как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ФАНДОМНОЕ » катастрофически


катастрофически

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/12/292956.png
https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/12/737312.gif

ЛЮТИК, ТРИСС


когда лучшие друзья уходят, им хватает инерции продержаться двенадцать недель.
(что делать дальше с зияющей пустотой на месте сердец - неясно.)

Отредактировано Triss Merigold (2022-08-06 18:02:48)

+5

2

Разномастная толпа гостей гудит, словно пчелиный рой. Трисс незаметно потирает виски (голова её гудит тоже) и элегантно поигрывает позолочённым бокалом, в котором плещется насыщенное сладкое красное вино. День рождения королевской любовницы высшее общество Вызимы отмечает с размахом; её саму, королевскую советницу, разумеется, приглашают тоже, и это становится первым относительно крупным мероприятием, в котором чародейка принимает участие впервые за почти четыре месяца.

(Фольтест был бесконечно добр и благосклонен — без шуток. Трисс провела долгое время в тени, буквально в изоляции от внешнего мира, что чародейке в её положении, вообще-то, было непростительно. Но король был бесконечно добр и благосклонен, и позволил ей эту передышку, разумеется, рассчитывая, что она вернётся в строй его преданных соратников и «снова нащупает своей тонкой рукой пульс людских настроений». Что ж, Меригольд… меньше всего желала отплачивать Фольтесту предательством/побегом от своих обязанностей, и потому, воспользовавшись его дозволением перевести дух, взяла себе на это дело ровно столько времени, сколько ей было нужно — ни минутой больше.)

Ей самой смешно: кажется, будто за время её отсутствия ровным счетом ничего не меняется. Те же лица, те же разговоры, те же настроения и планы. Трисс смеётся про себя, а потом про себя же тяжело вздыхает — вот она, её «насыщенная приключениями» светская жизнь по которой, оказывается, она совсем не скучала. Но расклеиваться себе Меригольд не даёт, подливает в бокал ещё вина и уверенно принимается обходить собирающиеся вместе группы людей, которые она довольно легко делит на кружки по интересам.
(В обществе прекрасных юных леди, обсуждающих столь же прекрасных молодых кавалеров, она задерживается ненадолго. Дородные матроны, обсуждающие потенциальные союзы между семьями, встречают её прохладно, но прощаются с ней тепло после того, как Трисс соглашается легким волшебством проверить, не нарушают ли их планы близкородственные связи. Пожилой ветеран, собравший вокруг себя компанию молодых офицеров, завидев чародейку тут же вспоминает Содденский холм, и Меригольд в прямом смысле натягивает на лицо улыбку — тема остаётся болезненной несмотря на то, что события эти остались в прошлом.)

Маршрут её не лишён смысла — Трисс медленно, но уверенно пробирается к саду. Там тоже собираются гости: говорят, пьют, смеются и… аплодируют. Чуткий слух чародейки улавливает знакомое звучание, и она устремляется на звук набирающей силу мелодии. Меригольд соврала бы, если бы сказала, что узнала игру Лютика с первых нот, но вот его самого она узнаёт моментально ещё до того, как он отрывается от струн и поднимает взгляд на свою аудиторию. Взгляд его теплеет, когда он замечает Трисс, да и на её собственном лице расцветает совершенно искренняя счастливая улыбка.

Она не отрывает Лютика от песни — это, кажется, какой-то новый романс, как водится, о запретной любви несчастного юноши и прекрасной дамы. Жадным взглядом она ловит каждый его жест, взгляд, улыбку; так и хочется, всё же, подойти к нему и крепко-крепко его обнять, наплевав на возможное чужое недовольство. Но Трисс прикрывает глаза и терпеливо ждёт, когда бард закончит петь. И когда какая-то девица из толпы произнесёт заветное:

— Маэстро Лютик, ну а про ведьмака… про ведьмака-то спойте!

Трисс видит на его лице зеркальное отражение собственных эмоций. Улыбка с её губ исчезает бесследно.

