как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » по твоим следам не выйти к югу


по твоим следам не выйти к югу

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

вкус железа во рту, под ногтями враги
helmut zemo ✦ james barnes
https://forumupload.ru/uploads/001b/29/0d/355/838224.jpg


— Будущее превратилось из надежды в угрозу. Как думаешь, когда это произошло?

Пока я наблюдаю, как мое будущее падает в металлическую клетку, ты решаешься, зачитывать ли вслух мои страхи — всему миру. Где-то под ребрами начинает гадко свербеть. Стоит мне спустить контроль, как что-то живо копошится в моих мозгах; я не верю, что обычный солдат, вроде тебя, на такое способен. Я не верю, что на такое способен кто-то еще, кроме меня, — приходится сдавить себе глотку и промолчать. Это выглядит смешно, — я сомневаюсь.

Я проговариваю вслух обрывки воспоминаний, наблюдая, как дергается твоя рука.
Ты — скалишься; ты думаешь слишком громко: «когда не знаешь, кого ненавидеть, появляется ненависть к самому себе».

Впервые за столько лет, я говорю кому-то,
о чем думаю сам.


+3

2

Время тянется,
тянется,
т я н  е  т  с  я,
в голове Джеймса проясняется, но не слишком.

Он вспоминает вещи, вереницы вещей.  Мысль тянет за собой мысль, и Джеймс сидит на жестком полу, терпеливо распутывая этот клубок. Вот только жалость: у бионической руки не настолько хорошо с мелкой моторикой, чтобы нитки не рвались, не запутывались снова. Что было сначала, что — потом? Кто умер за кем? Было ли когда-нибудь мирное время или всегда шла война? В каком году развалился Советский Союз? Когда Стив целовал Картер? Кто был в начале: Говард Старк или Тони Старк? (Есть ли разница? Оба мертвы.)

В доме Картер непривычно богато. Солдат был в таких местах, не обращал внимания на ценники, занимал сразу тактически выгодную позицию, оставляя после себя только разрушение. Джеймс же непривычно ведет живыми пальцами по фактуре тканей и темного дерева.
Джеймсу не очень нравится интернет, но его почему-то цепляет возможность делать фотографии на телефон. Зимний в нем говорит, что это небезопасно. Улик не должно быть. Информации не должно быть. Памяти — не должно быть. Но Баки фотографирует, фотки на его телефон, конечно, получаются пригнуснейшие, но они делают окружающий мир весомее.
Джеймсу как-то неловко, некомфортно в этом современном высокотехнологичном мире. Он почти вспоминает, что такое "изжога", так его воротит от социальных сетей, потребности местных быть постоянно включенными в интернет, общение, обмен мнениями и тупыми комментариями под видео. У Джеймса много свободного времени, особенно, когда они встревают в этом доме.

Шэрон ищет им имена, а они втроем торчат, киснут от скуки и не могут и носа высунуть на кислотные улицы Мадрипура. Сэм периодически подсаживается к нему на уши, рассказывает про лодку, про сестру, снова про лодку. Если бы у Джеймса были деньги, он бы уже все их отдал бы Сэму, лишь бы он решил свои проблемы и захлопнулся. (Сэм протаптывает дорожку через его мрачный характер, одновременно самоуверенно и ненавязчиво. Баки не сразу вспоминает: Стив как-то рассказывал, что они познакомились с Сэмом в кружке анонимных алкоголиков для солдат с ПТСР.)

Когда Джеймс не ковыряется в своей изрешеченной памяти, он смотрит по телеку спортивные и военные передачи. Новости. Историю. Он теряется, проваливается сквозь тонкий лед времени, и все никак не может поймать все эти современные культурные отсылки, пытается восполнить пробелы и успокаивается на записях концертов Фрэнка Синатры. Юный Баки все это страшно любил: фильмы, музыку, танцы, бокс, девчонок. Он просто садился за стол, брал самую большую ложку и ел одурительно пахнущее малиной варенье жизни прямо из банки. Он как-то в это все прекрасно умел, а Джеймсу сложно иногда даже выбрать марку пива, если нет той, к которой он привык.

Солдат слышит шаги курат... Земо задолго до того, как он заходит в гостиную. Позвоночник замораживает напряженностью. Зимнему хочется вздернуть рукой, калибруя металлические пластины и мягко пружинисто подняться на ноги. Джеймс заставляет его не двигаться, остаться сидеть, изображая отстраненность. У него на коленях лежит иллюстрированный справочник по искусству, и Барнс терпеливо вспоминает имена художников, чьи картины (подлинники, конечно) висят под пуленепробиваемым стеклом, чтобы найти их в оглавлении.

— Устал изучать современные шутки под руководством Сэма, — Джеймсу настолько скучно в четырех стенах, что он выдает что-то вроде приветствия. Или это просто Земо выводит его из мифического равновесия одним своим присутствием.

Самое смешное нет, что Земо действительно ничего не делает: не нарушает личных границ, не делает глупостей, не пытается сбежать, не зовет его "Баки", не лезет в душу, не бормочет над ним по ночам "ржавой", "желание", "семнадцать" в неправильном порядке чисто ради эксперимента. Всем этим занимается Сэм, а Гельмут просто существует где-то в недрах чужого им дома.
Обаятельно улыбается.
Ставит чашку свежезаваренного чая перед носом Барнса.
Галантно придерживает Шэрон дверь.
Здоровается с этим своим балканским акцентом, словно леденец от кашля языком перекатывает во рту.
Смотрит.
Смотрит.

Глаза у него — виски с каплей колы, внимательные. От Земо пахнет какой-то хитрой смесью из пороха, вишни, мелкой сахарной пыли с рахат-лукума и чужой мертвой кровью. Солдат не расслабляется под чужим вниманием, Баки вот — мог. Баки растекался сладким медом от внимания, косился лукавыми глазами, свободно заводя разговор. Джеймс уже, если честно, не помнит, как это, он только смотрит строго, не мигая, потом опускает взгляд снова к книге, мучительно заставляя себя собирать слова в предложения. Зимний пытается дозваться до него, нельзя отвлекаться, необходимо быть готовым вздернуться давно пора, подскочить, сжимая металлические пальцы, при любом намеке на угрозу.
Это их вечный спор.

Джеймс пытается приучить себя к мирной жизни, но выходит как-то абсолютно чудовищно.

