как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



My Remedy

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

my remedy
xiao & venti
https://c.tenor.com/vu1B0oDg_xIAAAAC/xiaoven.gif



Кармический долг едва не повредил рассудок якши, но флейта в руках иноземного барда спасла последнего защитника Ли Юэ от безумия. Но Сяо даже представить не мог, что, излечив одну душевную хворь, он вскоре обзаведется другой: тем самым бардом, спасшим его, оказался Барбатос, анемо архонт, встречу с которым будет не так-то просто забыть.

+3

2

Шаг — удар; шаг — удар; не думай; не останавливайся. Кажется, будто за маской нет ничего; ни времени, ни звука — его нет, лишь ветер, лишь холодная точность движений да мягкая поступь, стоит коснуться земли. В монотонной рутине своей бесконечной невидимой войны Сяо не чувствует ничего — да и что может чувствовать такой, как он, с руками в крови по локоть, глазами, видевшими тысячи смертей, ушами, глухими к мольбам? Он не больше, чем совершенная машина, оставляющая за собой смерть и пустошь — для всех, кто смеет осквернять владения Моракса.

И всё же в нём бьётся живое сердце, как бьётся в нём израненная душа; в звенящей тишине пустого поля боя он стоит один, и выдох его будто эхом проносится над землёй. Одно мгновение наедине с собой — одно мгновение, прежде чем в шелест травы и тени на земле вкрадутся голоса и длинные руки тянуть его на дно. Сяо знает их хорошо, хоть их обладатели давно канули по ту сторону мира, а слова слились в единый гулкий ропот, следующий за ним по пятам.

Пусть, думает он, ступая под лунным светом, не приветствуя их и не отгоняя, но зная, что сам сильнее — он должен быть, он будет, как был сильнее них все прежние столетия. Его долг и его преданность ведут его вперёд, и идти ещё далеко, но каждый шаг вдруг всё труднее, а гвалт вокруг всё громче, всё настойчивей, всё яростней, да так, что он больше себя не слышит. На запястье его падает тень — и тень эта крепче любых оков; ноги его вязнут в мраке, что стелется по земле, и он взгляда не может отвести — смотри, смотри, ты наш теперь, ты с нами — а по венам его льётся не кровь уже, но ненависть и боль. Ему кричать бы — да кто услышит, и из груди его вырывается лишь протяжный стон. Умирать не страшно; ему неведом страх и срок его давно прошёл, но Сяо всё равно из последних сил цепляется за жизнь, хоть знает, что напрасно. Он думал, смерть найдёт его в бою, а не вот так; он думает: какой дурной конец; последний удар его сердца: вот бы ещё раз увидеть луну; последний проблеск его измученного сознания — лица павших товарищей.

Я вас подвёл — но я иду к вам.

Готовый потонуть в этой тьме, он закрывает глаза, пусть они больше ничего и не видят вокруг; принятие кажется таким… не логичным, но нужным. Смирение ему не к лицу, но он так устал — и может быть, и заслужил покой.

И вдруг — пустота: ни боли, ни шума, ни криков вокруг, а тьму словно изящным ножом режет нежная мелодия, словно и не было этого наваждения. Кожу его щекочет лёгкий ветер, пока безучастная луна наблюдает, как он делает вдох, другой — и никогда ему воздух не казался таким сладким. Время — ничто для Просветлённого, но сейчас он чувствует каждую секунду, чу-вству-ет каждую ноту, что возвращает его к жизни, каждый полутон, и даже сердце его снова бьётся будто в такт, пока в нём плещется удивительная и так давно утерянная лёгкость.

В забытом покое он точно в первый раз видит мир вокруг; ближе к первым рассветным лучам его пальцы находят верное древко копья. Сяо знает, что должен идти, но во всём Тейвате нет места, что он мог бы назвать домом. Ничто не зовёт его так, как льющиеся по ветру звуки флейты, не интригует так, как таинственный музыкант, хоть в глубине души он понимает, что это может быть не кто иной, как сам архонт ветра, и встреча с ним не даст ему ничего, кроме ещё одного долга, который Сяо никогда не отплатить, но поддавшись ужасу этой ночью, он уже не в силах сопротивляться — и позволяет любопытству взять верх вместо того, чтобы принять этот дар и не марать своим присутствием беззаботную жизнь одного из Семи.

Убеждая себя, что он лишь посмотрит издалека, чтобы наверняка знать, кому обязан жизнью — опять, — Сяо следует за чарующей мелодией как за путеводной нитью. Он и впрямь зачарован, иначе как можно объяснить его самонадеянность и неосторожность, когда вопреки всему он встречается взглядом с Барбатосом — и не растворяется в воздухе, уносясь на самую дальнюю вершину Ли Юэ, а медлит?

Неужто действительно думал, что сможет ускользнуть от внимания архонта?

Нет, он точно повредился рассудком; может, и нет этого всего, а фигура напротив — лишь плод его воображения.

Не зная, что делать с собой, Сяо преклоняет колено — и слышит собственный голос:

Лорд Барбатос.

И что теперь?

+3

3

Ли Юэ всегда был самым приветливым регионом Тейвата, и даже Барбатос чувствовал себя здесь как дома. Моракс общался с ним прежде всего как с другом, а не как с очередным архонтом, с которым стоило заключить договор-другой. Да что уж там, даже заурядные песни барда в Ли Юэ как будто бы встречали теплее, чем в родном Мондштадте.

