может так поступить с Баки.
Еще немного, и у Зимнего пойдет дым из ушей.
"Все просто, Солдат, приказы куратора — приоритетны".

— Ответ отрицательный, полковник. Приказ куратора: "Не убивать". Приказы куратора приоритетны, — Солдат наклоняет голову, словно извиняясь за непослушание.
Куратор из Джеймса, если честно, отвратительный. Он знает все об этом, "от" и "до", но ему просто сложно командовать Солдатом. Если бы на месте Джеймса был кто-то другой, Зимний бы уже подобрался к нему со спины и подстроил несчастный случай.
Но наладить контакт с Джеймсом Солдату — важно. Он старается. И Барнс старается. Солдату этого достаточно.
Зимний прищуривается, выглядывая снайпера, прижимает ладонь к горячему мокрому боку, не обращая внимания на боль. Он становится близко к полковнику, словно все еще прикрывая его от шальной пули своим телом. Теплое тело Организатора греет его протез даже через рукав куртки.
— Зайду ему со спины, нейтрализую. Через две минуты можешь выходить, я найду тебя на улице. Не забудь: надо забрать Третьего. Приказ куратора: "Вывести всех".

Этот полковник, с этим его ужасным русским, Солдату нравится, но доверие Джеймса, то, что он разрешил ему сегодня быть, доверил выполнение своих правил — это разливается в груди чем-то, что  нормальный человек мог описать, как радость.
Зайти со спины, бесшумно ступая по черепице, перехватить рукой за горло. Тело в руках бьется, и Зимнему очень хочется свернуть незнакомому мужику голову, но он честно разжимает пальцы, когда снайпер теряет сознание. Рассматривает чужую винтовку. Солдат любит оружие, но эта — чудовищная бесполезная дрянь, удивительно только, что еще стреляет.

Солдат бесшумно спрыгивает прямо на улицу, по левую руку от Организатора, пользуясь темнотой, чтобы не распугать половину города.
— Чисто, — в голосе у Зимнего урчит удовольствие. Ему нравится чувствовать себя сильным. Ему нравится видеть улыбку похвалы на лице полковника. Ему нравится ловить отблески одобрения куратора в своей голове. Джеймс не в восторге от ситуации, но он испытывает благодарность за оправданное доверие. Солдат чувствует себя счастливым. — Хочу курить. У тебя есть пачка.
Зимний указывает взглядом на чужой карман и, лишенный чувства смущения, разглядывает. Он знает такой тип: разведка. Внешне обманчиво беззащитные — такие самые стремные. У Солдата во взгляде уважение. Брок таких не очень любил. Броку нравились потасовки лоб в лоб, а не "закулисное выебывание". Зимний помнит, как полковник спокойно, неторопливо зачитывал слово за словом — код. Он знал, что Джеймс бы его разорвал, если бы успел выбраться, а Организатор просто смотрел, не было видно, чтобы он боялся.

— Я помог тебе. Помоги мне, — Солдат знает, что у людей так принято. Не приказы, а услуга — за услугу. Это сложная для него концепция, но он наблюдал за Страйком, он наблюдал, как Рамлоу прикрывал своих людей перед начальством, он наблюдал за отношениями между Джеймсом и Сэмом. В конце концов, ему объяснял Баки. В конце концов, полковник ему не куратор, хотя Зимнему бы хотелось. Это было бы просто. Жить было бы просто. Полковник просто говорил бы, чего ему нужно, и Зимний исполнял.
Солдата будоражит эта мысль, но Баки строго сказал ему, когда тащил из Потомака, дальше, дальше, дальше от базы Гидры, что теперь он не должен никому подчиняться.
Тяжело.