+3

3

«Холодным январским утром, два месяца назад, в здание штаб-квартиры Министерства Юстиций в Вашингтоне зашла молодая женщина. На вид ей было не больше тридцати лет, загорелая кожа, темные волосы; при ней был черный зонт и миниатюрная дамская сумочка из палестинской кожи. (Все дополнительные приметы пользователи слили в интернет лишь спустя двенадцать дней). Женщина вежливо попросила у охранников переждать сильный дождь в холле. Говорила она уверенно, без акцента, а очевидцы событий уверяют, что дамочка лишь единожды покинула занятое ей кресло — когда разговаривала по телефону. По данным свидетельских показаний и записи с камер видеонаблюдения, на место она вернулась через двадцать семь секунд, набросила пальто на плечи, вышла из здания и скрылась в толпе. Это произошло ровно за двадцать минут до взрыва в гостинице на Гринвич-Виллидж, унесшего жизни пятидесяти четырех человек.

Спустя несколько часов в туалетной кабинке на нижнем этаже холла была обнаружена бомба, состоящая из шестнадцати брикетов динамита, плотно обернутых в газету. Счастливая случайность такой находки заключалась в неисправном таймере на детонирующем устройстве. Если бы бомба взорвалась, в самом центре штаб-квартиры началась бы бойня и хаос, вероятно, такого же масштаба, что и в 60-ые, при испытаниях ядерной программы «Сторакс», руководство которой в неофициальных источниках по сей день приписывают Гидре. (Теперь в прессе о Гидре говорят неохотно, с каким-то патологическим чувством брезгливости, будто очередная «сенсация века», призванная сместить внимание с звучных имен Мстителей, не оправдала мировых надежд и долгосрочных планов.)

Ни полиция, ни ФБР на тот момент не знали ни личности, ни мотивов женщины. К вечеру во всех газетах пестрил целый разворот, провозгласивший незнакомку «Первородным грехом Штерны*», — радикально настроенные СМИ отчаянно пытались связать эти события с разгромной военной операцией «Свитч» на Ближнем Востоке; тревожные сообщения со всех источников (будь то закрытые каналы связи или ролики на youtube от блогеров-журналистов), предупреждающие о столкновении двух террористических группировок, поступали теперь пугающе часто.»

Таким образом, Америка, не так давно объявившая во всеуслышание о возвращении «Народного Героя и Символа Патриотизма», оказалась в крайне неудобном положении: военным предстояло вмешаться и разрушить годами воссоздаваемую, после молчаливой капитуляции в Афганистане, разведкампанию на Востоке. Джон Уолкер, ныне именуемый — ни много ни мало — «нерушимым будущим Америки», должен был возглавить небольшой вооруженный отряд и отправиться к границам Палестины, дабы выследить и уничтожить основную управленческую ячейку «Штерны», — газеты писали об этом надоедливо много, то и дело коверкая имена участников операции, и, вероятно, перерывая труды греческих философов, чтобы вписать в этот инцидент как можно больше величественной неясности.

В течении семи лет Земо терпеливо наблюдал за происходящим с экрана старого, черно-белого телевизора, со скуки наловчившись три раза в день по двадцать минут бросать теннисный мяч в стену. Его жизненный цикл в клетке живого берлинского мемориала «Gedenkstätte Plötzensee», состоял, в основном, из чтения автобиографической немецкой литературы, ведения несущественных записей в личном дневнике и попытках выудить из памяти необходимый максимум сведений, чтобы сопоставить её с видоизменными фактами из ежедневных новостей. Принцип сведения информации был прост: факт или вымысел; эпитет или антоним, — единственное развлечение, которое позволяло ему сохранить самообладание даже в самом неприятном соседстве.

Благодаря тому, что его поведение на протяжении долгих месяцев не нуждалось в коррекции, большая часть охраны, проникнувшись его тупиковым положением и личной трагедией, вскоре поддержала сотрудничество, согласившись за умеренную цену передавать клочки ничего не значащей информации — за стены тюрьмы. Так, сидя на дне социальной ямы, барон постепенно создал сложную цепь коммуникаций, распространившейся далеко за пределы Германии, а через пять лет — всей Европы.

Казалось бы, уже потеряв счет времени в череде одинаковых, скучных вечеров, Земо наконец услыхал в одном из выпусков о серьезном взрыве на Гринвич-Виллидж; Америка возвещала об этом трагичном событии на весь мир, чтобы показательно уверить всех в шаткой истине: мы держим руку на пульсе. В глотке тогда невыносимо саднило от жажды и нетерпения; откинувшись на скрипучую железную койку раньше отбоя, он так и не смог уснуть до самого утра.

Через две недели после этих событий к нему впервые за семь лет явился Джеймс Барнс.
Сказать, по правде, этот визит действительно удивил его. (Увидеть первородный человеческий страх в чужих глазах оказалось не так уж приятно.)

Самая опасная из всех знакомых барона назвала бы его пребывание в Мадрипуре — этом отстойнике гнили, с двумя боевыми единицами, ничего не смыслящими в разведывательных операциях — «тактической ошибкой». (И добавила бы, ничуть не выбирая выражений: ты глубоко в заднице, мой дорогой, ты на крючке у двух поборников морально-этического идиотизма; не понимаю, почему ты до сих пор строишь мне глазки и делаешь вид, что все под контролем?)

Преимущество таких знакомых, что они — надежны. Они всегда куда-то внезапно исчезают, не дослушав историю до конца. Это избавляет от бытовых проблем, вроде тщедушного финансового интереса и лишней пары глаз, следующей по пятам. Как мыши бегут с тонущего корабля, почуяв опасность, так влиятельные фигуры подпольных организаций избегают открытых встреч с Земо, боясь нарваться на останки безвременно пропавшего из поля зрения ЩИТа. Его репутация и репутация «солдат Мстителей» хранила его от необдуманных решений старых врагов и позволяла свободно передвигаться по улицам, не опасаясь «прямого удара» в спину. (Убийство Сэлби, нынче, в эти планы вписывалось с натяжкой.)

Пройдет по крайней мере два дня, прежде чем им всем удастся вновь сунуться в город, — Шэрон излишне старательно берет на себя часть забот, и барон внимательнее прислушивается к её милосердию, присматривается к редким, краденным предметам искусства на продажу и напряженной обстановке снаружи. Почти бесшумно вписываясь в чужое пространство, он мягко и ненавязчиво оседает в нем (в то же время, незаметно поглощая его — целиком): готовит себе крепкий турецкий кофе в турке, листает редкие издания из библиотеки, заваривает ароматный чай с мелиссой и аккуратно выставляет чайный набор на низкий, журнальный столик, — оставаясь наедине в одной комнате слишком долго, эти двое начинают производить слишком много шума для обычных гостей и мишеней всех наемников Мадрипура.