Барбатос любил путешествовать по Тейвату, но сложно было сказать, что в странствиях нравилось ему больше всего: то ли ощущение свободы, то ли возможность не находиться там, где буквально все напоминало ему о прежних утратах и ошибках. В Мондштадте он был всего лишь бардом по имени Венти, беззаботным и безмятежным, но, прожив не одну сотню – и даже тысячу – лет, Барбатос знал, в чем в своей жизни он оказался прав, а в чем серьезно ошибался, и если людям было позволительно совершать ошибки, то за ошибки архонтов обычно расплачивались простые смертные собственной жизнью. К счастью, приятная компания и несколько кувшинов вина помогали анемо архонту забыть о прошлом.

В отличие от своего друга, Моракс проводил почти все время в Ли Юэ. Он держал дистанцию практически со всеми жителями своего региона: к нему относились с почтением, а он принимал это почтение, интересуясь преимущественно экономикой Ли Юэ и состоянием своих контрактов, а не людскими заботами. По крайней мере, так могло казаться со стороны тем, кто плохо знал гео архонта. На самом же деле Моракс не был безразличен к своим подчиненным, его действительно беспокоило их благополучие, но он предпочитал действия словам, а потому, когда его якши стали одни за другим терять рассудок, Моракс принялся искать средство для их исцеления. Делал он это, конечно же, молча: пустых надежд гео архонт предпочитал никому не давать.

Вот только чудодейственную флейту, способную рассеять тьму в заблудших душах, Моракс отыскал, когда в живых остался лишь один якша. Возможно, милосерднее было бы позволить Алатусу умереть, последовав за собратьями, но Барбатос не собирался предлагать старинному другу такой вариант, а потому без вопросов согласился испытать флейту Дихуа и, если получится, спасти жизнь последнему из якш.

Отыскав мечущуюся душу уже в ночи, анемо архонт устроился поодаль, на более-менее безопасном расстоянии, и заиграл мелодию. Не сказать, что у Барбатоса был какой-то невероятный талант к игре на музыкальных инструментах, да и песни, которые он сочинял, тот же Моракс считал безвкусицей. Наверное, дело было в самой флейте – звук выходил из нее чудесный, и даже сам Барбатос был бы очарован своей мелодией, если бы не знал, что в этот момент от него зависела чья-то жизнь.

Наконец, во тьме появилась фигура юноши, и ее анемо архонт прекрасно знал: истребитель демонов, будучи одним из опаснейших якш, отчего-то предпочитал облик мальчишки. Возможно, с небольшими габаритами ему было проще перемещаться в пространстве, а может, он просто хотел выглядеть менее опасно. К сожалению, у Барбатоса не было возможности пообщаться с этим якшей, хотя к нему он испытывал особый интерес, ведь тот тоже управлял анемо стихией.

- Ала… адепт Сяо.
Барбатос смотрел на истребителя демонов с интересом во взгляде, ища доказательства того, что флейта Дихуа и правда подействовала. Анеио архонту совсем не хотелось бы оказаться разорванным в клочья обезумевшим якшей, но раз тот признал Барбатоса, значит, рассудок все еще был при нем.

Достав из кармана яблоко, Барбатос собрался было дать его Алатусу, но быстро среагировал и, прежде чем предложить фрукт якше, протер его о полу кафтана.
- Хочешь яблочко? Или я могу сыграть еще, если тебе понравилось.
На самом деле Барбатосу было немного не по себе – да чего уж там, он прекрасно знал, на что были способны якши, и потому не было ничего позорного в том чтобы испытывать страх перед ними. И все же… анемо архонт не был бы собой, если бы каким-нибудь взглядом или жестом выдал свое опасение.

Вызвав поток ветра, анемо архонт грациозно поднялся в воздух и перелетел через воду, разделявшую их. Опустившись прямо перед Сяо и отметив, что они с ним, оказывается, были одного роста, Барбатос протянул якше румяное яблочко, а сам, воспользовавшись моментом, посмотрел ему в лицо. Милейшие черты юношеского лица были искажены усталостью, но в кошачьих глазах якши все еще горело сознание. "Сработало ведь?"

+2

4

Барбатос. Имя, известное во всём Тейвате; архонт, чья слава летит впереди него. Сяо нет никакого дела до праздных пересуд людей, но ветер приносит обрывки вестей и песен и к нему тоже — сплетнями проезжающих мимо торговцев, обронёнными Мораксом фразами, легендами давно ушедшей войны. Они никогда не встречались; как масло и вода, казалось, что они принадлежат разным мирам, которым не суждено пересекаться — Сяо нет места в жизни, полной вина и баллад, не больше, чем архонту чужих земель есть дело до его сражений. Война Барбатоса была конечной; борьба Сяо не окончится никогда, а всё, что кроме, он воспринимает как лишнюю мишуру.

(Он никогда не признает, что ему интересно, никогда не позволит никому, даже Мораксу, поймать себя прислушивающимся к доносящемуся перезвону голосов, никому не признается в своём позорном любопытстве; в его мире это роскошь, и он сам себе её не позволяет.)

Сяо знает о Барбатосе, но не его самого, не лично — но вот они вдруг стоят лицом к лицу, и он теряется в том, что и думать. Внешность обманчива — ему ли не знать? — но вблизи он кажется почти что хрупким, словно бы эфемерным в призрачном свете, услужливо выхватывающем для Сяо детали иноземного наряда. Сложно представить, что перед ним один из тех, кто сворачивал горы в безжалостных боях; сложнее только принять, что он дышит сейчас благодаря этим нежным рукам, только вот свидетельства последнего — также на виду, прямо перед ним.

Он медленно поднимается под взглядом бога ветра — они стоят вровень, и всё кажется ему таким необычным, почти неправильным: все чувства его обострены, то ли от того, что он и не надеялся было увидеть это всё живым, то ли от того, что он в присутствии архонта. Смешно; если подумать, они не такие уж и разные — может быть. Если подумать, между ними пропасть.