— Мне нужно тридцать минут времени и бутылка водки. Вытащить пулю и... — над следующей концепцией Зимний задумывается. Он сам не очень понимает, как это объяснить. Еще он знает, что это был Джеймсов секрет. Который проебался еще на Баки, так что, наверное, это больше не секрет. — ... я должен сделать шаг назад. Понимаешь? Чтобы был Джеймс. Сильная эмоциональная нагрузка сегодня. Много триггеров. Он будет дезориентирован и беспомощен. Нужно минут пятнадцать для стабилизации. Безопасное место. Я прикрыл тебя. Ты прикроешь его. Справедливо? Третий не должен знать. Не поймет.
Солдат окончательно устает пытаться что-то объяснить, слова падают тяжелыми бесполезными камешками, и он просто заглядывает в чужое лицо, осторожно, чтобы не заставить отшатнуться, тянет живую руку к рукаву чужого пальто, прикасаясь только кончиками пальцев. Он не знает, что имеет этим ввиду, но что-то точно имеет. Понятие справедливости — это что-то для него новое. Понятие просьбы — тоже. Он был очень давно без обнулений. Он был очень давно в компании Джеймса и Баки.
Солдат меняется. Пытается. Это то, чего от него ждет Баки.

У полковника внимательные медовые глаза, и Зимний думает, как хорошо, когда они теплеют от того, что он, Зимний, все сделал правильно. Ему хочется это как-то выразить, но он не умеет. Поэтому просто тяжело вопросительно смотрит.

+2

13

Солдат отрицательно мотает головой и распахивает входную дверь, — снаружи прохладно, не так веет гарью и чужим, застоялым потом. Последняя, светло-розовая полоска неба равномерно темнеет, быстро скрываясь за горизонтом. Долгой же выдалась дорога домой, — скоро будет девять с половиной лет со дня похорон.

Земо улыбается сквозь оскал, наблюдая, как сержант отказывается исполнять приказ, — поразительное самообладание. Снаружи тянет сыростью и речной тиной, — под ними скалистое дно Неретвы. Вдоль улиц старого города равномерно загораются фонари, подсвечивая сотни рукописных вывесок на дверях сувенирных лавок — «закрыто». Расписные стены с проклятиями в адрес миротворцев блестят желтовато-красным на полуразрушенных домах-памятниках: со дня перемирия прошло всего двадцать семь лет. Вот она — долгая дорога домой, сквозь пыль и песок, в темноте, наощупь, — если не сегодня, то обязательно в какую-нибудь другую ночь. Вот он — первый шаг к прошлому, помилование и разрешение на существование, — память циклично замыливает по крошечному клочку в год. (Что бы мы не делали, мы, рано или поздно, забудем чужие лица, когда-то принадлежавшие нашим родным.)

— Приказы куратора — приоритетны, — согласно повторяет барон и легко кивает, коротко всматриваясь в чужие поведенческие особенности, — ему любопытно понять, как много в этом ответе «зимнего», и как хорошо сержант умеет им управлять. — Передай ему, что третий в безопасности, подберем его позже. Мне нужно еще несколько минут.

Это мгновение — почти знамение. В нем завязывается гораздо больше, чем просто набор слов, активирующих механизм управления — «желание-ржавый-семнадцать»; в нем рождается слабое, хрупкое, еще бесформенное, но уже теплеющее чувство близости. Оно записывается прямо поверх долгого черного траура, на крошечных, заброшенных могилах бесчисленных жертв ГИДРЫ. Оно переписывает десятки авиакатастроф, взрывов тюремных кордонов и сотни газетных заголовков с призывом к межэтнической ненависти. Оно осторожно затирает ту часть, где Человек-с-Моста бормочет невнятное «Баки», чтобы исчезнуть уже через несколько лет; оно неторопливо сдавливает ласковый, мертвый голос, требовательно шепчущий в ухо день изо дня — «Гельмут, пора вставать».

Вопреки всему, это мгновение, где каждое сердце продолжается биться, — сержант Барнс полностью справился с заданием.
(Барона почти разрывает изнутри от восхищения и замешательства одновременно. Ему, по привычке, хочется ликвидировать цель с наименьшим уроном, но он теряется в хаосе чужого сознания, — в настоящей боли, раздробленности, чувстве вины и ненависти к самому себе. В его голове возникает гложущая эмоция — сострадание, которая уже совсем скоро превратится в нечто более сложное; что-то, что пока можно описать словом «понимание».)

