как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ФАНДОМНОЕ » помоги себе сам


помоги себе сам

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

помоги себе сам
ши цинсюань & се лянь

https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/94/99473.jpg https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/94/790205.jpg https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/94/615738.jpg

это только с высоты положения благородных господ может казаться, что бродяги, слоняющиеся в трущобах, ни на что не годны и наверное друг другу с радостью перегрызут глотки, лучше держаться от грязи подальше. вот только нищие еще получше других заботятся о своих, несмотря на отсутствие кровного родства. цинсюань, который живет здесь без малого два года, в первый же вечер замечает пропажу. он беспокоится, что его хороший приятель попал в беду, но когда на следующий день пропадают еще двое, решает связаться с его высочеством - единственным божеством, которого можно найти в маленьком монастыре и достучаться, чтобы попросить о помощи.

Отредактировано Shi Qingxuan (2022-06-06 17:46:17)

+5

2

По неведомой привычке, неизвестно когда у него появившейся, Цинсюань каждый вечер окидывал взглядом их убежище. На верхних небесах он всегда был в курсе кто есть кто, помнил полные титулы и божеств в лицо. В сущности, мало кто мог соперничать с повелителем ветра в общительности и дружелюбии. Так вот, запомнить бродяг, которых пусть и много, все-таки в разы проще. Он хромал от одного человека к другому, помогая по обыкновению очистить и перевязать нарывы и раны тем, кто не в состоянии позаботиться о себе сам. Но в конце концов, беспокойство одолело его, Цинсюань снова оглядел зал заброшенного храма и недоуменно пробормотал себе под нос:

— Куда это он запропастился?

Да, далеко не все неизменно ночевали здесь, но Фанг был из тех, кто отлучался редко и проводил время в бедняцких кварталах вокруг, а потому всегда возвращался в храм. То, что сегодня он не здесь и заставило Цинсюаня испытать зудящее чувство тревоги. Но делать нечего, помаявшись и побродив перед храмом, он все-таки укладывается спать на тонкой подстилке. Весной уже достаточно тепло, чтобы не приходилось жаться к друг другу одной большой кучей тел, но он машинально придвигается к уже спящему товарищу. Он обвыкся, но все равно часто мерз, а рука неизменно начинала ныть. Но лучше уж пусть ноет, когда она отказывалась работать было куда хуже, а сейчас хоть и неуклюже, и слабо, а управляться ею выходит. За время пребывания богом Цинсюань напрочь забыл, насколько жизнь смертных может быть утомительна и осложнена целой уймой обстоятельств. Подумать только, как они вообще успевали насладиться своей короткой жизнью!

Утром первым делом он проверил не вернулась ли за ночь его пропажа, но, увы.

— Эй, эй! — Цинсюань активно замахал, привлекая внимание тонкого, как щепка, пронырливого мальчишки, такого же грязного, как и все здесь. — А-Жу, ты же в город идешь? Можешь разведать, не слышно ли каких-нибудь новостей? Вдруг, кого вчера стража схватила или драка была? — взгляд А-Жу становится вопросительным и нетерпеливым, потому Цинсюань торопливо пояснил, видя, как ему хочется поскорее убежать по своим делам. — Я нигде не нахожу Фанга, вот и думаю, не попал ли он в беду. Ты знаешь, он такой добрый, мухи не обидит, если его решат поколотить, отделается еще хуже моего, ха-ха. — ничего смешного в ситуации конечно не было, но Цинсюань от беспокойства не смог сдержать свой обычный рвущийся наружу смешок.

А-Жу кивает серьезно, как взрослый, и коротко отвечает:

— Я узнаю. — от его строгости и лаконичности Цинсюань растерянно улыбается в ответ, как и всякий раз, когда они говорили. Вернее, говорил в основном Цинсюань, а А-Жу смотрел своими большими и совершенно черными глазами.

Потом Цинсюань ковыляет дальше и обращается с той же просьбой к еще нескольким. В таком деле не стоит действовать небрежно, если один чего-то не узнает по стечению обстоятельств, то чем шире поиск, тем больше шансов на успех. Однако к вечеру вестей не только не появляется, а вдогонку исчезает еще несколько людей, один из которых едва ходит! Тут уже и остальные начали беспокоиться и судачить, а Цинсюань бодро и громко заверяет, что не стоит действовать опрометчиво, у него уже есть план, как помочь их беде.