Голос Барбатоса раздаётся совсем рядом — он даже говорит чуть ли не нараспев, и Сяо запоздало регистрирует осечку, чуждое, забытое имя, оставленное в прошлом, но всегда маячащее где-то рядом с ним. Он никогда не избавится от него совсем, и сейчас якша едва заметно морщится против собственной воли.

Он будто плывёт в мутной дымке, запаздывает на шаг, на два, не может собраться — преступная халатность, и остаётся только надеяться, что это останется между ними.

(Надежда — тоже роскошь для него, но порой это всё, на чём держится всё его существование.)

Сяо смотрит на предложенный ему фрукт дольше, чем следует, а обдумывает слова Барбатоса и того дольше. Хочет ли он яблоко? Смысл вопроса ускользает от него, но он всё равно принимает подарок, что теперь приятным весом лежит в его руке, пока он смотрит на него, словно зверёк на непонятные предметы людского быта.

(На Барбатоса он спустя несколько мгновений смотрит почти так же — склонив голову на бок, собрав, наконец, воедино все свои силы и рефлексы, готовый либо бежать, либо драться, пусть и знает, что не сможет.)

Он ведь совсем не хочет яблоко, сам вопрос всё ещё загадка для него — когда его в последний раз спрашивали, хочет ли он чего-то? Чужой доброте тянет верить, что он и делает вопреки всему. Быть может, это просто вежливость со стороны Барбатоса, да и с его стороны тоже, не более, чем обмен любезностями, но и пусть: это несчастное яблоко не значит ничего ни для одного из них, но если этим он уважит архонта, то так тому и быть.

Да, — почти хрипит Сяо, едва узнавая собственный голос. Он закрывает глаза, выдыхает, открывает их снова — и находит взглядом мерцающие бирюзой глаза напротив. Пожалуй, ничего хуже уже случиться не может, так почему бы не попытать удачу ещё раз. — Это была очень красивая мелодия. Я сочту за честь, если вы сыграете мне её снова.

Ему нечего предложить взамен, и он всё ещё держит это несчастное яблоко, не зная, куда деть и его, и себя; только когда он ловит себя на том, что ждёт и почти что даже боится ответа, Сяо понимает, что хотел бы не столько музыки, сколько компании сейчас — но внутри готов к отказу.

+2

5

"А глаза-то у него прямо-таки кошачьи" - отметил про себя Барбатос, глядя на якшу, чьи зрачки сузились от лунного света. Даже у архонтов были слабости, и так уж вышло, что кошки были единственными существами во всем Тейвате, на которых у Барбатоса была аллергия. К счастью, глаза были единственным, в чем адепт Сяо походил на кошек, так что, находясь рядом с ним, анемо архонт не начинал безудержно чихать.

Этот юноша, чье лицо принял Алатус, был очень красив, и, несмотря на общую миниатюрность, якша даже в этом образе выглядел крепким и подтянутым. Да уж, простые люди редко спрашивают друг друга: "почему ты выглядишь именно так?" – но для архонтов или адептов этот вопрос был вполне уместен. Внешность Венти была всего лишь тенью барда-революционера, но какая история скрывалась за обликом адепта Сяо, какой смысл был вложен в каждую деталь его образа? Об этом, скорее всего, даже Моракс не знал.

Гео архонт, может, и не покажет этого, но он явно будет рад, узнав, что Сяо останется жив и сохранит рассудок. Для Моракса этот якша имел особое значение, ведь он лично спас его из рабства, да еще и дал ему новое имя, дабы уберечь якшу от любых других посягательств на его свободу. Но был ли Сяо действительно свободен? Он ведь был связан тысячелетним контрактом, и, скорее всего, о том, что такое настоящая свобода, якша уже никогда не узнает. В былые времена Барбатос бросился бы просить Моракса освободить Сяо от контракта, начал бы отстаивать право существа на самостоятельную жизнь, но, во-первых, хоть якша и управлял анемо стихией, он не был выбран Барбатосом, а значит, они не были связаны как архонт и носитель глаза бога, а во-вторых, было бы глупо портить отношения с другом ради сомнительной борьбы за чужую свободу, которая, возможно, якше была не так уж и нужна.

Венти все это уже проходил. Тогда, еще в старом Мондштадте, вспыхнуло восстание: горстка людей пожелала освободиться из плена, в который Декарабиан заточил жителей города. Но на самом деле архонт ветра пытался защитить своих подопечных – так, как умел, как понимал саму суть защиты. Но вместо благодарности Декарабиан получил гнев, ненависть и, в конце концов, смерть от рук тех, кого защищал. Вот поэтому Венти и предпочитал больше не вмешиваться в жизнь простых людей: он не особо доверял своим суждениям, да и действия архонтов могли для многих людей оказаться фатальными, и неважно, что цель была благородная.

Невозможно и сотню лет прожить без сожалений – что уж говорить о таких тысячелетних стариках, как Барбатос! Наверное, и Сяо было о чем сожалеть – сожалел ли он о том, что в благодарность за освобождение из рабства вверил свою свободу кому-то другому? Хотел ли он жить иначе?