Здесь, в крошечном деревянном домике, пристроенном к старой часовой башне, каждый сантиметр — алтарь, место казни столетий. Сюда приводили людей, скрученных для принесения жертвы, и зажигали свечи, — подошвы ботинок липнут к разлитой кофейной гуще, растекаясь вдоль ковра. Раскинувшись руками и ногами, сотни заплесневелых пятен стонут голосом турка, остервенело сжимающего в ладони кровоточащую дыру на бедре.
Растопырив пальцы вдоль рукояти пистолета, Земо мягко водит кончиком вдоль ребристого узора, изучает его, откладывает куда-то в памяти, как славянский алфавит, — однажды, ему удастся зачитать шифр полностью, без запинки. Все алтари и виселицы ГИДРЫ, разбросанные по миру, крепко-накрепко связаны между собой серыми нитями паутины. Нужно лишь отыскать эпицентр, терпеливо собирая одну за одной.

Devojka se krije u Rigi, u siromašnoj četvrti Jaunolaine, — хрипло отзывается турок, копаясь во внутренних карманах пиджака, и настороженно оглядывается по сторонам в поисках фигуры солдата. Нащупав маленький сверток, напоминающий срочную телеграмму, он с трудом тянет руку, чтобы вложить его в чужую ладонь. — Мне передали, что вчера она пересекла границу с Литвой, так что это точная информация. Мы уже несколько недель следим за ней.

Кровь из-под чужой ладони капает на пол с двух сторон, — прошла навылет. В плечо вдруг бьет боль, словно разрядом тока, — это не выстрел, но явно задет нерв. Кажется, будто старая травма дает о себе знать. Барон раздраженно отстегивает пряжку часов и затягивает ремешок на запястье — гораздо туже, словно жгут, — уже через пол минуты пальцы на его руке начинают слегка синеть на темно-красном фоне турецкого ковра. (Боль начинает сходить, остается лишь легкое жжение на сгибе локтя.)
То сжимая, то разжимая пальцы правой руки в кулак, он говорит:
Vratiću se do kraja meseca. Nadam se da ćete za kratko vreme preneti moju poruku. U suprotnom, neko drugi može uskoro postati Alma. Jasno je?

Izađi, — цедит турок сквозь зубы и зажимает рану полой рубашки. Кровь быстро проступает сквозь желтую ткань.

///
Если бы ошибки прошлого можно было исправить,
мы бы прожили не свою жизнь.

///

Сейчас уже нет никакого смысла в том, чтобы совершать громкий переворот и вступать в открытую войну с новой местной властью. Если новый Альма пойдет на сделку в рамках сотрудничества с ГИДРОЙ, он может оказаться крайне полезен ближайшие пару лет. Это все равно, что рубить под собой хлипкий плот, на котором оказался после кораблекрушения, — никто не знает, когда на горизонте маякнет крупный огонек. (Это все равно, что заключать очередную сделку с совестью, — Земо пока с трудом представляет, как сможет смотреть в глаза выжившей семье друга. Он принимает это решение, исходя из здравого смысла. Он сохраняет предельное хладнокровие, даже если это противоречит разрывающим его изнутри эмоциям, — ему хочется выдавить жизнь голыми руками из этой продажной, лицемерной суки.)

Барон слышит чужие, тяжелые шаги вдоль каменного выступа еще до прыжка. (Он будто чувствует присутствие солдата за своей спиной — нутром. А может быть все дело в военной привычке, которую у врачей принято называть паранойей.) Пальцы интуитивно, сильнее сжимают пистолет в кармане пальто и вслепую нащупывают курок.
В темноте все города мира — одинаковые. Меняется только «слепая зона», которую сложно отследить впопыхах.

Сохраняя на лице сдержанную улыбку и вслушиваясь в резонирующий рассуждениями голос, он мягко вкладывает в чужую ладонь пачку сигарет, осторожно поддевает пальцами рукав кожаной куртки и тянет вперед — вдоль мощеной камнями набережной, — им лучше покинуть город до полуночи, пока Альме не пришло в голову натравить на них кого-нибудь из своих псов. Если все сложится, завтра к утру они уже будут в Риге.

Сержант Барнс — какой-то непостижимый бастион здравого смысла и искренней честности, — словно белый мазок краски на грязном полотне современного импрессионизма. Он — совершенство, — насильно подчиненное, брошенное на колени и вымазанное густой кровью, будто распластанная жертва на алтаре перед забоем. Он — открытая, кровоточащая рана человеческого сознания, но абсолютно неуместная, недоступная для современного общества. Он — точно обиженный на весь мир ребенок, забытый когда-то на перроне, — бьет первым, не разбираясь, стоит только протянуть раскрытую ладонь.