Сэм проигрывает первые два поединка. Джеймс берет сокрушительную победу в пятом раунде.
Гельмут, аккуратно усаживаясь в кресло напротив, забрасывает ногу на ногу, медленно раскрывает книгу и с искренним любопытством изучает чужие записи дневника, незаметно вложенного поверх печатного издания. Нужно будет вернуть его на место до того, как словесная перепалка подойдет к финишной прямой.

Часы тянутся.
Терпение сходит с дистанции, профессиональная наблюдательность рассыпается под давлением обстоятельств, — еще один информатор в городе получает сложенную втрое записку от анонимного адреса.

Зимний Солдат, которого Земо знал прежде, начинает задыхаться в четырех стенах. Джеймс Барнс, о котором ему известно лишь со страниц официального досье, наконец обретает собственный голос, — и проваливается сквозь зыбкую почву равновесия, стоит барону принять эти никем не писанные правила игры.

Нервы у солдат, обычно, ни к черту. Но почуять болезненный привкус тревоги и пустоты можно лишь с близкой дистанции, — полуметра достаточно, чтобы напряженное звяканье металлических пластин у лопаток не заглушало тихое эхо двух голосов.

— Тебе нравится что-нибудь из них? — мягкость согласных в его привычном балканском акценте звучит тепло, податливо, вязко, — такое ощущение вкладывают в речь мягкие шипящие, использующиеся во всех языках юго-восточной Европы. — Здесь, в основном, собраны экземпляры барокко конца XVII века, расцвета эпохи. Многие из них были утеряны задолго до формирования крупных коллекций в музеях или частных галереях. Вот эта, скажем, — протягивая мягко расправленные пальцы к одной из картин, барон легко встряхивает запястьем, спуская с кисти старый циферблат часов. — «Миф о святом Иоанне» считалась сгоревшей после пожара в палаццо Ка-Фавретто в Венеции, в 1684 году. Упоминаний о картине в общедоступных источниках практически не осталось. Её ценность, в данном случае — в уникальности истории, которая её спасла, но не более того.

Умолкнув на некоторое время, Земо лишь расслабленно улыбается. В его распоряжении было достаточно часов, чтобы подготовиться к этому разговору, — с человеком, резко отрицающем всяческие авторитеты, приходилось говорить о величии искусства так, словно оно не заслуживало восхищения многих предшествующих поколений. (Разгорающийся интерес к личностных характеристикам сержанта Барнса приходилось скрывать под уважительной дистанцией и ровным тоном.)

+3

4

время никого не щадит.
но ты его, похоже, разозлил конкретно.

дополнительные действующие лица:
https://64.media.tumblr.com/79403bd94336bac5a8528c89a25c18b4/5dc2b7b67f3e71af-b9/s540x810/6ceeaf3220543175d2660ea64927baf3bf05128c.gifv
маркус, золотой еврейский мальчик, горит на работе.

Джеймс внимательно разглядывает чужие белоснежные манжеты, дорогущие, абсолютно не ко времени, запонки, и, наконец-то, пытается приветливо улыбнуться. Выходит абсолютно чудовищно.
— Мы понимаем, — от Маркуса это никогда не звучит как-то жалостливо или с пренебрежением. Возможно, они просто знали, кого приставить к столетнему поломанному солдату, пытающемуся как-то собрать себя в себя. — Ваш случай, сержант Барнс, в нашей истории — абсолютно уникальный. Было бы странно, если бы мы пытались следовать всем формальным аспектам вопреки здравому смыслу.
Джеймс глубоко вздыхает, и, наконец-то, смотрит Маркусу в лицо. Маркус ярко, широко улыбается и все пытается как-то сбить пальцами золотую челку с глаз. Он выглядит младше своего возраста, и сложно представить, что он — это...
— Мы готовы содействовать, если Вы — готовы содействовать. Я здесь, чтобы помочь. Но я прекрасно понимаю, что доверие для Вас — непростая тема. Вы не против? — Джеймс отрицательно качает головой, и Маркус торопливо вгрызается в хотдог. Баки переводит взгляд с него — на прудик перед их парковой скамейкой. Принятие пищи рядом с другим человеком — всегда акт протянутой раскрытой ладони, а Баки редко принимает протянутые раскрытые ладони.

— Иногда мне кажется, что я слишком стар для новых трюков, — Джеймс щурится на солнце и наконец откидывается на спинку скамьи. Они молчат, Маркус сминает бумажку из-под хотдога, выкидывает в стоящую рядом мусорку и торопливо протирает пальцы.
— Конечно нет, мой дедушка, например, так и не научился пользоваться мобильником, а у вас с этим, кажется, нет проблем... Ай, ай, сержант, пустите! Сержант! Я страшно раскаиваюсь!!

*

Джеймс отвлекается на завибрировавший в кармане мобильный, ведет плечом, как бы с одной стороны не извиняясь, с другой — все-таки делая некоторый знак.

Смотрели сегодня новости?
Марк
Здравствуйте, сержант. : )
Марк
Опять эти сектанты... На что только идут наши налоги!
Марк

Сержант Барнс качает головой, захлопывает мобильный, откладывая его в карман. Это может подождать. Он переводит внимание сначала — на Земо, потом — на указанную картину. Говорить не хочется, потому что он слишком много молчит. Слова — зыбкая ненадежная вещь. За ними всегда есть что-то большее, даже если просто откровенная скука. И Джеймса это раздражает. Ему нравится, когда все прозрачно. (В его жизни никогда и ничего не было прозрачным.)
Джеймс гоняет во рту несказанные слова, вертит их кончиком языка, непонятно, надо ли их озвучивать или нет. То ли необходимость сидеть в четырех стенах, то ли что-то еще заставляют его остаться в кресле, а не уйти, однозначно закончив разговор.

— Я люблю гравюры. Или скульптуры. Живопись... — Барнс коротко жмет плечами, пытаясь подобрать слова. Не находит нужных, делает неопределенный скупой знак рукой. — Как будто в ухо кричат — вот что такое живопись.
Он вытягивает ноги, складывает руки перед собой, в неосознанном жесте защиты груди и живота. Смотрит на "Миф", привычно не моргающим взглядом, словно прикидывает, как сподручнее выстрелить святому Иоанну прямо в лоб.
Цыкает языком. Хитровыебанная мазня. (Стив бы пришел в ужас от такой характеристики, он страшно любил рассматривать все эти мазки, переход цветов и плавность линий.) От висящего в самом центре комнаты Ван Гога Джеймса почти ощутимо начинает мутить — для него это слишком громко, а Барнс не любит громких звуков.