- Конечно, я сыграю, - мягко и тихо рассмеялся анемо архонт. - А после этого мы можем наперегонки забраться на вон ту гору. Или искупаться в речке.
Вспорхнув с помощью потока ветра на невысокую ветку дерева, Венти заиграл снова, залечивая душевные раны Сяо и восстанавливая его силу. Флейта сработала именно так, как и ожидал Моракс – оставалось закрепить результат. Возможно, периодически Барбатосу нужно будет повторять процедуру, но, в целом он был не против.
Завершив играть мелодию, анемо архонт посмотрел на якшу:
- Расскажи мне про свою жизнь, - его просьба отчего-то прозвучала очень серьезно, но Венти быстро спохватился и уже с улыбкой добавил: - То есть… как проходят твои дни, где ты ночуешь, чем обычно питаешься?
Барбатос представлял, что, как и прочие адепты, Сяо жил в горах в уединении, и, наверное, его представления были не так уж далеки от действительности.

+1

6

О, как он ошибался, думая, что хуже некуда — и как невероятно недооценил всё, что когда-либо слышал о ветреном, невозможном правителе Мондштадта, отказавшемся править. Верно, он проводит слишком много времени среди людей, иначе как можно объяснить его легкомысленные предложения, что он озвучивает так, будто это самая нормальная вещь на свете?

На языке Сяо крутится ворох то ли вопросов, то ли колкостей — забраться на гору? …наперегонки? с ним? …искупаться в речке? зачем? — и всех их он заставляет себя проглотить. Он понимает все слова по отдельности, но не то, как они относятся к нему — не может же Барбатос говорить всё это всерьёз; не иначе, он играет с ним, но в его мягком голосе нет и тени насмешки. Или же он предельно серьёзен, но какой смысл архонту меряться с ним силами — им нечего делить и уж точно нечего выигрывать в подобном соревновании, и чем дольше Сяо пытается уложить возможные варианты в своей голове, тем больше хмурится, пока, наконец, не признаёт собственное бессилие. Сяо знает, что ничто не остановит его от отказа участвовать в бессмысленных гонках и что у Барбатоса нет над ним никакой власти, но тот и не пытается ему приказывать: напротив, он обращается к нему почти что как к равному, и это лишь добавляет абсурдности всей ситуации.

Невесомость мелодии будто вторит этому; сглаживая углы, она строит хрупкий мостик между ними, лишает его привычной резкости, а взамен приносит воспоминания и картинки прошлой жизни — на этот раз, правда, они залиты мягкими лучами солнца, вторящими розовеющему восходу вдалеке, и Сяо ловит себя на слабой улыбке. Столько воды утекло с тех пор, столько всего потеряно — обычно все его мысли о тех временах полны боли и сожаления, но на этот раз музыка анемо архонта не даёт им и близко подойти. Он столько всего помнит, оказывается — без пожирающего его изнутри чувства вины Сяо слышит смех друзей, их добродушные перепалки и ничего не значащие показушные споры. Кажется, это первый раз за почти вечность с тех пор, как их не стало, когда он думает о них лишь с лёгкой грустью; наблюдая, как играет Барбатос, он разрешает себе признать, что когда-то был счастлив, несмотря ни на что — и с удивлением обнаруживает, как где-то в глубине его души всё ещё плещется это несвойственное ему чувство. Кажется, ещё немного, и он поймает за хвост и то, о чём говорил ему архонт, даст тому увлечь себя — будь то на гору или в реку.

Всё это словно наваждение; от лёгкости почти что кружится голова, и Сяо усилием воли заставляет себя держаться реальности. Последнее, о чём он должен думать, это потакание фривольным идеям Барбатоса, ему не нравится подступающее дурное чувство неправильности происходящего, просачивающееся между нот подходящей к концу мелодии, а ещё — то, как его взгляд задерживается то на чужих пальцах, невесомо скользящих по флейте, то на подрагивающих ресницах прикрытых глаз, а то и на цветах в его волосах. Россыпь мелких деталей, рисующих образ анемо архонта, одновременно близкий тому, что говорят о нём — и такой далёкий. Как много людей слушали его песни, не зная, кто на самом деле перед ними?

Сяо не хочет думать о том, где Барбатос сорвал эти цветы, но воображение вопреки всему рисует для него далёкие утёсы в похожей рассветной дымке и хрупкую фигуру барда, тихо напевающего очередную балладу.

Ему так надо бежать, прямо сейчас, пока он не поддался какой-нибудь ещё бессмысленной фантазии; ему надо было бежать уже очень давно, но зачем-то он всё ещё сидит здесь, размышляя о том, чего у него никогда не будет. Глупец, каких поискать. Лишь бы Моракс никогда об этом не узнал. Позорище.

Вопрос Барбатоса в наступившей тишине отрезвляет лучше, чем ушат ледяной воды; Сяо мрачно усмехается прежде, чем успевает остановить себя.

В моей жизни нет ничего интересного для вас, — он пожимает плечами, отводит взгляд. Что это, праздное любопытство или искренний интерес? — Адепты не нуждаются в сне или еде, по крайней мере, не так, как люди. В основном я путешествую с места на место, туда, где я буду нужен.

Повыше в горы, подальше от людей.

Выходит резче, чем он рассчитывал; красноречие никогда не было его сильной чертой, да и в его жизни действительно нет ничего, кроме монотонных боёв, перемежающихся моментами уединения. Ничего такого, о чём было бы интересно услышать барду, чего только ни видавшего на своём веку, но Сяо чувствует себя обязанным ему — и начинает снова, чуть мягче:

Иногда я… — он осекается; ему не стоит продолжать, но он всё же заканчивает фразу, опуская причину и надеясь, что Барбатос не станет упорствовать, — иногда я позволяю себе немного миндального тофу, но не более.