Земо догадывается, хоть и не сразу: внутри этой прочной, металлической конструкции — ржавый, изношенный механизм. Стоит только дотронуться, и выломанные шестеренки пронзительно взвизгнут, затрещат, сожмутся; плотная, массивная оболочка тут же разойдется по швам. Внутри во весь голос защебечут три имени, перекрикивая друг друга, лишь бы заполучить контроль, — засыпай. (Темные пятна под веками, — бесконечные кошмары, в которых Джеймс Барнс еще больше теряет контроль. Теперь он учится убивать во сне.) Ему кажется, что, создав «мертвый эфир» вокруг себя, он защитит человечество от собственного существования.

— Да, я понимаю.., — плавно останавливаясь прямо посреди дороги и выставляя в сторону ладонь, чтобы задержать спутника, барон задумчиво вглядывается в серые вывески домов, магазинов, общественных остановок. — Не волнуйся, я подожду. Столько, сколько будет нужно. Сэм в безопасности, и наша самая большая проблема — чтобы он не потерялся здесь.
В памяти всплывает, что стало с человеком, который назвался «Баки», когда сержант сумел вернуть себе контроль, — прислушиваясь к чужому голосу, он почти невесомо укладывает ладонь в перчатке на его плечо, чуть выше локтя, указывает на противоположную сторону дороги, к вывеске «Мотель «София». Почасовая оплата», и почти рассеянно пожимает плечами.

— Полагаю, Джеймс будет не в восторге увидеть меня сразу после возвращения, — отсчитывая купюры у администраторской стойки, барон с сожалением поджимает губы и сует остатки пачки обратно в карман. «Он будет в ярости», — добавляет немо, с тенью улыбки, — так, чтобы эту несущественную заметку никто не смог расшифровать. — Я подожду его здесь. Время у нас есть. Даже на одну чашечку кофе и десерт.

Повременив, он подается вперед и говорит ему шепотом прямо в ухо, на мгновение сдерживая чужой порыв удалиться наверх:
Прекрасно исполнено, солдат.

Администратор косится на их фигуры, роясь в ящичке с ключами для номеров. «Сто первый. Вам туда», — сухо выпаливает, указывая рукой на лестницу по левую руку.
Molim jednu kafu i dva parčeta baklave, — добавляет, смягчаясь в тоне, и кладет свернутую купюру на край стола.

В местных тавернах не принято говорить «американо» или «эспрессо». Когда ты заказываешь кофе, тебе наверняка принесут черный, выдержанный на огне в турке, с несколькими специями — на вкус хозяина. Тяжело, наверное, пришлось бы туристам из крупных городов мира, привыкшим к своей исключительности за счет выбора кофе в Старбаксе, — скажи местному «мне, пожалуйста, латте с карамельным соусом и маршмеллоу», и каждый босниец схватился бы за палку, приняв это выражение за оскорбление.

Сбрасывая с плеч пальто и усаживаясь в мягкое кресло с потертой спинкой, барон думает: со временем все люди в мире становятся твоими врагами. Это не обязательно путь, который ты выбирал сам, но ты должен прийти к его пониманию. Каждое новое убийство, каждая разожженная война — отделяют тебя от него. В конечном итоге, ты убеждаешься, что весь мир — против тебя, и твое существование становится обременительным. Если не сопротивляться, однажды ты решишь, что этот мир должен убить тебя, и подставляешься. Это теперь кажется чем-то естественным, как ясное небо или выхлопной газ.

///
По ночам нам гораздо страшнее, чем детям.
///

Pukovniče, probudite se! Oni su mrtvi! Imamo «alfa» nalog: povlačenje!
Черный дым клубился над их головами, словно подвешенная звериная ловушка из чистого бархата. Целый отряд венгров с автоматами растянулся огромной дугой вокруг сломанного склада, где несколько недель пытали плененных солдат. Один ракетный удар, и двадцать человек за несколько секунд сровняют с землей.