— Маэстро Лютик обязательно споёт вам, но только после того, как уделит мне время, — решительно заявляет она, выступая из толпы.

Если кто-то и думает возмущаться и спорить, то действительно говорить ей что-то не решается никто. Трисс уверенно проходит к другу, легко касается его плеча и кивает в сторону номинального цветочного лабиринта, в который они именно что сбегают (чародейка колдует простенькое заклинание отвода глаз, чтобы никто не тревожил их в одном из тупиков, где оборудовали красивую беседку).

Только тогда Меригольд позволяет себе окончательно выдохнуть и утащить Лютика в крепкие дружеские объятия.

— Ты не представляешь, мой дорогой, как я рада тебя видеть! — искренне говорит она, не спеша разрывать контакт.

Отредактировано Triss Merigold (2022-06-28 01:43:25)

+4

3

Геральт хотел бы, чтоб Лютик жил дальше, и Лютик пытается, честное слово, пытается! Геральт не пожалел бы своему лучшему другу зачахнуть от тоски утонуть в отчаяние, что накрывает штормовыми волнами — не выбраться. Но Лютик пытается выплыть, пытается жить так, словно ничего не было, но разве себя обманешь? Ничего не будет как раньше, и с этим очень тяжело смириться. Тяжело? Неподходящее слово? С этим невозможно смириться. Это касается холодными дланями в жаркий полдень, это не дает спасть ночью, это клубится в груди на месте сердца. Кто-то сказал бы: «Время лечит, ты просто потерпи», но Лютик точно знает — такие раны время не способно залечить. Оно может только припорошить, спрятать под ворохом новых впечатлений, чтоб потом выудить болезненные переживания и продемонстрировать — вот твоя боль, она все еще с тобой и по-прежнему сильна.

Лютик пытается жить дальше, потому что Геральт этого хотел. Но у него не получается. Лютик пьет вино, Лютик по-прежнему выступает в шумных тавернах и на роскошных празднествах, но его боль остается с ним. Когда он остается наедине с собой, то дает своим чувствам волю, сжимая кулаки до следов ногтей на ладонях, позволяет слезам душить себя — и это совсем не постыдно. Было бы стыдно, если бы он вычеркнул друга из памяти после его смерти.

Это тяжело — пытаться жить дальше, потому что многие его знают и многие знали Геральта. Почти каждый из них напоминает барду о его потере. То спросят о давних приключениях, то попросят спеть «Чеканную монету» или еще какую-нибудь песню о Геральте. Нужно отдать Лютику должное — он никогда не срывался на людях после таких вот просьб, лишь взгляд темнел от боли, а улыбка становилась неискренней в эти моменты. И никто, почти никто не замечал эти перемены — им было абсолютно наплевать на то, что чувствует человек, лившийся части своего сердца. Зачем этим людям  вообще думать о чужом горе, когда им самим не дано ощутить этот горькой вкус?

Именно поэтому Лютику разонравились шумные празднества. Восхищенные взгляды смешливых дев и благородных дам давно не приносят прежнего удовольствия, а хмель способен лишь на короткий срок приглушить пустоту в груди. Лютик наигранно смеется, глотнув крепкого вина, и заводит очередную песню — типичную балладу о любви деревенского юноши к знатной замужней даме.
Какая-то юная девушка — кажется, родственница королевской любовницы, кокетливо смотрит на барда и просит его спеть о Геральте. В былое время Лютик был бы рад сразу удовлетворить просьбу юной красавицы, а потом они бы обязательно уединились в одной из дворцовых спален или в укромном уголке сада. Сейчас же нечего кроме острой режущей боли в груди просьба девушки не вызывает.

Трисс появляется из толпы вовремя, и Лютик мысленно выдыхает от облегчения, а вот девица смотрит на чародейку с некоторым раздражением. Когда она снова поворачивается в сторону барда, взгляд снова становится мягким и елейным.

— Ловлю вас на слове, маэстро Лютик, — томно выдыхает девушка, и Лютик даже не считает нужным сообщить о том, что конкретно он ей ничего не обещал.