+1

7

Можно было бы подумать, что якша не испытывал желания общаться с Барбатосом, потому и заявил, что в его жизни не было ничего, что могло бы заинтересовать анемо архонта. Но Венти по этому поводу не особо переживал: во-первых, Сяо все еще был здесь и вроде бы не пытался поскорее сбежать, а во-вторых, этот якша слишком долго держался вдали от людей и потому банально растерял навыки общения с ними – если, конечно, эти навыки вообще у него когда-либо были. Ну и в-третьих – если бы флейта не сработала, то разъяренный якша, привыкший бороться с порождениями божественного происхождения, мог бы напасть на анемо архонта и нанести ему серьезные увечья. Так что Венти сейчас был рад, что его здоровью ничего не угрожало, а потому был готов простить собеседнику столь холодный тон. А впрочем, Барбатос, выдавая себя за простого барда, частенько слышал пренебрежительный тон в свой адрес, и, честно говоря, его это устраивало: он всегда предпочитал искренние чувства наигранному подобострастию. И все же растопить лед между собой и адептом Сяо для Барбатоса стало делом чести: анемо архонт, в отличие от других, никогда не пытался поддерживать образ мудрого и непостижимого божества.

У гео архонта изначально было пятеро якш-генералов – тех, что вели в бой всех остальных, – но в итоге в живых остался лишь один из них. Алатусу пришлось нелегко: кармический долг, конечно, создавал ему проблемы, но наверняка справляться с ним было гораздо легче, когда рядом находились верные товарищи, способные понять и, быть может, даже утешить. Теперь же Сяо остался не только единственным в своем роде, но и совершенно одиноким – подпустить кого-то из смертных для якши означало обречь близкого человека на те же муки, что испытывал и он сам. Любой смертный, проведя с якшей некоторое время, начал бы терять рассудок. Если бы Барбатос оказался на месте адепта Сяо, он, наверное, тоже выбрал бы одиночество. А впрочем, Венти был одинок и безо всякого кармического долга: так уж вышло, что, скитаясь по Тейвату, он обрел много знакомых, но друзей среди них не нашлось. Если не считать Моракса, с которым можно было распить сосуд-другой вина за воспоминаниями о былом, у Барбатоса не было кого-то, с кем можно было пообщаться по душам и рассказать свою историю.

Сяо сказал, что нигде не осел, он странствовал по Ли Юэ и, очевидно, продолжал бороться с демонами, рожденными из злости и скорби поверженных архонтов. Это было грустно: в то время как Барбатос путешествовал туда, куда хотелось ему, одинокий якша направлялся туда, где был нужен. Но у адепта не было выбора: его связывал контракт с гео архонтом, и самовольно уйти и оставить свои обязанности он не мог. А с другой стороны, куда ему идти?

- Значит, миндальный тофу, - отозвался Венти воодушевленно. - Я уже и не помню, какое оно на вкус. Давай поедим его вместе? Я угощаю.
Анемо архонт заметил, что яблоко в руке Сяо так и осталось нетронутым, так что, скорее всего, якша не очень-то любил яблоки. Или вообще фрукты. Просто из вежливости не отказался от предложенного угощения.

И чего Венти так уцепился за этого якшу? Сяо, скорее всего, сейчас предпочел бы отлежаться – флейта, может, и подлечили духовные раны якши, но физически он наверняка был изможден.
"Если бы он заснул, я смог бы рассмотреть его получше", - подумал Барбатос, и его уши тут же зарделись. Образ адепта Сяо был полон разных деталей, каждую из которых хотелось как следует рассмотреть. Но, конечно, разглядывать спящего якшу было бы наглостью даже для архонта.

А еще Венти не отказался бы посмотреть, каким образом Сяо использовал анемо элемент: у тех, кто управлял какой-то стихией, силы проявлялись по-разному, и так уж вышло, что в пылу битвы с архонтами Барбатос не успел толком рассмотреть, на что был способен Алатус и другие якши. Фактически якши были элитными воинами в рядах адептов, но если с другими стихиями все было понятно, то анемо стихия была, пожалуй, самой безобидной и наименее разрушительной из всех. Поэтому-то Барбатосу и было интересно посмотреть, как его стихия использовалась в битве с сильными противниками.

Вообще, наверное, каждому архонту было интересно понаблюдать за теми, кому они вручили глаз бога. Каждый носитель уникально осваивал вверенную ему силу стихии, и как именно эта сила проявится, архонты знать не могли, а впоследствии не особо следили за своими подопечными, их ведь слишком много. Потому иногда случались казусы, когда глаз бога попадал в руки к тем, кто в итоге распоряжался силой не во благо.

+1

8

Говорить с Барбатосом так… нормально. Сяо кутается в эту нормальность, словно в уютный плед, примеряет её на себя, пока может — пока они, с позволения сказать, болтают о какой-то ерунде, о еде, будто сами смертны и праздно решают, чем будут обедать сегодня. Будто их обоих не определяет нечеловеческая сила, притаившаяся где-то внутри за хрупким фасадом.

Может, для анемо архонта так оно и есть; пусть он и сворачивал горы во время войны, он смог оставить это в прошлом, где ему и место, и всё в нём напоминает сейчас лишь лёгкий бриз, не больше, в то время как весь Сяо — это натянутая тетива и бушующий ураган, готовый обрушиться на малейший источник опасности для Ли Юэ в любую секунду. Ему не стоит забывать об этом, никогда, но пребывание рядом с Барбатосом делает с ним какие-то совершенно непростительные вещи, а этот, казалось бы, сухой обмен немногословными фразами увлекает его всё глубже в омут. Он так до смешного изголодался по обычной беседе; стремясь оградить людей от разрушительной тяжести своего кармического долга, он привычно сторонится их, даёт им жить свои быстротечные жизни в уютной параллельной реальности под крылом Моракса. Что же до самого гео архонта и других адептов, их больше связывают деловые отношения, чем дружеские — по крайней мере, для Сяо. Как бы ни был Моракс добр к нему, они никогда не смогут говорить на равных; как бы ни были остальные Просветлённые близки, Сяо неуютно за одним столом с ними. Будто он лишний, куда бы ни пришёл. Вот только сейчас он стремится поймать это привычное ощущение — и не может; очень медленно, но до него докатывается осознание, что с ним он, кажется, может просто быть.