Momci, mora te napred! Zauzmite poziciju! Spremite se na moju komandu!
Мертвенно-бледные лучи фонарей-прожекторов, вырываясь из темноты, суетливо шарились вдоль полуразрушенных стен, обшаривая то один, то другой угол, исследуя какой-нибудь проплывающий островок тумана. Если какой-нибудь офицер выглядывал из-за баррикады, вновь начинали мерцать огни, отражаясь оранжевым заревом в небе, — стреляли на поражение, не разбираясь, кто встал на прицеле.

«Kasno, ne ostaviti», — последнее, что помнит Земо, прежде чем раздался оглушительный взрыв.

+2

14

и хочется скулить
и нечего искать
снится снегопад

сердце нараспашку
затянет руки кабельная стяжка
никто не мог подумать, что так страшно
бывает наяву



Стив никогда не курил.
Сначала — закурил бы и закончился на первом вздохе, даже Баки бы не откачал. А потом просто по привычке, видимо.
Брок курил постоянно.
Его куртка пахла табаком, его пальцы, которыми он раздраженно расстегивает миллион застежек на форме Солдата, пахнут табаком:
— Не отключайся блядь, уебан, ало, слышишь меня? Говори со мной. Это блядь приказ, — он ругается себе под нос на итальянском, обжигает язычком пламени зажигалки пинцет из аптечки. Зимний рухнул ему под ноги, как только добрался и отрапортовал о выполненной миссии.
— Что говорить? Я же ничего не помню, — Солдат с трудом моргает, пытается сфокусироваться на лице куратора, все еще идет снег. Но непонятно, снаружи Зимнего или внутри. Он вдруг начинает смеяться. Рамлоу удивленно моргает, витиевато шлет его нахуй, даже не тянется за шокером. У Солдата слишком давно не было обнулений, его сознание коллапсирует. Лицо Брока размывается, меняется на лицо предыдущего куратора, потом на другое, другое, другое. Сколько их было? Сколько времени прошло?
Времени — с чего?
Откуда он здесь? И почему?
Не за что уцепиться, только за куратора. Абсолютная стерильная пустота.
Брок стоит на коленях в снегу, рядом раскрытая аптечка, он пытается вытащить пулю, а Барнс сжимает металлические пальцы на его запястье:
— Убей меня, командир, — ему кажется, что в лице Брока что-то на секунду меняется, но Зимний не уверен, что понимает, что именно. Он устал.
— Не могу, — Барнс понятливо кивает, послушно разжимает пальцы. Он не злится: Брок думает о себе и о своей команде, это понятно. — Прости.
Солдат вздрагивает. Перед ним не извинялись лет семьдесят.

Баки тоже не курил — банально не было денег. Все уходило либо на сестер, либо на вечно сопливого Стива.
Солдат курил где-то в маленьком городке в Сибири. Там все курили, и для всех почему-то было нормально давать ему сигареты. И ему нравится, что от Полковника пахнет табаком. Не так, как от Брока, а ненавязчиво, едва заметной второй нотой парфюма. Ему хочется задать несколько своих вопросов, но времени на это нет.
Зимнему хочется быть его собакой. Быть за левым плечом или у левого колена, чутко отслеживать чужое настроение. Он вдруг думает, что Полковник бы его тоже не убил, там, в снегу, в ответ на слабую от потери крови просьбу. Он бы забрал его себе, как служебную овчарку. Спизженную служебную овчарку.
Солдат думает, что, если у Джеймса ничего не выгорит, он сможет, наверное, вернуться к этому человеку. Он бы сделал это прямо сейчас, отдал бы ему свою верность в обмен на удовлетворенный довольный взгляд. Но Зимний не может, он не может нарушить договор, который заключил сам с собой. Это очень важно. Баки объяснил, что основа их стабильности — следовать их личным договорам.
Полковник задерживает его, всего на мгновение, задерживает своей похвалой, и у Солдата в груди растекается предательское тепло, заходится пульс и зрачки растекаются во всю радужку. Зимний неловко, неуклюже касается металлическими пальцами чужого локтя. Он не знает слово "спасибо", потому что таким, как он, благодарить некого и не за что.
Ему хочется коротко лизнуть чужую ладонь и продемонстрировать беззащитную шею и пустые руки.