Он не пел о Белом Волке с момента гибели последнего, и ради очередной смазливой мордашки не намерен отступаться от собственных принципов.

— Я тоже очень рад, Трисс, — а вот рыжеволосой чародейке бард улыбается искренне, хоть в его улыбке и видны отголоски печали — и это их общая печаль. — Ты давно не появлялась при дворе, и я не ожидал тебя сегодня увидеть. Ты же знаешь, я люблю сюрпризы — особенно такие приятные. Пойдем. Здесь слишком шумно.

Лютик уводит Трисс к одной из беседок, по дороге прихватив у слуги два кубка с вином — наверное, беседа получится тяжелой для них обоих, и без выпивки не обойдись.

Как только увитые плющом стены беседки укрывают их от посторонних глаз, Лютик словно расслабляется, сбрасывая с себя привычную маску весельчака-балагура.

— Вот сколько раз меня просили спеть о Геральте, а я каждый раз реагирую по-прежнему. Мне кажется, это уже никогда не изменится, — вздыхает бард, а его губы растягиваются в печальной уставшей усмешке.

Отредактировано Jaskier (2022-06-06 16:39:52)

+4

4

Он тёплый.
Он родной такой, что это даже странно немного; Трисс как-то привыкла на Лютика смотреть с той самой снисходительностью, с которой это Йеннифэр обычно делала, хотя даже она барда по-своему, но любила. А Трисс… она себя ловила на том, что ему завидует, и её это неимоверно расстраивало/раздражало. Лютик мог себе позволить быть самим собой: открытым, взбалмошным, честным со своими желаниями и окружающими. А ещё у Лютика был Геральт. Друг. И Лютика устраивала эта дружба, и Лютик её своими эгоистичными желаниями не порушил - как это сделала сама Трисс однажды.

(Меригольд, конечно, называла Лютика другом — и считала таковым, просто, возможно, не очень близким — но по-настоящему, кажется, только теперь осознала, что он на самом деле занимает какое-то даже не последнее место в её очерствевшем сердце.
И почему-то легче становится дышать, словно она и себя, и его обманывать перестаёт — а улыбки её, слова, действия, становятся наконец неподдельно искренними.)

Она нехотя отпускает его — его тепло — чтобы пройти в беседку и принять вино (старый бокал Трисс осушает залпом и оставляет где-то на широких перилах оной).

— Меня о песнях не просят, профиль не тот, — пытается пошутить она, но печальная улыбка давит саму попытку эту в зародыше. — Но спрашивают… спрашивали постоянно. О том, что там случилось. И я… однажды почти не сдержалась, ответила чуть резче, чем можно было. Тогда и поняла, что нужен отдых. И мой король был бесконечно добр, потому что позволил мне ненадолго выпасть из жизни. Не знаю. Я не видела в себе сил появляться на людях. Говорить с ними. Собирать информацию. Работать.

Она заперлась дома.
Потом арендовала у знакомой знахарки старый домик в лесной чаще, и перебралась туда, подальше от шумной городской жизни. Это были странные месяцы, полные непривычных Меригольд забот по дому. Пару раз её навещал вездесущий Роше, хотя Трисс совершенно точно оставляла его в неведении касаемо собственных планов, но Вернон был слишком хорош в поиске информации, чтобы не отследить её. Он выразительно косился на пустые бутылки домашнего вина и взывал к её гражданскому долгу, а чародейка, в свою очередь, взывала к его совести. Они расставались взаимно недовольные друг другом.
И только неделю назад, когда Меригольд наконец появилась перед Фольтестом, после аудиенции Роше попросил прощения за свою навязчивость. «Я что, была похожа на человека, который вот-вот прыгнет в петлю?» — уточнила она тогда, пытаясь придать голосу несерьёзности, но выразительное молчание в ответ натолкнуло её на правильные выводы.

[indent] Была.