Он конечно же не уверен, что эта помощь будет достаточной, но делает уверенный вид и успокаивает остальных. Последняя пропажа наталкивает на мысль, что дело может быть связано с какой-нибудь нечистью, а вовсе не иметь отношения к обычным бедняцким бедам. Он снова обходит окрестности, ища хоть намек на след или зацепку, но все бестолку. Цинсюань досадливо хмурится, поневоле вспомнив время, когда он своим божественным зрением мог уловить темную энергию, нередко оставляемую всякими тварями. Обращаться за помощью к заклинателям не имело смысла: во-первых, кто возьмется за поиск каких-то больных нищих, решат скорее, что те просто свалились в сточную канаву и там захлебнулись, а, во-вторых, у них все равно нет денег, чтобы заплатить. Но на счастье, Цинсюань, оказавшись вновь обычным смертным, потерял отнюдь не все. У него сохранилась из прошлой жизни очень приятная привилегия - дружба с небожителями.

Говоря точнее, двое небожителей время от времени навещали его в столичных трущобах, вот только смиренно ждать кого-то из них никак нельзя. К тому времени может оказаться, что пропадет еще этак с десяток людей!

До одного дозваться не получится, зато его высочество живет в конкретном месте на земле. Потому Цинсюань и решает, что в виду исключительности дела он может позволить себе потревожить покой его высочества. Только бы он не проводил время в призрачном городе как раз в этот момент! Но, понадеявшись на лучшее и, рассудив, что на своей искалеченной ноге до монастыря он доберется в лучшем случае дня через четыре, если повезет еще, Цинсюань обращается к своим товарищам и просит вызваться тем, кто готов отправиться в путь как можно скорее. Добровольцев много, все знают, для чего Цинсюань хочет позвать помощь и доверяют его суждениям, что наполняет гордостью. Цинсюань расправляет плечи, преисполнившись воодушевлением и, выбрав одного из вызвавшихся, подробно рассказывает, как добраться до монастыря и что говорить. Теперь оставалось только ждать. Да побеспокоиться о некоторых предосторожностях, а потому Цинсюань снова машет здоровой рукой:

— Теперь слушайте меня: будьте осторожны эти дни, особенно к вечеру. Не оставайтесь одни! Старайтесь всегда держаться друг друга или толпы. Если заметите что-то странное, не разбирайтесь, уходите скорее. И обязательно расскажите мне, если что-то узнаете и заметите! Как только его высочество прибудет, он тут же во всем разберется, можете быть спокойны! Помните, как ловко он придумал отразить атаку злобных духов в прошлом году?

— А ведь и правда, уж если с тем разобрались, то сейчас и подавно. — на вымазанных грязью и пылью лицах показались улыбки: то, что все они буквально спасли город до сих пор изрядно радовало и вдохновляло всех.

— То-то же! — подхватил Цинсюань. — Как и тогда, нужно быть стойкими и поддерживать друг друга.

— Старина Ветер, говоришь так, будто мы тут чем-то помимо этого занимаемся! — хохочет голос поодаль, к нему присоединяется еще десяток, и смех отскакивает от еще худо-бедно держащихся стен храма.

Цинсюань улыбается тоже, но все-таки сердце сжимается против его воли. Скорее бы его высочество пришел!

