как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » АЛЬТЕРНАТИВНОЕ » латай меня на бой


латай меня на бой

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

https://forumupload.ru/uploads/0015/e5/b7/3460/414000.jpg
heike & helmut zemo, она увидела меня – и замерла на мгновение. я бессознательно сделал шаг вперед – она заглянула мне в глаза, взяла за руку и сказала своим красивым голосом: «идем домой». я был словно околдован и шел, не сознавая, что иду. внезапно у меня все поплыло перед глазами. что-то очень сильное стеснило мне сердце, что-то безымянное переполнило грудь, что-то невыразимое захлестнуло душу, я судорожно сжал руки, поднял голову, я одновременно рыдал, кричал, шептал: «я дома!» – и, шатаясь, переступил порог.©

[icon]https://38.media.tumblr.com/401779d78e22f0145908d361cfe42274/tumblr_n1l2j9sNDa1tq3ebzo1_500.gif[/icon][lz]враспашку — сердце почти что снаружи — себя открываю и солнцу и луже.[/lz][ank]<a href="ссылка">ГЕЛЬМУТ ЗЕМО, 29</a>[/ank]

+1

2

я — воскресение и жизнь. тот, кто верит в Меня, если и умрет — оживет,
а кто живет и верит в Меня, тот никогда не умрет.
ты этому веришь?

                                   от Иоанна, глава 11.




Иногда я, потерявшись в разрозненной веренице дней, думаю: "Что сейчас с Хайке? Где она и как себя чувствует?" А потом резко, ледяным вздохом, вспоминаю, что с Хайке — ничего, что она мертва. Ее тонкие холодные руки лежат на бескровной груди, она сонно откинулась в самом лучшем и изящном гробу, который могли сделать в Сербии. Она замолчала и больше не смеется.
Сегодня я помогаю ей выбраться. Протягиваю к ней металлические пальцы, чтобы Хайке было сподручнее опереться на мою руку, и черчу ей на лбу тетраграмматон из своих личных букв. Я заговариваю ее ласково, как больного ребенка, потому что иногда она, ее нежная, переливчатая тень в памяти Земо, кажется мне важнее всех прочих его внутренних образов.
Я вдыхаю ей в вены — ледяной зимний ветер, и она открывает глаза.

Иногда мне кажется, что я помню ее маленькой. Она жила тогда с ним по соседству. Непоседливая, невыносимая девчонка. Хайке всегда была первой, самой шумной, самой быстрой, самой извалявшейся в грязи.
Когда она орала на всю улицу: "Гельмут, выходи," — ее маленькие, требовательные легкие прогоняли через себя, казалось, весь воздух Заковии в один глоток. Когда ей хотелось его внимания, она тащила будущего барона в страшные места, вроде ведьминого пруда или заброшенного дома, или подкладывала ему в постель холодных живых лягушек семь дней подряд.
У нее постоянно были разбиты либо коленки, либо нос, и лохматая грива золотых волос маревом подрагивала на солнце.
Хайке всегда умела жить. Когда ее семья решила переехать обратно в Зальцбург, она зашла к Земо, непривычно серьезная, но привычно упрямая:
— Когда я стану взрослая, я вернусь. И ты должен меня дождаться, иначе... — она провела тогда большим пальцем по шее, думаю, это мало походило на просьбу. Скорее — на требование. Я боюсь представить, что было бы с Земо, не дождись он ее.

Я вывожу ее, босоногую и прекрасную, на кладбищенскую мокрую землю, и она на меня смотрит разорванными по весне, полноводьем, льдинами, ледяными горными ручьями, вскрывающейся Невой. Я сам люблю ее, люблю отзвук ее мыслей — в чужих словах, ее художественный вкус — в чужом выборе картин, ее книги — на полке в моей комнате. Я знаю ее почерк, потому что я часто закладываю пальцем те страницы, которые закладывала она, пока искала карандаш для пометок. Я знаю, как она пахнет. Я заговариваю древние буквы на ее лбу, и она остро улыбается, даже сквозь ледяное окошко смерти. Иногда мне кажется, что она бы поняла меня.
Поняла бы меня во многом.
И в первую очередь, конечно, в моем отношении к Земо.