— Но сейчас всё хорошо. Хотела бы сказать, что время залечило раны, но ты же поймёшь, что я вру. Потому что времени прошло слишком мало. Да и ничерта оно не лечит, — Трисс болезненно морщится и к губам подносит бокал, пьёт. — Твои дела как, Лютик? В какие новые авантюры встрял, пока я затворничала дома?

Трисс боится услышать, что Лютик тоже тогда вместе с Геральтом погиб, как и она сама. Что он пытался смысл в своей жизни найти, что заливался алкоголем, кидался в объятия путан — всё, что угодно делал, лишь бы только забыться. Если даже Лютик — яркий, живой, неунывающий — настолько смертью друга оказался подкошен, то что тогда говорить о ней самой?

+4

5

У них одно горе на двоих. Пусть Трисс потеряла возлюбленного — Лютик видел и чувствовал, как чародейка смотрит на Геральта, а Лютик — друга, но на деле эти потери равноценны. Геральт был для Лютика буквально всем — другом, братом и чем-то большим, они были связаны пусть и не кровным, но душевным родством. Геральт был готов пойти на что угодно ради Лютика, а тот, в свою очередь, отвечал ему тем же. И теперь резко стало не про кого сочинять  бравые песни, поднимающие боевой дух, не о ком заботиться (на самом деле — есть о ком, но это пока что не дошло до эгоистичного сердца, потерявшего друга), не с кем искать встречи на трактах и в постоялых дворах. Вот как-то в одночасье яркий и наполненный красками мир вдруг резко потускнел, стал каким-то… Нет, не серым. Просто тусклым и лишенным жизни. Вокруг ничего не изменилось, но изменился сам Лютик.

— Я понимаю. Трисс, я все понимаю. Я сам не мог взять себя в руки, но стоило мне остаться наедине с собой и своими мыслями — и становилось хуже, поэтому я очень быстро вернулся к своему занятию. Геральт хотел, чтоб я продолжал творить и петь — и я делаю это. Да, больно, да, сложно — я думал, что тоже скоро сорвусь, но потом вспоминал о том, каким стойким был Геральт, и делал все возможное для того, чтоб не сломаться — ради него. Знаешь… — Лютик усмехается, и в этой простой беззлобной усмешке есть что-то болезненное, сокровенное.— Я всегда считал себя слабым по духу, и сейчас тоже считаю, и даже не знаю — как же мне удалось выкарабкаться? Но сейчас я здесь, со старыми и новыми песнями, ты тоже здесь, и я очень рад, что ты…

Вернулась? Ожила? Лютик всегда мог подобрать слова, но сейчас почему-то — не может. Потому что он и сам не чувствует себя до конца живым?

— … тоже нашла в себе силы. Ты всегда была сильнее меня, и Йеннифер тоже. Может, я даже завидовал по белому вашим силе и стойкости.

В глазах и голосе Трисс он видит и слышит отражение себя самого, собственной боли. Она смотрит так же, как мог бы смотреть сам Лютик, говорит то, что может сказать и он. Другие этого не замечают, им боль и горечь конкретно взятых барда и чародейки — пустые слова, и лишь тот, кто в своей жизни потерял хотя бы одного близкого человека, мог бы рассмотреть за вежливой улыбкой и громким смехом скрытые  чувства.

— Я много пил, спал с женщинами — даже не могу их всех сосчитать, а потом, как уже говорил — подумал о том, что Геральт бы недоволен, если бы я окончательно спился и сдох бы где-нибудь в грязной канаве на пьяную голову, — рассказывает он. — Просто постарался вернуться к прежней жизни, но мне кажется, у меня слишком плохо получается.

Уйти бы отсюда в какое-то тихое место и там продолжить беседу. Но Лютику нужно исполнить еще несколько песен, прежде чем он сможет покинуть торжество. У Трисс здесь тоже могут быть какие-то дела.

— Ты виделась с Цири? Как она? Я в последний раз видел ее несколько месяцев назад, и она тоже была разбита. Надеюсь, у нее сейчас все хорошо, — о Цирилле он тоже беспокоится. — Вот думаю… может уйти отсюда? Я снял номер в хорошей таверне, продолжим встречу там.