+4

3

- Кто-кто? Кто вас прислал?
Мужчина - бедняк в потрепанной пыльной одежде, явный предводитель этой шайки, открывает было рот и осекается, оглядывается назад, на своих спутников. И не получив ответа, замолкает, привалившись к дверному косяку, даже прикрывает глаза! Но в тот миг, когда Се Ляню уже кажется, что бедняга вот-вот потеряет сознание, начинает вдруг говорить: складно и четко, но слишком ровно, будто по памяти пересказывая заученные слова.
"Так оно и есть!" Конечно, так и есть. И чем больше говорит посланник, тем крепче уверенность.
Это слова Ши Цинсюаня, его друга, когда-то самого великодушного и веселого божества Верхних небес. Ныне - самого сообразительного и отважного из городских нищих. Всегда - самого сильного, самого стойкого из его друзей. Того, кто всегда был готов прийти на помощь, и даже превратившись в нищего калеку, ухитрился оказаться полезным, но никогда не просит о помощи сам.
Се Лянь, конечно, не удивлялся отсутствию просьб. Не после того, как на долгие дни оставил Ши Цинсюаня одного. Он вел тогда свои битвы, боролся со своей болью, искал свои пути - и все же, когда они встретились снова, друг ни разу: ни словом, ни взглядом его не упрекнул. Большая сила требовалась, чтобы улыбаться после всего, что он пережил, но для того, чтобы улыбаться другу, который в трудный момент о тебе даже не вспомнил, нужно быть человеком слишком большого сердца. Такой человек с таким желанием помогать другим, давно вознесся бы, если бы не сопротивлялся этому сам, слишком сильно. Наверное, слишком много боли принесли ему небеса, чтобы с легкостью вернуться туда.
Поэтому Се Лянь больше не пытался уговорить. То есть хотел - в самом начале, объяснял, как трудно сейчас Верхним небесам, понесшим такую потерю, как они нуждаются в нем. Но чем чаще он навещал друга, чем чаще гулял с ним по улицам, подмечая сущие мелочи: как естественно тонкие пальцы пробегают по волосам мальчишек, шныряющих мимо, как деловито бывший Повелитель ветров осматривает руку старика с пузырящимся ожогом - как ему доверяют, слушают. Он видел, как Ши Цинсюань смеется их шуткам, и знает по именам, кажется, всех до одного... И так уж вышло, что чем больше Се Лянь видел, тем меньше хотел рассказывать о бедствиях Верхних небес. Понял, что люди, нужды которых действительно интересовали Ши Цинсюаня, были там, с ним. И для них он был если и не богом, то уж точно королем, даже если не осознавал этого.
Се Лянь отступил. Отпустил друга с теми, кто ему действительно дорог и важен, в той жизни, что похоже помогала исцелить раны, нанесенные прошлым, даже если взамен оставляла свои. Он лишь спросил разрешения заглядывать - и заглядывал действительно часто. Не спрашивал, что принести - старался увидеть сам. Еда и одежда - об этом не нужно вопросов, мази и отвары - самые простые, у нищих не бывает затейливых болезней. Иногда - сладости, часто - фрукты. И отдавал это им, не ему. Просто что-то, захваченное между делом, никаких поводов чувствовать себя обязанным лично.

Се Лянь привык к такому раскладу. Ему хочется, порой отчаянно, сделать что-то для друга, именно для него - помочь, поддержать, отдать что-то ценное и нужное. Ему хочется оказаться рядом в нужный момент хоть раз, искупить хоть часть своей вины, поймать протянутую к нему руку. Но Ши Цинсюаню от него ничего не нужно, и он соблюдает правила.
Но теперь, теперь все меняется!

- Присядьте! - опомнившись требует он так решительно, что это похоже на приказ. Только теперь замечает, как бедняги измотаны, как усталы и, наверное, голодны? Он, оказывается, все еще бывает по-настоящему слеп. - Ешьте и рассказывайте. Что... Что у вас там произошло?
И они, торопливо глотая куски фруктов под его строгим взглядом, рассказывают.

Когда он появляется у дверей хорошо знакомого дома, служащего убежищем местным нищим, на столицу уже опускается вечер. Прежде он никогда не приходил так поздно, предпочитал утро, и поэтому не уверен, связана ли непривычная тишина в этих стенах с подступающей ночью, или это тревога, которую он чувствует, и правда имеет под собой основания. Но раздумывать некогда.
- Я вхожу, - проговаривает Се Лянь, осторожно кашлянув, не уверенный, что его узнают по голосу. И потому добавляет. - Я, Сяньлэ.

Отредактировано Xie Lian (2022-06-08 19:37:43)

+4

4

Терпение никогда не было главным достоинством Цинсюаня: а когда проводишь время в ожидании, то оно и вовсе тянется мучительно медленно. Как ни занимай делами, как ни отвлекайся, все равно. Если же его высочество не застанут в монастыре... тогда и вовсе следовало придумать другой путь, а не ждать его как единственный шанс на спасение. Поэтому Цинсюань проводит день блуждая по окрестностям, в надежде или наткнуться на того, кто ответственен за пропажи, или, на худой конец, заметить что-нибудь необычное. Он хотел предложить каждому из общины взять с собой вещь, которую можно было бы легко бросить на землю в случае угрозы, и по которой потом остальные смогли бы найти. Вещь примечательную, но не ценную, вот только откуда у бедняков взяться чему-то подходящему? В лучшем случае в их распоряжении куски грязных драных одежд, да и те унесет ветром. Так и не придумав ничего толкового, он слонялся у храма, ругая себя за недостаточную сообразительность и стараясь изобрести что-нибудь другое.