Иногда Гельмута нет сутками. Хайке уже привыкла, потому что ей определенно есть чем заняться. Муж всегда возвращается, пытаясь бесшумно скользнуть в ванную, чтобы смыть с рук ложь, смерть и страшные государственные секреты, а ее это только веселит.
Ей всегда хочется сказать что-то вроде "я знала, дурачок, что выхожу не за пастыря". Но все как-то не к месту, да не к месту. А потом все как-то завертелось, да и что уж там.
Хайке нравится ловить его на пороге, торопливо втираться в расстегнутый форменный китель или между пуговиц военной куртки, вдыхая его усталость. Она расстегивает массивную пряжку его ремня и говорит: "У тебя пять часов на сон, жизнь слишком коротка, дорогой, чтобы ты дрых без задних ног сутками," — и будит его, конечно, через четыре сорок пять. Она захлебывается, энергично жестикулируя, пока он пытается в принципе сообразить, где он и как его зовут. А Хайке уже прижимается лбом к его сонному лбу, напирает: "В с т а в а й. Срочно. В с т а в а й".

Хайке торопится жить, быть везде, посмотреть — все. Возможно, она что-то знает, возможно, она слышит, как в ее собственном, коротком, ярком сне, кто-то шепчет ледяными губами какие-то русские слова. Она убеждает Гельмута, что ей снится черный человек с белой рукой, в окружении красных звезд. Один раз она все-таки запоминает этот рубленный набор звуков, отдаленно похожий на сербский, складывает их в словаре — в слова: "Надо торопиться, Хайке, времени не так много".
И она торопится, не суетливо — весело, жадно. Она работает — как не в себя, успевает заниматься живописью, читает, она втягивает Гельмута — в это утонченное, яркое общество. И на все те отпуска, которые он планирует провести спокойно, в родовом поместье, она берет билеты на двоих в другие страны. Показывает ему картины. Показывает ему жизнь. Война — это не все, есть что-то выше, что-то больше, что-то важнее. Она в каждом городе оставляет крошечную частичку своего сердца, словно пытаясь таким образом задержаться в этом мире на вечность.
Иногда ей хочется орать, как прекрасно, больно, радостно, важно — жить.



— Гельмут, — она громко шепчет, настойчиво распахивая шторы. Земо вернулся ночью, и, видимо, был настолько уставшим, что завалился спать на изящный, обитый синим бархатом, диван в гостиной прямо в форме.
Она на пробу кидает в мужа смятую быстрой рукой кружевную салфетку. Со временем, его военные рефлексы обострились, и подкрадываться к нему, особенно спросонья, стало делом не таким веселым, как в детстве.
Хайке достает карманные часы и сверяется. Она решает, что, если Гельмут не откроет глаза через три минуты, она пойдет в кабинет за водостойким маркером, и нарисует ему на лице усы. Или еще что похлеще.
— Гельмут, хватит спать, — она шепчет еще громче. Ее распирает от необходимости выдернуть Земо обратно в этот мир, впечатать его в невыносимую яркость жизни. Она качается на носках, а потом торопливо срывается в кухню, сделать им обоим по чашечке кофе. Хайке может поджечь даже воду, и ее кофе на вкус похож — на нефтеотходы, но ее ничего не смущает.
— ГЕЛЬМУТ.

[nick]Heike Zemo[/nick][status]встань, лазарь.[/status][icon]https://64.media.tumblr.com/663d84a947da629f127df5cfa3844741/74a7a88b4bf5e6c8-af/s500x750/d6c8850ca8ec8f695d39a72c37d8167e651dd517.gifv[/icon][lz]› человек, архитектор;<br> › заковия;<br> › гельмут, хватит спать.[/lz][ank]<a href="ссылка">хайке земо, 30</a>[/ank]

+2

3

///
под серыми соснами — дом на снос.
на свалке — полированный белый ларь.
что это? прилавок? или алтарь?

///

О чем я думаю?
Глядя на свой форменный китель с пристяжными капитанскими погонами, я задаюсь вопросом: солдат, который первым бросается в бой — что он чувствует?

Власть над моментом? Убежденность в своей правоте? Мятежность духа?
Поразительно, что природа наделила человека богатым воображением и способностью к самообольщению, чтобы ему было легче приноровиться выживать. Опыт, в лучшем случае, лишь преломляет действительность, — даже самые дорогие наши мечты омрачаются непреодолимыми обстоятельствами, с которыми мы, так или иначе, сталкиваемся. Уверенность — изнашивается, потому что постепенно мы начинаем видеть масштабы тех невероятных сил, с которыми однажды вступили в битву. То, что казалось нам когда-то делом всей жизни, может превратиться в тяжкое бремя, особенно, под влиянием въевшейся привычки или бескомпромиссных суждений.