Они ведь даже почти ровесники — ещё бы это что-то значило, когда тебе перевалило за тысячу лет, — и даже то, как они выбирают представлять себя миру, оказывается схожим. Забавно; если бы кто-то видел их со стороны сейчас, наверняка решил бы, что они просто два друга, встретившиеся обменяться новостями. Совпадение, конечно, не более того — но что, если дать ему раскрыться дальше?

В отличие от смертных, Барбатос не так подвластен влиянию кармического долга; в отличие от Сяо, он волен быть где угодно, но выбирает остаться с ним сейчас. Значит, так тому и быть.

Ему надо отказать. Он может. Поблагодарить и раствориться в воздухе, оставив после себя лишь призрачный силуэт, пока всё это не зашло… куда? Сяо не знает; он знает только то, что все его инстинкты бьют в набат, но сегодня он выбирает слушать совсем другую музыку. Быть может, этим утром он станет той самой кошкой, которую сгубило собственное любопытство, но и чрезмерная осторожность для него смешна. В конце концов, что может случиться такого, что он не сможет исправить? От разговоров ещё никто не умирал, а вот потерять рассудок от бесконечного одиночества — вполне себе реальная перспектива.

В нём просто говорит рациональность. Да, точно.

Это довольно простое блюдо; верно, вы пробовали куда лучше, — медленно отзывается он, стараясь казаться таким же не заинтересованным, как обычно — хотя обычно ему действительно не интересно. — Для меня, правда, текстура куда важнее вкуса.

Всё ещё ни слова о том, почему; если бы Сяо был контрактом, к каждому пункту в нём была бы сноска самым мелким шрифтом из возможных. Как хорошо, что Барбатосу никогда не придётся его читать.

И тут он наконец-таки складывает два и два.

Подождите, вы имеете в виду… прямо сейчас?

Он снова хмурится, пытаясь просчитать, как тот себе это представляет — но по крайней мере, вопрос о гонках и речках больше не поднимается. Уж с завтраком Сяо, в отличие от этого, как-нибудь справится.

+1

9

Адепт Сяо общался с анемо архонтом максимально почтительно, и, честно сказать, для Венти это было уже очень непривычно: дома, в Мондштадте, Барбатоса привечали без энтузиазма, а порой и гнали прочь, чтобы не мешался под ногами со своими дурацкими песенками. Нет, архонт не расстраивался из-за такого обращения, ему нравилось быть обычным бардом, а не божеством, тем более что он никогда не чувствовал, что заслуживал чьего-либо почитания и тем более поклонения.

По-видимому, и последний из якш не желал лишнего внимания к своей персоне. Даже сейчас, когда Барбатос выразил желание вместе отведать миндальный тофу, Сяо предположил, что тот наверняка пробовал что-нибудь повкуснее. Анемо архонт мягко улыбнулся и покачал головой:

- Лучшие блюда – это те, которые можно отведать в приятной компании.
И правда, за интересной беседой можно съесть что угодно, а если человек – или любое другое способное к общению существо – нравится, то и его паршивую стряпню можно съесть и даже попросить добавки.

"Интересно, а он умеет готовить? Или просветленные не занимаются такой ерундой?"

Раз Алатус не особо нуждался в еде, то, скорее всего, ему и готовить не приходилось: ягодка там, росинка тут – вот и весь рацион истребителя демонов.
О том, что же такого было в текстуре миндального тофу, Венти спрашивать не стал: возможно, чуть позже Сяо станет более расслабленным, и тогда получится задать ему еще несколько вопросов. Еще недавно якша был на грани смерти, и, конечно же, Барбатос не собирался об этом напоминать, но и утомлять его разговорами не стоило.

По-видимому, Алатус не ожидал, что Венти предложит ему тот сейчас отправиться за миндальным тофу, но именно это анемо архонт и собирался сделать. Хохотнув, Барбатос подтвердил:

- Конечно, прямо сейчас.

Но, конечно, тащить адепта Сяо в поселок было бы слишком безрассудно: флейта вернула Алатуса к нормальному состоянию, но долго ли продлится этот эффект? Если недуг вновь проявится, а поблизости будут простые смертные, то, скорее всего, встречи с якшей они не переживут.

Спустившись и оказавшись рядом с Сяо, Барбатос заговорил:

- Ты, наверное, не захочешь идти в поселок. Может, подождешь, пока я слетаю туда сам и вернусь обратно? - он на секунду задумался, а потом добавил: - Я даже знаю, где мы могли бы поесть.

В случае с анемо архонтом "слетаю" было буквальным описанием его перемещения. Конечно, силы Барбатоса были уже не так велики, как тогда, когда весь Мондштадт ему поклонялся, но какие-то силенки у него еще оставались.

- Ты… ты ведь никуда не уйдешь и дождешься меня?

Венти заглянул в глаза Сяо, чуть поднял руку и легко коснулся пальцами его запястья. На самом деле он не знал, как сильно мог повлиять на него кармический долг якши, но когда Барбатос заботился о своей жизни? Наверное, в этом они с Алатусом были похожи: они оба не видели большой ценности в собственной жизни. Конечно, Сяо таких мыслей не озвучивал, но разве кто-нибудь, ценивший свою жизнь, бросался бы так яростно в бой с демонами? Разве кто-нибудь другой дрался бы, не жалея себя, – не ради кого-то близкого, не ради чего-то важного, а всего лишь из долга?