К приходу его высочества многие поддались унынию - меры предосторожности, о которых говорил Цинсюань не помогли остановить пропажи, а сегодня к вечеру не вернулся А-Жу, и Цинсюань до темноты выспрашивал в других кварталах видел ли его кто-нибудь, и звал по имени. В конце концов, пока еще не окончательно опустилась ночь, пришлось вернуться и, следуя по дороге к храму, на подходах к нему, в совсем маленькой рощице, где хорошо пережидать солнце в жаркий летний день, ему мерещатся огоньки. Но стоило зайти под кроны деревьев, как огоньки потускнели и быстро исчезли без следа. Цинсюань немного постоял, дожидаясь не появятся ли они снова, но безрезультатно.

Зато дома его ждали хорошие вести: здоровяк Бу, твердо решивший в эти тревожные дни дежурить, приветственно басит:

— Твой друг пришел, Ветер.

Цинсюань ковыляет бодрее, входит в храм, где в скудном освещении простеньких фонарей в самом деле фигуру в белом обступили другие и наперебой рассказывали все, что произошло. Се Лянь хоть нередко бывает в общине, все равно выглядит немного потерянным от такого активного многочисленного внимания: каждый уверен, что он-то расскажет лучше и полнее.

— Ну-ка, ну-ка, чего вы на него накинулись! — с напускной грозностью прикрикивает Цинсюань, вклиниваясь в толпу как нож в масло: она податливо расступается, давая ему место. — Ваше высочество, вы пришли. Мне показалось, что кто-то с вашим опытом лучше всех разберется... кхм... — кашлянув, он делает жест рукой, призывая пойти с собой и ведет обратно на улицу. — Мы скоро вернемся, а вы никуда не уходите, там темно, хоть глаз выколи, вдруг потеряетесь!

— Не ты ли в прошлом месяце в ремесленном квартале заблудился? — кричат им в спину.

— Меня духи попутали!!! — не остается в долгу Цинсюань, но он быстро становится серьезным, когда они с его высочеством отходят подальше от храма.

Собственно, на всякий случай он решает проводить его высочество к той самой рощице: вдруг там все-таки было присутствие духов, которое Цинсюань может увидеть лишь как обычный смертный и, если те пожелают, укроются от него без труда.

— Спасибо, что вы пришли, ваше высочество. Мне не хотелось бы отвлекать вас по пустякам, но боюсь, нынешнее пропажи совсем не просты. Я думаю, что в деле замешана темная сущность. Хотя бы потому, что люди пропадают без следа. Для бедняков это совсем не обычно. Мы, ха-ха, ну, вы, наверное, знаете, попадаем в неприятности часто, только все их нетрудно отследить: кто-то всегда знает да в курсе, где, когда и что произошло.

Мысль остается висеть в воздухе, потому что в этот момент Цинсюань спотыкается, но, ловко балансирует и, качнувшись, восстанавливает равновесие, даже не коснувшись его высочества грязными руками - все же его белые одежды не терпят подобного к себе отношения!

— Моя неуклюжесть. Так вот, возвращаясь сюда, я заметил странные огоньки неподалеку, возможно, они имеют отношение к делу? Так или иначе, лучше вам взглянуть. Я совсем голову сломал, пытаясь придумать что-нибудь этакое, чтобы помочь делу, но пока безуспешно. Если темный дух намерен отравлять нам жизнь, то уж теперь-то, завидев вас, он тут же сбежит! — Цинсюань смеется и продолжает болтать, против воли ощущая себя спокойнее: в его душе, как и у других, теплилась надежда на то, что с прибытием его высочества все проблемы мгновенно исчезнут.

В конце концов, ведь именно его высочество приходил ему на выручку и не отступался, когда ему велели не вмешиваться, никто не был способен его удержать. Цинсюань очень гордится, что у него есть в друзьях такой достойный и благородный человек. Он, в общем-то, всегда о других склонен думать хорошо, но в случае его высочества кто бы сказал, что неправ?