+2

6

В словах Лютика чародейка находит отражение своей собственной боли; Лютик вообще именно то и говорит, что ей услышать было страшнее всего. Но Трисс справляется. Трисс дышит, Трисс пропускает каждое слово через себя, и хоть она не спивалась в компании продажных (и не только) женщин, хоть она свою боль не пыталась лечить творчеством, она слишком хорошо понимает, через какой ад прошёл бард.

У них у каждого был свой собственный, но ад всегда остаётся адом, глупо было бы пытаться найти в нём отличия.

- Мы... все сильные, наверное. Каждый по-своему, - тихо говорит Трисс, опустив голову. - Но ты всегда был лучшим из нас.

Она качает головой в ответ на вопросительный взгляд, не желая даже пытаться объяснить, что именно имела в виду. Она сама не уверена, но слова кажутся единственно правильными, уместными. Меригольд задумчиво вертит в руках бокал, размышляя всерьёз о предложении сбежать куда-нибудь. Ей этого и самой хочется, потому что они не смогут вечно отсиживаться в этой беседке, а если вернутся к людям, то почти наверняка будут вынуждены разойтись по своим делам. И получится ли встретиться после?

От размышлений чародейку отвлекает другой вопрос. Она непроизвольно морщится; сердце в груди сдавливает невидимая сила, и это больно именно что физически.

- Цири... я... я видела её. Пару раз, - в конце концов отвечает Трисс, сжимая пальцы на бокале до побеления костяшек; кажется, стекло вот-вот треснет, и осколки его вопьются в её ладонь. - Но мы не разговаривали. Мне кажется, она не хочет меня знать. И видеть. И вообще помнить о том, что было когда-то давно, когда Геральт попросил моей помощи в Каэр Морхен. То есть... я... я могу её понять, ладно? Я понимаю, почему всё именно так. Но это... больно?

(Она была прекрасным и светлым ребёнком. Несмотря на пережитое, не казалась забитой. В ней было что-то особенное, всегда. Внутренние сила и свет. Цирилла. Львёнок. Маленькая девочка, которая, смущаясь, рассказывала Трисс о том, что злые дяди-ведьмаки гоняют её на тренировки, когда она истекает кровью по естественным причинам. И уже потом, совсем взрослая девушка, которая в компании Геральта и Йеннифэр ездила по королевству, жестоко карая своих недругов и щедро благодаря друзей.)

- И... это не из-за Геральта, ведь. Не только. И ты знаешь, о чём я. Господи, Лютик, я ведь правда готова была продать её... как племенную кобылу. И я никогда, мне кажется, ни у неё, ни у себя тем более за это прощения не вымолю.

Трисс прикусывает губу, допивает вино. Бокал в её руке дрожит. Чародейка думает обо всём и сразу; мысли переплетаются, путаются, друг друга заменяют. Меригольд заставляет себя успокоиться, оставляет бокал, поднимается на ноги и подходит к ограждению беседки. Дышит.

- И за то, что меня не было рядом с тобой, ни единого дня за эти месяцы, тоже себя не прощу. Мы должны были переживать это вместе, мы бы стравились лучше. Но я сбежала в свой собственный мирок, и только сейчас понимаю: Лютик, это была ошибка. И, если ты позволишь, я воспользуюсь твоим предложением. Закончим с делами здесь, и я с удовольствием загляну к тебе. Закажем лучшего вина. И будем сидеть хоть всю ночь. Говорить, говорить, говорить. Обо всём, о чём раньше молчали. Давай?

Когда Трисс оборачивается к барду, у неё блестят глаза. Когда Трисс смотрит Лютику в глаза, в её собственных и правда плещется уверенность, что теперь всё наладится. Потому что они оба уже справились, сами по себе. А вместе доведут дело до конца, отшлифуют углы. Они справятся.

+1


Вы здесь » как б[ы] кросс » ФАНДОМНОЕ » катастрофически