"Наверное, он предпочел бы погибнуть в бою и в посмертии встретиться со своими товарищами, а не продолжать страдания и борьбу, которым нет ни конца ни края. Стоило ли мне тебя спасать, Алатус? Кем я буду для тебя, благодетелем или мучителем?"

Венти ни в коем случае не хотел спугнуть якшу, но поздно сообразил, что вторгся в его личное пространство. Для самого Барбатоса прикосновения к собеседникам были в порядке вещей, но, скорее всего, для одичавшего в одиночестве Сяо такая бесцеремонность казалась дикой. Наверное, только почтение к более высокому по статусу существу не позволило бы ему брезгливо сбросить руку нахала, и как раз этим Венти воспользовался, скользнув пальцами ниже и заключив в них ладонь якши.

- Не уйдешь ведь?

Конечно, Алатус мог бы сейчас растаять в воздухе и оставить Барбатоса одного, чтобы у того было время поразмышлять о своем распутном поведении, совершенно непозволительном как со стороны архонта, так и в отношении якши. Но когда Венти заботили все эти условности?  Впрочем, сейчас дело касалось не его, а Сяо, который, возможно, предпочел бы, чтобы анемо архонт соблюдал все правила приличия и вел себя в соответствии со статусом.

+1

10

Сяо не понимает. Не понимает Барбатоса, не понимает, почему тот решил, что из якши будет — как он сказал, ещё раз? — «приятная компания», не понимает и себя тоже — и что он тут до сих пор делает.

(Не понимает, почему уши его так горят, но виду не подаёт.)

Рассвело; на свет начали вылезать дневные животные, наполняя воздух всевозможными звуками. Где-то далеко Ли Юэ, конечно, тоже просыпается — открываются магазины, торговцы вывозят свои прилавки, раскладывают товары, начинают зазывать первых сонных покупателей. Сяо всё это видел; иногда он смотрит на это с высоты, вдали от чужих глаз — пусть его рутина далека от их так, насколько только можно, всё равно это маленькое подтверждение того, что он всё делает правильно. Он, конечно, соврёт, если скажет, что не спускается в город совсем — порой, когда там как можно меньше людей, на окраине, он действительно ходит — летает — за тофу, так что предложение Барбатоса само по себе не должно его удивлять, но… но.

Если бы Сяо не был тем, кем является. С Мораксом всё гораздо проще; их отношения построены на уважении и безусловной лояльности, скреплены долгом, который невозможно отплатить, но с Барбатосом всё иначе. Долг — теперь, Сяо придётся долго привыкать к этому — тоже есть, и всё же анемо архонт совсем иной. Где Моракс — воплощение элегантности и авторитета, Барбатос говорит нараспев и так, что можно услышать лёгкую улыбку в его голосе; Барбатос такой живой, во всём, что он делает, в том, как держит себя, и Сяо ловит себя на том, что ему очень хочется наблюдать за ним, быть рядом — будто бы разгадать его. Это, конечно, невозможно — может, оно и к лучшему — но и урвать хоть кусочек сейчас, будто заглянуть  кажется ему не такой уж и плохой идеей. Несмотря ни на что.

Он хочет что-то сказать, хочет спросить, благодаря ли Мораксу архонт из соседней страны знает Ли Юэ — в конце концов, они же дружат, — хочет уточнить, действительно ли Барбатос найдёт дорогу и знает ли он, куда лучше всего отправиться за этим разнесчастным тофу — разумеется, не знает, ему придётся дать указания, и–

Когда тот наклоняется к нему, Сяо инстинктивно чуть подаётся назад, едва заметно, потому что вовремя останавливает себя — Барбатос не опасен, по крайней мере, сейчас, для него, и Сяо не хочет показаться невежливым (смешно, конечно; когда его заботила вежливость с кем-то, кроме Моракса?), но вот он смотрит в чужие глаза так близко, и бирюза в них почти что слепит, и вот его касается чужая рука — совсем невесомо сначала, так, что ему могло и показаться, и если бы Барбатос захотел, он мог бы убедить Сяо, что ему это привиделось.

Но ему не привиделось; чужое тепло еле уловимо, но прошивает его так, будто весь он изо льда — может, так и есть, потому что якша застывает на месте, как стоял. Всё в Барбатосе слишком, и внутренний голос кричит ему бежать в такт его паникующему сердцу. Такая мелочь, пустяк, иной бы и не заметил, и Сяо уверен, что сам Барбатос не заметил тоже: верно, для такого, как он, это самая естественная вещь на свете.

Но к такому, как Сяо, никто не прикасался годами — да что там, столетия, и, когда его инстинкты наконец берут своё, а первая дурная паника уходит, он силится вспомнить: архонт же спросил что-то у него до того, как всякие слова разбежались из его сознания. Да. Точно. «Не …»

Не уйдёшь ведь? — Повторяет Барбатос, держа его крепко теперь, и вопрос его звучит так, словно он действительно боится, что Сяо растворится в воздухе, стоит тому его отпустить.

Словно для него это действительно важно.

Но кто Сяо такой, чтобы делать подобные предположения о боге?

Не сказать, что он не думал об этом — но теперь, кажется, этот путь ему заказан. Что-то в голосе Барбатоса, практически умоляющем его остаться, заставляет его освободить свою ладонь мягче, чем ему того хотелось — и отчего-то едва заметно сжать чужие пальцы своими перед тем.