— Я имею в виду - теперь же ваша духовная энергия сияет точно солнце! Генерал Пэй говорил, что это впечатляющее зрелище, он не подозревал, насколько вы сильны. О, кажется, я могу это видеть тоже! Ваш силуэт определенно источает свет, — активно кивая, Цинсюань немного приостанавливает его высочество, чтобы оглядеть со всех сторон и уверенно заключить. — Удивительно!

Впрочем, они как раз пришли, куда нужно - с десяток деревьев отделяют узкую дорогу от куска бедняцкого квартала, где хибары давным-давно развалились и теперь на их месте только пустырь.

+3

5

- Да? О! Как? И давно это было? Вот оно что...
Се Лянь растерянно улыбается, отчаянно пытаясь расслышать и запомнить все. Вертит головой по сторонам, выхватывая из полутьмы то одно лицо, то другое - выразительные, взволнованные лица. Чумазые, в шрамах и росчерках царапин - он много таких повидал. Он и сам был одним из них, его не пугает ни густой запах пота и пыли, ни простоватая речь, в которой то и дело проскакивают забористые словечки. Они сами смущаются больше - держатся подальше, пока, забываясь в рассказе не подступают снова, сболтнут что-то и зажимают рот, испуганно глядя широко распахнутыми глазами. Се Лянь уже устал уговаривать, объяснять, что не придает этому значения, поэтому молчит, просто переключаясь на другого рассказчика, пока первый приходит в себя. И все же, насколько было бы проще, если бы друг поменьше старался, осыпая заслуженными, по его мнению, почестями. Слишком много времени прошло с тех пор, когда такое было само собой разумеющимся.
Сбивчивый, взволнованный, прерывистый рассказ воспринимать непросто, но он старается - и совсем скоро приходит к неутешительному выводу: нового в рассказанном почти нет. Примерно то же самое поведали ему и посланники Его Превосходительства. Добавляются новые имена, новые доказательства того, что пропавшие не могли просто уйти: у кого-то остался ребенок, кто-то бросил под присмотром соседа купленное на последние одеяло, кто-то выскочил за забытым в подворотне на рынке котелком, да так и не вернулся. Никакой уверенности в том, что исчезнувшие пропадают в каком-то определенном районе, никаких следов пропавших, обнаруженных впоследствии. Се Лянь молчит. Кивает. Хмурится, задумчиво постукивая пальцем по переносице.
- Ну как, Ваше Высочество? Это полезно?
- Мы вам помогли?
- Вы их найдете? Мэй-Мэй совсем крошка, как же она без мамы!
Он складывает руки на коленях, чувствуя, как рассеянная улыбка становится виноватой. Остается только надеяться, что царящая здесь полутьма не позволит различить выражение лица в мелочах. Ему не хочется врать этим людям, которые ждут от него подтверждения своих надежд, но он давно уже отучил себя раздавать пустые обещания направо и налево.
- Я... - начинает Се Лянь, собираясь сказать, что обязательно сделает все возможное и уж точно не уйдет, пока все не выяснит - единственное, что может обещать твердо.
Но когда в следующее мгновение дверь распахивается, впуская сноп лунного света, а в нем - тощую фигуру в живописных лохмотьях, все-таки вздыхает с облегчением.
- Ваше Превосходительство! Мы вас совсем заждались.