— Дюрер. Мне нравится Дюрер, — он выдерживает долгую, неприличную паузу, прежде чем начать говорить снова, словно надеясь, что Земо потеряет интерес и уйдет. Словно забывая, что они вообще говорили, только нервно сжатая линия челюсти выдает, что он еще не закончил. — Резьба на меди. Кропотливая работа. Каждая гравюра — это философская мысль, а не просто... упражнение в смешивании цветов.

Баки пальцами настоящей руки звякает одной из пряжек на кожаной куртке, расстегивая воротник. Он не чувствует себя в этом доме в безопасности, поэтому выглядит всегда застегнутым до горла, как будто только с улицы.
Он замолкает, и ему сразу же колет ладони недовольством: не стоило говорить. В этом весь Земо — слишком много болтает, что невольно начинаешь ему отвечать. Выбирает время и место, чутко считывает с лица эмоции и едва заметно, мягко улыбается, будто бы с одобрением. (Брок, на удивление, играл этим одобрением — виртуозно, зная, что охреневший от постоянного давления, от сдерживаемой агрессии, оторванный от любого комфорта или физического удовольствия, Солдат полезет за ним в ад. Джеймс до сих пор иногда ловит себя на том, что ему не хватает поощрительных улыбок, легкого кивка головы, короткого "все правильно". Джеймс готов залить это место в своем мозгу серной кислотой, выжечь его своей святой ненавистью к самому себе. Он откусит руку любому, кто протянет ее в попытке потрепать его по собачьей голове. И перегрызет горло себе же за желание подлезть под тяжелую хозяйскую ладонь.)

Джеймс беспочвенно почвенно нервничает, все-таки поднимается на ноги, так одуревший тигр в цирковой клетке все ходит, ходит по кругу, плохо соображая, что ему с собой делать. Невольно увеличивает расстояние между собой и Земо, не особенно стараясь сделать вид, что рассматривает картины.

— Почему бы тебе не пойти, пофилософствовать, к Сэму? Серьезно. Он более приятный собеседник, чем я, — сержант Барнс закладывает руки за спину, вздергивает голову, выравнивая позвоночник по линейке, расправляя плечи, смотря по косой сверху — вниз. Успокаивающе гудят пластины, перестраиваясь от смены позиции руки. Зимний ненавязчиво делает шаг вперед, закрывая Джеймса краем плеча, от его близости кровь превращается в ледяную вязкую воду. Баки лезет с другой стороны, он, наоборот, горячий, как печка: ему осточертело тут, в вечном холоде, его мнение редко спрашивают, а у барона есть вопросы, на которые ему было бы интересно дать ответы. И это резкое непривычное теплое трепыхание сбивает Джеймса, пытающегося их обоих удержать, с толку. Если честно, он в двух шагах от позорного побега — Джеймс ненавидит уже одну мысль, что кто-то догадается, насколько он, на самом деле, растерян. Растерянность переплавляется в вечное раздражение и одиночество.

+3

5

Узор из кирпичной крошки на стене — выцветший, местами выбитый, напоминает чье-то дефективное творчество в духе постимпрессионизма. Земо небрежно подцепляет иссохшую краску ногтем и незаметно закладывает свободную ладонь за спину. Клубная музыка бьет по ушам не хуже отбойного молотка; зал взрывается восторженными воплями, стоит ей взять паузу и немного притихнуть, — это сейчас то, что называется цивилизацией. Звук сотрясает стены, проходится по барной стойке, возле которой выжидающе стоит сержант Барнс, по стеклянным полкам с бутылками — вибрацией в палец.

     Звук отвлекает внимание.
      Звук мешает сосредоточиться.

Кто-то неприметно подлезает за спину и осторожно вкладывает смятый клочок бумаги в его рукав. Осталось лишь неловко дернуть плечом, свести пальцы друг к другу и быстро прочитать, пока кто-нибудь по неосторожности не признал в нем «того самого ублюдка».

То и дело из зала кто-то искоса смотрит на них, — так можно понять, что Сэлби уже передали послание. Наверняка эта чертовка попросила кого-то из местных об одолжении.
То и дело из зала кто-то хрустит пальцами в сжатых кулаках, — так барон понимает, что дело движется к развязке; что ему здесь не рады, легко догадаться по результатам его прошлых визитов. (В Мадрипуре больше всего не любят тех, кто однажды попадался на крючок.)

Конверт, вложенный во внутренний карман, должный сегодня достигнуть адресата, под всеобщим вниманием начинает неприятно жечь грудную клетку, — будто шапка горит на воре. Напряжение все растет. Не важно, какой жест сейчас подать, — он будет растолкован, как команда «в атаку». Вариантов почти не остается. Нужно как-то сдвинуть с места бессмысленную паузу, призванную втянуть их всех в масштабное представление: Гельмут разворачивается лицом к стойке, упирается локтями, чтобы незаметно воткнуть конверт между двух железных балок под выступом стола, и тянется пальцами к рюмке с ракией.

— Боюсь, настала твоя очередь их развлекать, Джеймс, — в пол тона, чтобы его расслышал лишь Барнс, он салютует рюмкой в воздухе, немо, но без зазрения совести проговаривая в лицо: «вспомнишь?».

Чья-то рука грубо ложится поверх кашемирового пальто. Земо бросает показательно-досадный взгляд на «Зимнего Солдата» и поджимает губы; дыхание в глотке тут же перехватывает.

///

В мире есть вещи пострашнее, чем пережить потерю жены и сына.

Например, продолжать платить такие бешеные налоги, чтобы до конца жизни содержать в тепле и уюте две дюжины подонков. Или наблюдать, как твой отец медленно стареет, усыхает, перестает чувствовать ноги, и, в конце концов, просит достать где-нибудь ритуальный каталог, чтобы полистать его вместе на выходных. Как твои дети, перешагнув пубертатный период, с разбега ныряют в то, от чего все это время ты пытался их оградить. С каждым годом они просят все больше карманных денег, а ты даже не знаешь точно: на наркотики, на порно, на аборт. Цветастые книжки о супергероях, рисованные персонажи добрых сказок, компьютерные игры — все это больше не работает. Однажды, и твоей жене может стать скучно, и каждый вечер она начнет включать телевизор, чтобы посмотреть постановочные шоу о древних магах, эзотерике, кабалистике. Все начнется невинно, с незначительной суммы, пока однажды утром почтальон не передаст лично тебе в руки повестку в суд.