Совсем невесомо, так, что могло показаться.

Так, чтобы он мог всё отрицать потом.

Хорошо, — наконец, произносит он, скрещивая руки на груди и отводя взгляд в сторону; тоже мягче, чем хотелось, чем следует, но он не может заставить себя грубить Барбатосу по миллиону причин. Лёгкая тревога в его голосе, разумеется, не одна из них.

Разумеется.

Я подожду, — продолжает Сяо с напускным так-и-быть видом. Ему нужно время, чтобы собраться снова, чтобы обдумать всё, привести себя в порядок, вспомнить, как быть собой, и это как раз можно будет сделать, пока Барбатос будет в посёлке. Сяо даже раздумывает о том, чтобы послать его к самому дальнему торговцу вместо самого лучшего, но это было бы совсем уж нечестно — и очень глупо, а он давно уже не мальчишка, пусть и чувствует себя сейчас таким. — Вы, верно, не знаете дорогу: давайте, я вам расскажу.

+1

11

Получив от Сяо положительный ответ, Венти улыбнулся и сделал вид, что не обратил внимание на то, что ладошка якши выскользнула из его руки. Наверное, Алатус не был любителем прикосновений: с одной стороны, он, скорее всего, не привык ко вторжению посторонних в его личное пространство, а с другой, он наверняка опасался, что его кармический долг отравит анемо архонта. Венти такую возможность, конечно, допускал, но сейчас его мало заботил риск, которому он подвергал себя – точнее говоря, Барбатос уже и не помнил, когда испытывал страх за собственную жизнь. Может быть, очень давно, когда он еще не был архонтом, Венти и ощущал собственную уязвимость, но сейчас, даже будучи слабейшим из архонтов, он не боялся потерять рассудок из-за кармического долга Сяо. К тому же у него была флейта духуа – возможно, с ней Барбатосу и самому удалось бы избежать наследования кармического долга якши.

И все же Сяо не оттолкнул Венти и даже предложил подсказать архонту дорогу к заведению, в котором можно было приобрести миндальный тофу. Если поначалу Алатус казался холодным и неприступным, то теперь Барбатос увидел и другую его сторону: нужно было лишь проявить совсем немного тепла, чтобы якша согласился провести с анемо архонтом еще немного времени. Любое живое существо тянулось к ласке, и адепт Сяо, по-видимому, не был исключением.

Еще никогда Венти не перемещался так быстро – у него даже немного закружилась голова, настолько он спешил вернуться к своему новому приятелю и принести ему угощение.
Чем дольше Сяо находился рядом, тем сильнее становилось ощущение, что так было правильно. Сложно было сказать, отчего у Барбатоса вдруг возникло такое чувство, но он был уверен, что их с этим якшей объединяла не только анемо стихия, но и еще что-то – неуловимое, необъяснимое.
Что же это было? Иррациональная симпатия? Ну почему же, симпатия Венти была вполне рациональной: глаза у анемо архонта были на месте, так что он не мог не оценить то, как хорошо был сложен Сяо. Да и голос якши звучал приятно, он был ниже и мягче, чем у Венти, и словно обволакивал, окружал какой-то… силой, или даже уверенностью. Конечно, и миловидное лицо, и подтянутое тело с занимательным узором на руке, и одежда с привлекавшими внимание мелочами, и даже приятный голос – все это было лишь образом, который Алатус по определенным причинам принял, но Барбатос прекрасно знал, что избранная внешность обычно отражала внутренний мир. Судя по всему, внутренний мир якши был весьма нетривиальным.

Попробовав кусочек миндального тофу вместе с Сяо, Венти чуть свел брови на переносице: он не очень любил подобную пищу, так что предпочел бы не продолжать трапезу – благо за пазухой у анемо архонта еще была пара яблок. По-видимому, Алатусу теперь предстояло съесть аж две порции миндального тофу – зато у Венти было предостаточно времени, чтобы запомнить каждое движение якши и его реакцию на любимое блюдо.

Барбатос был настолько впечатлен увиденным, что призвал лиру и, перебирая пальцами ее струны, стал на ходу сочинять песенку:
Я встретил юношу, что молод лишь лицом,
И в этом мире любит только тофу липкий…
Но я готов его всего осыпать миндалем,
Чтобы хоть раз узреть его улыбку.

В принципе, именно поэтому Моракс и считал творчество Венти бесцеремонным попранием искусства: анемо архонт не блистал ни оригинальностью сюжетов, ни изысканностью рифм.

- Ты очень красивый, - проговорил архонт, сделав несколько глотков вина, которое он прихватил из города вместе с тофу. - Я имею в виду этот облик. Ты когда-нибудь принимаешь исконную форму?

Сам Барбатос никогда не возвращался к той форме, в которой находился, прежде чем стал архонтом. Да и как архонт он уже давно не выглядел: не было в нем никакой величественности – ничего, что говорило бы о его высоком статусе. На Венти была обычная одежда – может, чуть более яркая, чем к какого-нибудь простолюдина, но без вычурности. В барде не было ничего особо примечательного, он был похож на любых других любителей побренчать на струнах и сложить стишки, а вот Сяо выглядел очень интересно.

Барбатос бросил взгляд на маску на поясе адепта и взволнованно вздохнул:
- Как эта штука работает?
Насколько он знал, подобные маски давали якшам дополнительные силы, но какой ценой? Не то чтобы Венти сильно разбирался в законах мироздания, но он уже усвоил одну простую истину: у любой силы была цена, и чем больше была эта сила, тем больше она травмировала своего носителя. Вот потому-то Барбатос и не сокрушался из-за того, что не был наделен такой же мощью, как другие архонты.

+1