Я вижу на выглаженных рукавах два крохотных пятнышка. Наверное, их капнули сегодня, когда жарили два тоста и яичницу на завтрак. Не знаю, зачем я вешаю свою форму так близко к кухне. Быть может мне хочется, чтобы за двое суток она успела впитать все запахи этого дома? Коснуться всего, до чего не успелось бы мне.
Кто-то крадется ко мне со спины, — я слышу, как ее босые ноги тихонько переступают по широким деревянным ступеням лестницы, как они скользят по гладкому серому кафелю прихожей, как они вдруг застывают — в двух шагах позади.
(В детстве у меня был любимый звук — не спеша поливаешь раскаленные угли разведенным уксусом, и они начинают шипеть, трещать, сипло скрежетать на дне металлической коробки, которую отец тогда называл жаровней. Став капитаном, я слышал этот звук еще дважды: когда в бензобаке служебной «Заставы» закипела солярка, и когда один офицер моего взвода пролил щелочное масло себе на ногу. Так мы узнали, что от «Беркута» на пузырьке — одно название. Кто-то вручную мешает гидроксид натрия с оружейным маслом.)

Я резко поворачиваюсь и хватаю её за холодные, острые плечи. Она вздрагивает, щурится хитро, по-лисьи, и раздувает ноздри. Если присмотреться, в ней всегда читается это: во что бы то ни стало, нужно бросить вызов всему миру. Её смех тогда навсегда оседает в моей памяти сонатиной Генделя си-бемоль.
Иногда мне кажется, я вижу в её глазах не зрачки, а дыру в другое пространство, в другое время. Как будто ткань реальности в них рвется, ослепительный свет — блекнет, и из той дыры веет болезненной пустотой, — может это очертания мертвых? Тогда почему не слышно никаких голосов? Я смаргиваю. Пятьдесят четыре часа на учебной мобилизации позволяют подумать, что это банальная усталость. Спасибо, бессмысленные сонные галлюцинации. Приятно знать, что я, относительно (чего?), в своем уме.

В моей голове звучит следующий вопрос: если война не уничтожает человека и не сводит его с ума, что же она делает с его нервами? Boli me kurac za sve.

///

Когда-то давно, один мой знакомый из Венесуэлы поделился, что считает человека порождением двух параллельных вселенных, — filo di santo. По этой логике, утверждал он, мир чувственности, восприятия действительности разделен надвое — в равных долях. Всякий приверженец этой теории верит, что у человека может быть несколько рождений: физическое появление на свет и метафизическое вознесение. Первое — наделяет его способностью к размышлению. Второе — требует долгих лет подготовки и тренировок, в результате которых его подсознание обретает самостоятельную духовную форму.
(Хочу внести ясность: я не уверен, что не был тогда свидетелем распространения поправок в Священное писание или монументальной философии сайентолога, но от поспешных решений меня останавливало то редкое, случайное знание, что женщины-мамбы в Мериде проходят похожий путь посвящения, на неделю превращаясь в паломников, последовательно навещая семь деревень и помогая нищим, — Хайке провела пять месяцев в Мексике, работая над проектом Star House совместно с архитектурным бюро. Честно говоря, порой мне страшно отпускать её в длительные поездки. Потенциал этой неугомонной, анархичной энергии однажды не оставит камня на камне, если повезет выжить хотя бы самому континенту.)

Думается, если бы мое подсознание обрело форму, оно было бы похоже на салангана, живущего в южных широтах. И когда, по весне, китайские сборщики приходили бы к пещерам, чтобы срезать мое гнездо, собранное из горстки водорослей и слюны, я бы продолжал строить все новое и новое, — из кривых трубочек, фасовочной шелухи, пластиковых оберток от кока-колы и размокших пачек сигарет. Если бы слюны не хватило, гнездо вышло бы светло-розовым, — пришлось бы добавлять в нее собственную кровь. Мне бы хотелось однажды увидеть, как твоя рука трепещет в воздухе, прямо надо мной, как прозрачное крыло стрекозы.