У Земо было семь лет, чтобы обдумать всю череду событий, которая помогла бы избежать этой крошечной детали. Ни одна из них так и не смогла прийти к исходу, в котором его близкие остались бы здесь, с ним. Порой, ему хочется посоветовать всем, кто когда-то терял семью: займите себя чем-то, найдите какой-то смысл в своей жизни и живите дальше, несмотря ни на что. Почаще вините себя, — это полезно. Это заставляет почувствовать себя живым.

В мире всегда будут вещи пострашнее, чем смерть.

Например, работать в три смены за копейки, а потом щепетильно откладывать по несколько бумажек на маленький дом, взятый в кредит, на новый айфон, на машину из салона, на пару стаканчиков кофе с собой в неделю, а если что-то останется — на базовый курс в школе IT. Садиться в сторонке, брать газету в руки и читать статью о вреде мезотерапии, чтобы просто проигнорировать, как медленно тебя убивает этот мир.

Когда в голове что-то шевелится, искрится в движении как два контакта, пробивает на дрожь, на эмоции — это нормально. Когда ты игнорируешь факт собственного существования — уже нет.

Барон расслабленно забрасывает руку через плечо, под ворот джемпера, чтобы размять тянущую боль в плечах. В то время как его спутники чувствуют голодное отупение и скуку в четырех стенах, он ощущает облегчение — от отсутствия погони, от потерявших след врагов, от бесконечно тянущихся часов в берлинской клетке, занимая все свое время пристальным вниманием к мелочам и возможностью поразмышлять о насущным. (Ожидание — единственное, что ему осталось, пока адресат сообщения не получит послание. Пока кропотливо не изучит его, приняв во внимание все предостерегающие факторы. Пока не выцарапает на бумаге приказ, который будет отдан вслух — чужим голосом, с примесью немецкого акцента.)

— Полагаешь, что живопись — это просто соревнование на палитре? — удержаться от улыбки просто невозможно, поэтому улыбка Земо приобретает короткий, внятный звук; это не жест снисхождения, не попытка принизить таланты и достоинства стремящегося выразить себя человека, — любопытство берет верх над осторожностью, и скрывать это не имеет никакого смысла. — Услышь это художники сегодня, тебя бы разорвали на части, как мародера. А ведь Дюрер наравне с другими писал полотна не только на меди. Разве в них ты не нашел что-то для себя?

С каждой минутой в гостиной становится все темнее. Закатное солнце Мадрипура касается горизонта, с трудом продираясь сквозь плотные шторы, отражаясь красно-оранжевой крошкой в десятках пуленепробиваемых стекол.
Они оба в какой-то момент теряют эту привычную, вбитую в голову связь с твердой почвой под ногами. Собирать паззл по кусочкам, с самого начала — не имеет смысла; что-то потерялось, что-то стерлось, что-то пропало, что-то перестало иметь значение. Но разница только в том, в новой жизни и не нужна архитектурная схема. Чтобы отстроить все заново, достаточно вернуть себе гравитацию и сдвинуться с места.

Выдержать паузу не сложно: тюрьма возводит терпение на пьедестал всех имеющихся качеств. Рывок прочь тоже можно оправдать: раскаляющееся напряжение, возведенное в степень годами расчетливого использования, вытравить из рефлексов непросто. Гельмут никуда не торопится. Когда их миссия будет выполнена, за ним обязательно кто-нибудь придет: ЦРУ, МИ-5, армия, Ваканда — это не важно. Находясь здесь и сейчас, он уже знает, чем закончится его короткая вылазка из клетки, — откровенно говоря, он пытается сейчас сделать все от него зависящее, чтобы этого избежать.

— Если что-то нельзя потрогать руками или разглядеть с первого взгляда, еще не значит, что это не хранит в себе какой-то смысл, — свободно игнорируя приглашение удалиться, барон спускает ладони к краю скамьи и поднимает глаза, ненавязчиво рассматривая мечущуюся под нервным импульсом фигуру солдата. — Смысл ведь не всегда должен быть очевидным. Люди оставляют записки с инструкциями на холодильнике не потому, что считают друг друга глупыми, это знак их заботы. Они кладут свежие цветы на могилы не потому, что это кажется им украшением. Живые цветы — символ их памяти... Живопись, в каком-то смысле — тоже. Если ты захочешь, ты всегда можешь попробовать подарить ей еще один шанс.

Неопределенно пожав плечами, он не отводит взгляд в противоположную точку пространства, но интуитивно смыкает губы, будто нарочито заставляя себя прервать эти туманные, субъективные рассуждения. (Говорить о старых привычках несложно, но Земо и по сей день теряет в них нить чужого интереса. Говорить о смерти близких с каждым годом становится все легче, но знать, что под ребрами до сих пор что-то гложет — сбивает с толку.)

В мире всегда найдутся вещи пострашнее, чем катастрофа в Заковии,
— этот принцип он гвоздями пытается вбить в свои мысли вот уже седьмой год.

— Голландское искусство XVII века, скажем, образец одной мысли в десятке деталей, — первым нарушив молчание, чтобы вернуться к истокам и избежать неуместных вопросов, барон поднимается на ноги, цепляет со столика стакан с виски и указательным жестом тянет руку к дальнему углу; почти бесшумные прежде шаги обретают массу, стуча плотной подошвой по паркету. — Адриан Ван де Вильде. «Ферма с мертвым деревом». Живо, просто, патриотично. За всю историю, голландцы редко привирали в красках, выписывая пейзажи. Мне всегда нравилось, что на их полотнах все отражено слишком реалистично. Вопрос в том, что в ней можешь увидеть ты сам.

Вопроса не звучит, потому что спрашивать о таких вещах вслух — бестактно.
Вопроса не звучит, потому что барон предлагает сержанту самому решать, продолжать этот диалог или уйти, не закончив мысль. Приглашение остаться всегда читается в его взгляде где-то между строк.

+3

6

дополнительные действующие лица:
https://64.media.tumblr.com/d76d2454db6ce35047bce96bd346a8d7/5740e9b81e229f12-4e/s400x600/ef85aaf1c8c313ee7ee6c294627253a6caa16903.gifv
Баки, смешливый американо-румынский цыган, умеет жить.