— Водки, — администратор неприязненно жмет губы, тянется за стаканом, но Зимний просто показывает пальцем на бутылку.
На сегодня с него достаточно слов, они у него все уже вышли.
Джеймс вполне мог вытащить пулю самостоятельно, но Солдат знает, что он будет долго возиться, включится непривычный отклик тела — начнут трястись руки, поднимется пульс. Слишком много времени.
В номере Зимний стягивает куртку, футболку, заливает рану и живую руку алкоголем, в который раз отстраненно жалея, что его самого водка не берет. Лезет пальцами, пытаясь нащупать пулю. Возится долго, не из-за боли — неудобно подцепить. Хорошо было бы, если бы Полковник пошел вместе с ним, он бы помог.
Но.
Это уже точно излишне.



Джеймс моргает, мучительно долго пытаясь сфокусироваться на потолке. У него болит наскоро перебинтованное куском простыни плечо, и он кладет прохладную металлическую ладонь на свой горящий лоб.
Память в нем, память никуда не делась, Барнс просто держит ее на расстоянии вытянутой руки, давая себе время прийти в себя, вдохнуть, выдохнуть, снова неторопливо попытаться обжиться в собственном теле. Холод медленно отступает, сворачивается где-то под сердцем успокоительной тяжестью.
В голове почему-то всплывает улыбающееся лицо Земо, его запах: табака, вишни, горьковатого парфюма, пороха. Осаживается под языком вязкой слюной. Джеймс сглатывает, позволяя себе постепенно принимать память обратно.
Солдат вопросительно хмурится на подскакивающий пульс, и Баки смешливо прижимает палец к губам: "Это он злится на полковника, не на тебя". Джеймс думает, что Солдат справился великолепно, и даже через раскручивающуюся спираль злости, иррационального страха и сдавленной паники, он чувствует благодарность и гордость.
Он резко вскакивает, кидаясь в ванную, его долго основательно выворачивает. Джеймсу очень страшно.



— Где Сэм? — Барнс не отказывает себе в удовольствии как следует грохнуть дверью. Он придерживает металлическими пальцами живую руку, чтобы не дернуть ей, не потревожить рану.
В его движениях нет спокойной уверенности Зимнего: Джеймс сука на нервах и у него почти не осталось сил. Он думает, какая же барон — хитровыебанная дрянь. Как же блядь ему везде надо сунуть свой нос. Поковыряться во всем, что его не касается. Он думает, нахуя, вот нахуя он его вытащил, сидел бы в своей чертовой немецкой тюрьме, и всем было бы легче. Он думает, что психотерапевт не рекомендовала срывать на остальных людях свое дурное настроение, но не пойти бы и ей, что ли, нахуй?

— Земо, если ты хоть словом, хоть блядь половиной звука кому-нибудь намекнешь на то, что со мной происходит, Сэму или кому-то еще, — Баки сам не замечает, как оказывается почти вплотную, наклоняясь, рычит в лицо, почти касаясь носом носа, — я тебе позвоночник вытащу через такие сука места, о существовании которых ты у себя не подозревал. Ты меня ясно понял?



Солдат потихоньку освоился.
Привык к своей крошечной квартирке, начал выходить на улицу. Желания возвращались очень тяжело. Иногда во рту появлялся вкус, и Барнс долго вспоминал, что это. Потом шел в магазин и покупал себе. Шоколад, апельсины, гречка, пиво, соленые крекеры, кофе, pastilles Valda, мясные консервы, яблоки в карамели, сливы.
Память не возвращалась, вспыхивали какие-то размытые образы, но ничего особенного. Барнс решил, что пока об этом сильно беспокоиться не будет. Будет собирать информацию, будет тихонько жить в этой квартире, без чьих-либо приказов. Остальное пока не так важно.

Возможно, он смог бы начать все с начала, пусть и без памяти. Потихоньку, с трудом встроиться в румынское общество, стать своим. Найти обычную работу. Начать общаться с людьми. Научиться жить для себя.
Но Гельмут Земо решил все по-другому. И Джеймс чудовищно блядь зол за это.

+2


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » в мое время все дороги вели в трясину