///
радость от первой страницы
книги, которой ты ждал, [и восторг удивления]
читай не спеша, слишком скоро
часть непрочтенная станет тонка

///

Гулкие шаги раздавались по асфальтированной платформе. Он чувствовал, что кто-то следит за ним, поэтому не двигался с места, продолжая рассматривать кривые буквы на бумажном полотне с расписанием поездов. Прислушиваясь к шуму голосов, он непроизвольно задерживал дыхание и сжимал в кулаке карандаш, воткнутый сломанным острием в блокнот. Ему, необъяснимо, до ужаса хотелось вскочить с места и броситься бежать со всех ног, без оглядки, — совершенно глупая затея, которой запросто можно выдать себя.
Гельмут, — слышится над ухом, и ноги мгновенно сковывает судорогой.
Он слышит, как приближаются, как ускоряются чужие шаги, но суставы в его коленях словно размягчаются; он пытается встать, но тут же падает на землю, будто увязая в болотной трясине. Стук ботинок (его или их?) и треск костей (боли нет, значит он может бежать) заглушают слух.
Гельмут, — раздается совсем близко, как будто из-за угла, возле кассы; пальцы щупают землю под ногами, — твердая. На его висках вдруг проступает холодный пот. А что, если…

Что происходит? Где он находится? Уже можно встать на ноги и бежать? Земо чувствует, как ладонь скользит по его мокрой шее. По позвоночнику градом текут соленые капли, — китель еще горячий после сна, но его начисто можно выжимать. Он открывает глаза, не вполне понимая — где это место, что случилось, сколько времени, почему за окном — светит солнце? Рука шарит вдоль края дивана, — до чертиков хочется пить.
— Хайке, милая, куда ты.., — отозвался он хриплым спросонья голосом, старательно разглядывая её мутный силуэт, проскользнувший в кухню.
Солнечный свет пробивался сквозь темные шторы, разделяя пространство комнаты на ослепляющую камеру пыток и несколько укромных углов, в которые можно было ткнуться носом и продышаться.
— Который час..? — хотелось верить, что не меньше полудня. Пожалуйста, милая, дай еще хотя бы десять минут.

[icon]https://38.media.tumblr.com/401779d78e22f0145908d361cfe42274/tumblr_n1l2j9sNDa1tq3ebzo1_500.gif[/icon][ank]<a href="ссылка">ГЕЛЬМУТ ЗЕМО, 29</a>[/ank][lz]враспашку — сердце почти что снаружи — себя открываю и солнцу и луже.[/lz]

+2

4

        ещё немного, и мир уже не увидит Меня;
        а вы увидите Меня, ибо Я живу, и вы будете жить.






Если я чему и научился за эти годы, так это честности с самим собой. Когда памяти слишком мало, чтобы прикрыться мыслями о прошлом, волей не волей становится сложно врать самому себе.
А потом это просто входит в привычку, и даже воспоминания о том, как я пытался в сороковых промазать Стиву глотку керосином, чтобы он наконец смог убить инфекцию на своих гландах, – не меняют полюса у Земли. Мне пришлось быть откровенным, чтобы все договоры, заключенные между тогдашним Джеймсом Барнсом, Баки и Зимним были соблюдены.

Сейчас Зимний приходит ко мне только в самых глубоких снах в середине зимы. Теоретически я знаю, что он – защитная функция моего сознания, проекция коллапсирующего от бесконечных обнулений мозга, попытка моего Я выжить. Но, если честно, где-то внутри себя, когда никто не слышит, я думаю, что Зимний – это что-то большее.

Так думает и Хайке.

Мне нравится проводить время в окружении ее вещей: рассматривать ее карандашные наброски и серию стремительно-воздушных акварелей, пить из ее любимой чашки и читать ее смешливые, острые мысли на полях книг.
Мне нравится спать с ее мужем: когда ко мне полностью вернулась память и способность к эмоциональному сопереживанию, первое время я думал, что я буду испытывать вину. Все-таки, мы с Хайке очень хорошо подружились за все то время, которое я провел в заморозках. Но вины не было, был только Гельмут: с его короткой, на уголках губ, улыбкой, пытливым взглядом и попытками знать все и контролировать все, что происходит в этом мире. С его больной рукой и привычкой носить перчатки из тонкой дорогой кожи. С его кошмарами и абсолютной, но ложной уверенностью, что он в полном порядке. С его понятиями о совместном времени, с его полной автономностью и самонадеянностью, с его острой, но бледнеющей со временем, тоской по сыну. С его россыпью родинок на спине и плечах и смертельным захватом.