— Я сказал, что живопись — слишком громкая, — рявкает Джеймс, в его голосе переливаются агрессивные рычащие ноты. Он раздраженно открывает графин, стоящий на полке, не уходит.
В стакане мешается виски и ничего, потому что Барнс никогда не добавляет лед в свои напитки, в нем самом, по-умолчанию, достаточно льда для целого бара.
В голове мешается раздражение и легкий, успешно игнорируемый укол вины, за то, что снова сорвался. Его психотерапевт говорит, что немотивированная агрессия — это один из симптомов птср. Но агрессия у Джеймса всегда мотивированная, всегда: сейчас, например, он ненавидит, когда с первого раза, без объяснений, его не понимают.

Солдат удивлен, почему они еще не ушли, а Баки настойчиво лезет вперед, у него под подошвами форменных сапог сороковых годов расползаются мокрые пятна.
— Этот век слишком громкий, — Джеймс с трудом ищет нужные слова, сжимает края стакана живой рукой. — Цветное телевидение, интернет, блокбастеры, бесконечные толпы людей, кислотная реклама, музыка. Эта твоя... живопись — такая же.
Барнс со стуком ставит стакан обратно на столешницу и, если честно, собирается развернуться и уйти. Хватит с него. Он свой максимум на неделю уже выговорил — Баки, пользуясь его ослабшей хваткой, подныривает под руку, резко вылезая вперед. Зимний его не ловит, Зимнему Баки нравится, иначе бы он никогда не пришел.

— У меня была открытка на фронте. Клод Моне "Пруд с водяными лилиями". Носил ее всегда в кармане формы, — Баки пытается согнуть отвыкшие улыбаться губы в своей хитрой цыганской улыбке, получается жалкий отзвук сороковых, оскал в стиле "осторожно, злая собака".
Он знает, что Джеймс умеет улыбаться только в насмешку. Когда был Стив, Баки чаще вылезал, когда Стив не вернулся — Баки пережил это легче Джеймса. Он помнил Стива лучше, ярче, именно его Стив искал в глазах Барнса, именно ради него Стив отвернулся от своих новых друзей. Вот только Баки был полноценным человеком, и от одного предательства, пусть и лучшего друга, он не умер бы. Для Джеймса же Стив был скорее разрешением на существование, возможностью искупления и примирения с самим собой, такое пережевывается очень и очень сложно. Долго.

— Говно, грязь, кровь, а у меня на ладони расцветают лилии, сейчас это все... — он делает широкий жест рукой, обводя картины. У него неуловимо меняется выправка: Баки всегда смешливо задирал нос и подбородок, Джеймс же привык прятать шею в боевой стойке. — ... такой же гвалт. А тогда это было откровением. Важен контекст.

Баки подходит ближе, закладывает руки за спину, чуть качнувшись вперед, к картине. Он чувствует боком, правой рукой, бедром — тепло чужого тела, чувствует легкий запах сахарной пудры, тонкие ноты вишни и пряные специи. Приглушенно, задумчиво хмыкает. Баки всегда нравился первый контакт: подойти слишком близко, поймать запах, прислушаться к тому, как чужая близость весомо, сладко осаживается на дне желудка. Баки действительно умел жить жизнь.

— Фотография семнадцатого века, которую пришлось делать не две секунды, а несколько месяцев с помощью красок. Разница только во вложенном времени и труде. Знаешь, я недавно дочитал "Цитадель". В сороковых она еще не успела выйти. "…никто из нас не боялся умереть, но все мы боялись, что погибнут сделанные нами вещи, казалось бы, ничего не значащие и ничтожные. Вот тогда мы поняли: смысл жизни в том, на что она потрачена", — Баки жмет плечами. Он знает, что эта цитата не только про картину, но сейчас он не хочет об этом задумываться. Джеймс и так будет теперь злиться (Джеймс будет в бешенстве) на него несколько дней, так чего тратить время? Он не задерживается долго на одном месте (Джеймс привык не двигаться без веской на то причины, а Баки подвижный, ему нравится чувствовать свое тело живым), переходит от одной картины, к другой, заглядывает в каждую, как в зеркало.

— Ноль откровений, — объявляет. Присутствие в собственной голове Джеймса становится слишком тяжелым, и Баки ненавязчиво, почти что случайно, опирается обеими ладонями о столешницу, переводя дыхание. Ему играет на руку то, что Зимний сохраняет нейтралитет в этих семейных разборках в одном отдельном взятом, пережаренном мозге.

— Я тебе сказал, что мне нравится. А что нравится тебе, барон? Не зашатанная же голландская деревня с дохлым кустом по центру, — именно в Баки играет цыганско-румынская кровь, именно в Баки из всех них есть жизнь: в лукавом, насмешливом взгляде, в привычке облизывать губы и мягко, с удовольствием, тянуть гласные, в искренней внимательности в вопросах. Баки вдруг смешливо думает, как бы Джеймс этого Земо не прикончил после такого. Откровенно разглядывает, и взгляд у Баки — такой же немигающий, как и у Джеймса, он словно бы рисует аккуратный крестик прицела на чужом лбу.
Баки неторопливо расстегивает куртку, проминает пальцами перегруженные мышцы шеи левой руки: Джеймс совсем не умеет делать свое существование в физическом теле комфортным. Баки бы набрал себе горячую ванную и почистил бы два апельсина. А еще бы, конечно, цепанул кого-нибудь в том клубе. Или не в клубе. Жалко только, конечно, что сержант Барнс слишком властный, он сумел проломить ледяное сознание солдата, вытащив и себя, и Баки на поверхность. Дымное, призрачное присутствие же Баки он вскроет совсем скоро, как консервную банку, кишками вовне.

+3

7

Мы с тобой шепчемся на странном языке,
     намеренно, чтобы никто не смог нас понять.
///

Все происходит само собой. Все встает на свои места, как вправленная кость открытого перелома в ноге, — сначала наступает болевой шок, потом ты начинаешь чувствовать лишь приятное покалывание. (Земо смотрит на треснувший стакан в чужой руке, и пульс в его висках по инерции заглушает внешний побочный шум. Остается лишь чистое, откровенное раздражение в голосе сержанта Джеймса Барнса.)

Бум-бум-бум.
Даже избавленный от пристального взгляда солдатской паранойи, барон не двигается с места. Замирает, приподняв подбородок, заложив руки за спину, и отстраненно смотрит на картину. Плотно сомкнутые губы застывают на его лице в эмоции сожаления. Где-то глубоко в глотке перехватывает дыхание, — хочется начать отсчет в минутах.