Хайке снится мне чаще, чем Зимний.
Я говорю ей: “Ты мертва, Хайке. А я жив. Хотя долгое время все было наоборот”. Она отвечает мне: “Ты всегда мертв, Солдат. И всегда жив. Это насовсем”.

Я говорю ей: “Глупая, это называется бессмертие, по-английски, ты что, забыла это слово?”
“А еще, – говорю я ей. – Меня зовут сейчас не Солдат. Меня зовут Джеймс. Твой муж зовет меня – Джеймс”. Я говорю это, и мы оба прекрасно знаем, что, в отличии от Солдата, это имя имеет свой срок жизни.


– Имя – это очень важно, – шепчет Хайке уже под утро, когда я начинаю потихоньку просыпаться, и лежу в полудремоте, не открывая глаз. – Но оно умрет, когда его произнесут в последний раз.







Зайдя на кухню, Хайке на секунду забывает о кофе: она легко, торопливо подходит к окну и сладко жмурится на теплый солнечный свет. Ей кажется, что жизнь только началась, что впереди – много, много, много, чего можно загрести полными ладонями. А потом раздать всем, без попытки утаить.
На улице летают горлицы и стрижи, а ей хочется беспардонно наесться малины. Так, как не подобает строгой баронессе. Наесться до отвала, до перепачканных рук и красных капель сока на платье. Чтобы лежать рядом с Гельмутом на кухонном полу, слушать его сдавленное ворчание, де, кто ж лежит на полу, зачем было пытаться поместить в себя сразу столько ягод, и быть абсолютно счастливой.
Она коротко, с удовольствием вздыхает, срывается на поиски гейзерной кофеварки.

– Никаких десяти минут, мистер барон, вставайте, вы страшный засоня, – она кричит ему из кухни, оправляет белый локон у лица и рассыпает кофе по столешнице. Смеется.
Рядом с Хайке всегда много жизни, она беспокойная, требовательная, ей все кажется, что времени на отдых – нет. У нее все ручки яркости от жизни выкручены на максимум.

– Гельмут, милый, я готовлю кофе. Надеюсь, ты понимаешь, что ты будешь казнен, если не успеешь попробовать его, пока он горячий? – она не успокаивает Земо, не направляет его мудрой рукой, не дает тихую заводь, она вламывается в его мрачнеющий мир и рассерженно бьет домашней туфлей самых больших пауков, размазывая их по стене. Она раздергивает все шторы, требовательно заполняя все вокруг светом. Она умеет прижигать раны, чтобы не загноились.
Хайке снова перемещается в комнату (у нее все еще есть шанс, чтобы кофе не выкипело, но не очень большой).
Она подбирает подол легкого домашнего платья, и усаживается к Земо на бедра, чувствуя нежной кожей туго стянутую пряжку его ремня.

– Гельмут Земо, я не люблю повторять дважды, – Хайке нависает над ним, прикладывает пальцы левой руки к его правому глазу и безжалостно оттягивает веко, заставляя открыть глаз. – У меня сегодня чудовищно много дел, барон, и вам выпала невероятная честь сопровождать меня в половине из них. Ох, боже, кофе! Я совсем забыла!


Хайке снова исчезает.





Когда я вспоминаю этот эпизод, из ее памяти, когда мы стоим вместе с ней, вдвоем, на кладбищенской земле, и я держу ее руку в своей, мне всегда немного грустно и немного радостно одновременно. Я думаю, что все ее внезапные исчезновения, моргнешь – а она уже в соседней комнате, рано или поздно просто обязаны были привести к тому, что она исчезнет на совсем.
В отрыве от контекста остальной жизни, они начинают казаться мне почти пророческими. И я думаю, как сложно, все-таки, читать будущее: внутренности животных обычно умалчивают о подробностях, карты, наоборот, говорят слишком много, что теряется основная линия повествования. Предсказывать по жизни сложнее всего. В Сибири, когда я окончательно заблудился и потерял слишком много крови от двух пуль, засевших под ключицей, вот тогда я мог видеть все очень ясно. Снег складывался для меня в книгу, и я мог листать ее страницы, чтобы читать прошлое, настоящее и будущее. Может быть, я и не все осознавал тогда, но понимал – абсолютно. Но гадать по вздохам Хайке – это не получается у меня даже сейчас, когда я полностью знаю ее историю.

А вот Хайке умела. Она как-то видела – суть. Заглядывала Гельмуту в лицо, улыбалась и все понимала. Иногда мне кажется, что она даже видела в его зрачках – мое отражение. Тогда она тихо хихикала в кулачок, и никому ничего не объясняла. Я знаю, что она его обожала. Начала обожать сразу, как первый раз увидела, еще в детстве. Она сразу решила, что Гельмут появился специально и исключительно для нее.

Если бы она только осталась жива, она бы отвоевала его от любой тьмы, от любой грязи, она была бы его целительной атомной войной.

[nick]Heike Zemo[/nick][status]встань, лазарь.[/status][icon]https://64.media.tumblr.com/663d84a947da629f127df5cfa3844741/74a7a88b4bf5e6c8-af/s500x750/d6c8850ca8ec8f695d39a72c37d8167e651dd517.gifv[/icon][ank]<a href="ссылка">хайке земо, 30</a>[/ank][lz]› человек, архитектор;<br> › заковия;<br> › гельмут, хватит спать.[/lz]

+1

5

Когда мне было десять, я прочитал историю о старике Юэ Лао, что по ночам спускается в человеческий мир и перевязывает красной нитью щиколотки двух людей, которым суждено встретиться. Помню, легенда так впечатлила меня, что я налетел на отца с нелепыми расспросами. Теперь мне сложно передать собственные мысли, но я помню их примерно так: а что будет, если я проснусь и увижу его? Как он выглядит? Почему он делает это? Откуда он знает, что людям нужна эта встреча? Почему нить должна быть красной? Смогу ли я разрезать ее, если мне не понравится выбор старика? Смогу ли я увидеть сам, куда нужно идти?

В двадцать три года я оказался в Даляне — небольшом портовом городке на Ляодунском полуострове, по своей форме похожего на карпа. Крепкие узлы уличной сети, напоминающей рыбацкую, стягивали его кварталы вдоль и поперек, — континент с силой тянул за воздушные пруты, будто боялся, что когда-нибудь основание островка треснет, и он отделится от отца-прародителя, получит долгожданную свободу и «неминуемо пойдет ко дну»; рассказывая эти истории, Хайке всегда нетерпеливо стучала кончиком карандаша по твердому переплету блокнота и хмурилась, рассматривая свои незаконченные эскизы мыса Ганьцзинцзы. Она никогда не знала меры в работе, но тогда, отчего-то, ей было не по себе, и все само собой валилось из рук.

Мы прожили здесь около четырех месяцев (а купив обратные билеты — вздохнули с облегчением), и за это время я ни разу не вспомнил миф о старике и красной ленте. В свой последний день в Даляне я стоял возле гейта с пачкой документов в руках и разглядывал огромный постер — рекламу какого-то китайского туроператора, — контрастные цвета и яркая подсветка привлекали рассеянное внимание пассажиров; холодный свет ламп быстро разъедал зрачки, и вскоре у меня защипало в глазах. Хайке тем временем суматошно копалась в карманах миниатюрной сумочки, которая так удачно подчеркивала ее худощавые, изящные кисти. Мельком взглянув на них, я вдруг понял, что эти четыре месяца заметно истощили наши силы; нам обоим до ужаса хотелось вернуться домой.

(Теперь, когда Хайке мертва, я вспоминаю её уставшее, осунувшееся от нервной работы лицо, и испытываю отвращение к самому себе. Мне кажется, если бы я был настойчивее, если бы мог найти слова куда более обстоятельные, чем те, что приходили в мою голову еще тогда, наши судьбы могли бы сложиться иначе. Зачем мне это? Для чего все эти бесконечные поиски смыслов элементарных вещей, понимания, откровенности? В детстве мы думаем, что в мире есть место, попав в которое мы сможем измениться, стать другими, усвоить несколько глубоких, фундаментальных вещей, найти ответы на вопросы, которые прежде нам были недоступны, и начать жить в совершенно новом мире, где все изменится. Мы верим в это, потому что боимся остаться тем, кем мы являемся, в мире, который никак не может сделать хотя бы небольшой шаг вперед. И нет на свете более отравительной вещи, чем эта привычка: быть самим собой; нам приходится врать себе, а самым удачливым, вроде меня — даже получать от этого удовольствие.)

//
мой космос оказался определенным.
меня тошнило от предсказуемости вещей, которые теперь я мог себе позволить.