Вряд ли новый мир так уж хуже прошлого. Вряд ли Третий рейх встанет на одну черту с современным телевидением, воплями журналистов по радио, трендами социальных сетей, подложными операциями на Дальнем Востоке или лицемерным урегулированием территориальной целостности павшей Заковии. Человечество оказалось не готово к такому громкому шуму: ядерным испытаниям Hammer Corp., миниатюрному реактору Stark Ind., самообучившемуся искусственному интеллекту Альтрон, перчатке бесконечности Таноса. Человечество теряет связь между моральными принципами и панической атакой. Различать черное, белое, серое, цветное — сложно, когда повсюду пестрят громадные билборды с цитатами из Библии, с экрана телевизора зачитывают отрывки книг Кийосаки, в офисах вешают плакаты с глупыми рекламными слоганами очередного, никому ненужного вкуса газировки или шоколадного батончика.

     Шум отвлекает внимание.
     Шум мешает сосредоточиться.

Сегодня в мире дается слишком много никому не нужных обещаний. Сегодня в мире слишком много людей не придают значения своим клятвам. Было бы здорово, чтобы когда-нибудь слова вновь приобрели какой-то смысл. Не в масштабе перенаселенных городов, но хотя бы между двумя людьми. (Земо пусто всматривается в сухое, безжизненное дерево на картине и проводит между ним и человеческой натурой какую-то мнимую параллель. Он продолжает обездвижено стоять, ожидая услышать грохот удаляющихся шагов в другом конце галереи, но неожиданно для себя вдруг ощущает тепло чужого тела в границах личного пространства.)

Кафельный пол будто подрагивает под ногами, когда тяжелые подошвы военных ботинок 40-ых мягко, почти крадучись встают рядом. Даже сейчас, когда за окном теряется последний, пасмурный луч закатного солнца, и в галерее повисает густая неоновая темнота, сквозь бьющие в стекла капли дождя, привычно нервный тон и отчеканенные жесты, слышен яркий отголосок живого человека, не обремененного столетней битвой за собственную свободу и покой.

Барон озадаченно сводит брови и разворачивает голову, чтобы долго, внимательно, изучающе посмотреть на своего спутника через плечо.
В мире, который с каждым годом становится все громче, сложно различить голос искренности. Голос, который восторженным криком возвещает о конце войны. Голос, которым простой солдат сообщает своей семье, что он — здесь, он жив. Сегодня — это голос сержанта Джеймса «Баки» Барнса. (На мгновение кажется, что он стоит на холодном кафеле босыми ногами.)

В прямом, почти навязчивом взгляде Земо теперь свободно читается заинтересованность. Сложно сдержать себя на месте под ярким, чужим порывом, но он все-таки сдерживает, наблюдая, как громоздкие подошвы ботинок легко скользят вдоль полутьмы зала, — переступает с ноги на ногу, не сходя с места. Наблюдает и то, как что-то в один миг сбивается, трескается, ломается, — стекло столешницы гремит под тяжестью железа. Бесшумно ступает вперед, следом, не очень-то заботясь о старых армейских рефлексах, сжирающих здоровое восприятие действительности почти всех ветеранов войны.

Кожа на чужих плечах скрипит под смелым движением плеч. Серебристый бегунок молнии коротко взвизгивает, когда сжатая в сгустке энергия, сосредоточенная на кончиках пальцев, с корнем вырывает его из ограничительного шрифта. Кожаные ремни на лопатках мгновенно слетают с кнопок, — барон позволяет себе аккуратно расправить несколько из них вдоль чужой спины, будто подсознательно предпринимая попытку прикоснуться к непривычной, незнакомой энергии, попробовать измерить размах импульса и рассчитать возможность с ней совладать, — все происходит само собой, непроизвольно.

Человек, которого Земо сейчас видит перед собой — нечто новое. Он ему незнаком. (Это чувствуется как дежавю, но больше похоже на наваждение, недоверчивость. Неосознанное ощущение, которое его гложет рядом с ним — нарастающая увлеченность.) Ему нужно еще немного времени, чтобы присмотреться. Нужно решить стоит ли интерес таких серьезных вложений.

— Моя жена была архитектором. Еще в Академии, она влюбилась в искусство, но с годами живопись стала её страстью, — взгляд соскальзывает с лица сержанта и повисает где-то в воздухе, между пуленепробиваемым стеклом с неоновой подсветкой и высокими, влажными окнами в пол. — Каждое субботнее утро, она ставила мольберт в саду, садилась и рисовала. Иногда это были простые пейзажи, иногда — что-то фантастическое, что-то из будущего, навеянное утренними новостями или новыми открытиями ученых. У нее была живая фантазия и врожденный талант. Она могла часами рассказывать мне о художниках, образах, великих картинах. Терпения ей было не занимать, потому что я с трудом понимал большую часть этих сложных, философских мыслей. Тогда мне казалось, что их слишком много для одного полотна, написанного человеческими руками.

Голос барона не дрожит. Переливается мягкими, бархатистыми нотами в полутьме пространства, где между ним и сержантом Барнсом непривычная дистанция в одну раскрытую ладонь. Спокойные черты его лица расскажут о его эмоциях не больше, чем обычно. То и дело он вдумчиво облизывает пересыхающие губы, делая маленький глоток виски.

— Осенью 2008 года мы поехали на несколько дней в Швейцарию, чтобы провести спокойный уикенд вместе, — вздергивая подбородок, он слишком резко тянет воздух носом и поднимает равнодушный взгляд на картину, что напротив. Глаза мечутся вдоль блеклых красок мазни классицизма и никак не могут сосредоточиться на чем-то одном. — Конечно же, первым делом мы пошли в галерею, — иногда она делала рабочие наброски прямо на месте. Какое-то время я был предоставлен сам себе и бездумно бродил по залам, ища среди однотипных работ что-то, что могло бы зацепить взгляд. Так я и нашел «Невесту ветра». Тогда мне подумалось: наверное, со стороны мы все сейчас выглядим также. Я месяцами пропадаю в пыльных полевых бараках, а моя жена каждый день открывает свои чертежи и создает идеальный баланс. В мире постоянно что-то происходит: война на границе с Ираном, вторжение инопланетян на космических кораблях, создание суперсолдат Гидрой. А мы — посреди этого хаоса, пытаемся жить дальше, строить планы, как и другие. Когда я смотрел на нее, я и впрямь верил, что ничто извне не сможет это разрушить.