//

«Прогноз неутешительный», — в полголоса парировал бы отец, на цыпочках пробираясь к двери и мигом выпрыгивая наружу.
На каждую попытку сварить кофе приходится одна недовольная горничная, часами отскребающая кофейную гущу от маленьких деталек газовой плиты. В наполненной солнцем комнате проносится ураган со следами губ, кончиков пальцев, блеска китайского шелка и отголоска яркого, заливистого смеха.

Сонная пелена спадает с глаз, и Хайке запрокидывает голову, жадно глотая воду — до дна стакана. На стекле остаются бледные очертания её губ и светлой помады, — откидываясь к спинке дивана, я подпираю голову рукой и застываю, рассматривая, как быстро меняется её настроение по глубине морщинок у рта. Остатков кофе хватает всего на одну керамическую чашку из турецкого набора, но ей каким-то чудом удается разделить их — на две. Сегодня утром мы здесь вдвоем, — тонна времени наедине, которого последние дни нам обоим так не хватает.

Щипая себя за кончики одеревенелых после сна пальцев, я бережно кручу обручальное кольцо, — частички сухой земли сыплются на пол. Лицо стягивает под плотной оболочкой пыли и грязи; в голове нехотя мелькает мысль, что время идти в душ и возвращаться обратно в часть. Меня снова не будет дома пять суток.

— Может быть сегодня.., — поднимаясь на ноги и стирая со лба память о ночном кошмаре, я бесшумно ступаю по теплому паркету к кухонной стойке, чтобы успеть незаметно стащить немытое яблоко из фруктовой вазы, — двадцать часов в ящике почти тоже самое, что несколько секунд на пыльном полу. — Мы пропустим кофе? Не хочешь выбраться в парк? Расскажешь мне, как продвигается работа над проектом. Кстати, как твоя картина? Ты закончила? Я видел, ты сняла ее с мольберта.

Раньше мы могли часами лежать в саду на сквозняке, на рыжем тканном ковре с арабским орнаментом, рассказывающем о какой-то мифической утопии, — бог мой, откуда он взялся? Ты рассказывала мне истории о Вальгалле — языком архитектора, который любит присматриваться к деталям, — описывала узоры, орнаменты, паттерны, характерные для скандинавской культуры, и планировала обязательно заказать на ярмарке мастеров несколько расшитых пледов в гостиную.
Moram da idem, — может самое время подыскать себе другую работу?

//
в основном, человек - это дерьмо, которому снится,
что он Господь Бог.

//

И куда же все исчезает? Вот только-только было тут, живое, кровоточащее, горящее на щеках, сдавливающее что-то под ребрами, иссушающее белки под распахнутыми веками, теплое и бессвязное, и вдруг, — бах! Красная лента оборвалась. Пропало, сорвалось с обрыва в густую, скользкую, земляную жижу — вырытую чужими руками кладбищенскую яму.

У восходящего чувства — слепые глаза. В нем все наощупь, — все выпуклое, шершавое, твердое, с частыми трещинами, выбоинами на стенах. Вроде ступаешь в темноту, — все непривычно, — но уверенно, досягаемо, по меткам. Даже слова — это знаки, выдавленные прямо под руками шрифтом брайля, царапают обостренный слух памяти металлической корочкой.
У горя — зрачки большие, расширенные, во всю радужку. Надо бы отвернуться, сбежать, спрятаться, но ты смотришь, и никак не оторваться, — вот это на самом деле? это я? Ты ошарашенно мнешь в руках влажную, рыжую землю, и навстречу к тебе выходит босая ундина; смотрит на тебя своими красивыми, но мертвыми глазами, срывается с места и тянет к тебе свои бледные руки, спотыкается о деревянную корягу и в тишине летит кубарем куда-то вниз.

Следующая стадия не имеет телесной формы. У нее паршивый запах шизофрении, — ты больше не участник процесса, ты всего лишь зритель, рассматривающий сквозь лупу чью-то разлагающуюся человечность.

[icon]https://38.media.tumblr.com/401779d78e22f0145908d361cfe42274/tumblr_n1l2j9sNDa1tq3ebzo1_500.gif[/icon][ank]<a href="ссылка">ГЕЛЬМУТ ЗЕМО, 29</a>[/ank][lz]враспашку — сердце почти что снаружи — себя открываю и солнцу и луже.[/lz]

+1


Вы здесь » как б[ы] кросс » АЛЬТЕРНАТИВНОЕ » латай меня на бой