Коротко, как-то с упоением улыбаясь, он легко пожимает плечами.
Совершенная тишина в этот миг звучит почти благоговейно, будто исповедь. Такой тишины в привычном мире не бывает, если рядом с одним человеком находится еще кто-то живой.

+3

8

— Мне жаль, — мягко говорит Баки. Связки отвыкли от такого тембра, поэтому неудачно неловко хрипят. Он разворачивается под чужой теплой ладонью, оказываясь почти нос к носу.
Смотрит.
Джеймс обычно проламывает своим взглядом, ставит границы: "я тебя, сука, вижу, даже не думай, блядь, рта раскрыть, не ебет, что в твоей голове происходит". Баки же внимателен, почти что бережен. Он всем собой, очень спокойно, очень весомо повторяет — мне жаль.

— Сны Зимнего похожи на картины Здзислава Бексиньского. Он видел их один раз в живую, — Баки, в отличии от Джеймса, очень резко разделяет себя и Солдата. Они — не одно, у них разный опыт, разная память. — "Король и королева", например. Посмотри потом в интернете — стремное ощущение. Обыденный ад.
Баки задумывается, он все еще чувствует легкое, тактичное прикосновение чужой руки к своему плечу, с непривычной, скованной улыбкой перехватывает пальцами запястье, кожа к коже. И виснет на ощущении, проводит большим пальцем, ненавязчиво лаская, прижав бьющуюся жилку, осторожно снимая с себя.
— Прости, — Баки вдруг оглушает осознанием, что он никого не брал за руку, без цели ее сломать или поднять человека на ноги, уже, наверное, лет семьдесят. (Вернее не он, а Джеймс. Или он. Или Джеймс. Или...) Он даже забыл, как это — когда кожа к коже. Джеймс держится от людей на расстоянии, часто носит перчатки, здоровается мрачным кивком.
Руки у Земо холеные, чуть прохладные. Баки бы заставил сейчас его поочередно сгибать пальцы так, чтобы он чувствовал движение под своей живой ладонью, но Джеймс его тогда точно уроет.

Баки нравится присутствие Гельмута: ему нравятся оттенки его голоса, нравится, как он беспардонно ходит за ним по комнате, пытаясь сунуть свой любопытный нос туда, куда не следует. Нравится, как он пахнет, как одевается, о чем говорит. Все это — выше обычной функции. Выше простого обмена фактами, выше утилитарной одежды.
Баки скучал по красивому. Зимний вдруг вкладывает ему, ледяными пальцами, в голову воспоминание: крошечная расписная матрешка в грубой ладони. Достаточно маленькая, чтобы можно было ее незаметно пронести на базу, достаточно яркая, чтобы захватить все его внимание среди серого металла и бетона, запаха дезинфектора и гулкого эха шагов в отдалении.
Баки хочется провести ладонями по чужим плечам, чтобы почувствовать мягкость теплой ткани джемпера, тепло живого человека под рукой, силу сопротивления мышц, плотность костей. У Баки чудовищный тактильный голод, и, вместо того, чтобы оправить Гельмуту воротник, он плавным, быстрым движением выправляет свой рукав — у куртки приятная гладкая кожа.

— Привыкнуть обратно ощущать — не так просто, — он легко, с извинением пожимает плечами.  — Пойдем-ка, надо кое-что успеть.
Баки подмигивает почти заговорщически, беспардонно подхватывает Земо под локоть, увлекая за собой. Стив, когда был мелким, поспевал за ним только из-за того, что в Стиве было энергии на десятерых. Баки привык крутиться с маленькими сестрами, с вечно сопливым другом, с бесконечными временными работами. Поторчать тут, познакомиться — с тем, посмолить сигаретку, обаятельно поскалиться. Он не выводит — выдергивает Земо из его воспоминаний, тащит на кухню.
— Я попробовал первый раз апельсин, когда смог на него заработать. Это было Рождество, и мы гордо разделили его со Стивом, — Баки почти воркует на ухо, а потом как-то привычно-требовательно усаживает на стул. — Но сегодня с утра... Сегодня с утра я заметил тут манго. Прикинь, я не пробовал манго уже сто шесть лет, я думаю, Шерон меня простит. Я читал о нем в интернете. И в книгах. Пахнет оно ничего так. Зимний умеет различать на вкус несколько десятков ядов, но от этого, конечно, вкусовые рецепторы пострадали. Цикута на вкус, как редька, кстати.

Баки сноровисто срезает обычным острым ножом кожуру. На левую руку он всегда дает больше внимания — она намного менее чувствительная. Не сразу разбирается, где находится косточка, но потом наконец-то разрезает манго на дольки.
— Ешь. Но вилку сам бери, — Баки осторожно слизывает сок с металлических пальцев, удивленно поднимает брови. Он не понимает, почему Джеймс просто не ходит и не пробует все те вещи, которые они никогда не пробовали. — Вкусно.

Он вдруг думает, что это короткое время полного бодрствования, сладкий вкус манго, очень легкий, ненавязчивый запах Земо — стоят чудовищной ссоры с Джеймсом. Баки улыбается сам себе под нос, прикидывая, на скольких языках Барнс будет его обкладывать, когда, наконец, вернет свое же тело — обратно себе.
— У тебя красивый цвет глаз, — в ломанной улыбке Баки скользит тень прежней сладкой, тягучей цыганской медовости. — Хотел бы я посмотреть на тебя, когда ты еще не был таким пронырой. Молоденький сержант Земо, — он цепляет острием ножа  кусок манго с тарелки, опирается локтями о стол — чтобы податься ближе, вперед, облизывается хитрой лисой. Жалко, конечно, что функция смеха, видимо, в Джеймсе в принципе не установлена.
По вискам вламывает, как следует, Баки аж забывает, как жрать — долго выдыхает, трет пальцами. Джеймс тянет контроль на себя, пытаясь разогнать золотое летнее марево, клубничный вкус только-только открытого варенья, ощущение теплой земли под ладонью. Баки уперто злится, в нем так много непробиваемой упрямости, желания жить, понимания, как правильно, как нужно, что Барнс, раз за разом, не может одернуть его, загнав обратно себе за спину.

— Врачи говорят, что это — психосоматика. Пройдет со временем, — Баки снова возвращается, снова сосредотачивается на чужом взгляде, развороте чужих плеч, улавливает запах незакрытого где-то хлеба и порезанных на обед помидор. — Эта мигрень прервала меня на самом интересном, — показательно недовольно тянет.

+3


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » по твоим следам не выйти к югу