Почти все время, пока они до пустыря, Се Лянь молчит. Слушает, поглядывая на бодро ковыляющего рядом спутника, кивает, когда тот обращает на него взгляд, требуя подтверждения услышанному. Лишь однажды, когда Ши Цинсюань оступается, выбрасывает вперед руки, готовый подхватить, но бывший Повелитель ветра даже калекой не утратил всей своей ловкости и легкости: через мгновение уже стоит ровно, как ни в чем не бывало. Се Лянь ничего не говорит, просто держится ближе и в два раза внимательнее следит за тем, куда и как ступает друг.
Только когда речь доходит до самого Се Ляня, серьезным оставаться становится труднее: он сокрушенно качает головой, пряча улыбку за широким рукавом. В этот миг кажется, он снова видит прежнего Повелителя Ветров - беззаботного, неунывающего, вечно юного мечтателя.
Впрочем, он и правда мало изменился. И разве это не чудо?
- Ваше Превосходительство, это не я, это просто луна. Не стоит принимать близко к сердцу слова генерала Пэя. Если он и был удивлен, то лишь потому, что он-то за мной вообще никаких сил не подозревал, и очень долго так оно и было. По сравнению с теми временами, я, конечно, гораздо сильнее.
Впрочем, Ши Цинсюаню это, наверняка, и без него известно. И все же он обратился к Се Ляню. Потому что верит ему и нуждается в нем. Улыбка, тронувшая губы, тает медленно, но верно, уступая место решимости:
- Но я обещаю, сколько бы сил у меня ни было, я сделаю все, чтобы вам помочь.
Следы темной сущности он поискал вокруг храма, как только появился - и не нашел ничего, что можно было бы назвать опасным. Слабые отголоски присутствия - напоминание о душах покинувших этот мир людей, едва ощутимое прикосновение небесной энергии и такое же слабое - демонической. Люди, предметы, места - благословленные и проклятые люди, все оставляет свой след. И все же ничего особенного, лишь то, чего в мире повсюду полно. Шепотом он призывает силу снова - медленно обследует окрестности - и снова тишина. Здесь нет и того, что ощущалось вокруг храма.
- Я не чувствую опасности, - оборачивается он к Ши Цинсюаню. - Во всяком случае, исходящей от темной сущности. Ваше Превосходительство, сколько людей пропало всего? Вам ведь точно известно и число и сроки?
Маловероятно, что это сделал человек, но возможность такую нельзя исключать.
- И кто пропал последним? Если не получается найти след похитителя, может быть, со следом похищенного будет проще?
С этим им, наверное, лучше помогли бы собаки, но собаки у них нет, а небожитель один имеется. Почему бы не попробовать?

+3

6

Решительно помотав головой, он так и остается при своем: его высочество очень скромный, но что же, Цинсюань никогда лунного света не видел? нет-нет, это наверняка духовные силы! Но, похоже, тема разговора несколько смущающая, ни к чему настаивать. Тем более, раз они уже прибыли на место. Объятый волнением и решимостью, он оглядывается и переводит взгляд обратно на его высочество. Лицо того становится сосредоточенным, он проходит вглубь рощицы, теряясь в тенях, только белые одежды да тихий треск тонких веточек под ногами выдают его присутствие. Его высочество очень внимательно и тщательно обходит все верно вдоль и поперек, а Цинсюань хвостиком следует за ним, пока короткий осмотр не заканчивается самым неожиданным образом.

— Нет? Совсем ничего? — Цинсюань и сам слышит разочарование в своем голосе, но, в конце концов, это скорее благая весть — значит, эта тропа безопасна, а еще у них сократилось число потенциально подозрительных мест!

Но проблема все еще остается, так что он кивает в ответ.

— Конечно, конечно, я помню о каждом!

И, набрав в грудь побольше воздуха, чтобы его хватило выпалить все, что теснится в голове, Цинсюань подробно и последовательно излагает, что знает. Периодически его немного заносит и Цинсюань делится вещами, не относящимися к делу, например о том, как давно пропавший жил в их общине или в каких отношениях был с другими, но быстро спохватывается. Возможно, у них каждая минута на счету, поэтому не следует тратить их бездумно.

— Что же насчет последнего пропавшего, вряд ли его след найти будет проще: А-Жу знает в столице каждый уголок, а еще он очень скрытный. Боюсь, что он решил заняться поисками сам. Но мог из-за этого угодить в беду. — вздохнув, Цинсюань качает головой - искать пронырливого ребенка не проще, чем изворотливого духа. И еще ему очень хочется верить, что его-то беда обошла стороной и совсем скоро он вернется.

Толкнув палку и уложив ее на неповоротливую руку, Цинсюань яростно чешет голову здоровой. Ужасно отвлекает от мыслей! Но когда зуд наконец унимается, он снова становится способен рассуждать, а потому досадливо хмурится, понимая, что его сведения вряд ли принесли пользу. В конце концов, люди пропадали совершенно случайно, не было никакой связи и логики, кроме того, что все они нищие этой общины.

— Все-таки, ваше высочестно, давайте обойдем еще храм по кругу. Мы хоть и не знаем наверняка где и как похищают людей, но среди исчезнувших есть те, кто не ушел бы отсюда далеко. Просто физически бы не смогли. Пусть уже прошло пару дней, но следы еще могут остаться.

Цинсюань не знает какие следы, да ведь и сам он исходил всю округу вдоль и поперек и не нашел ничего подозрительного, но в конце концов он просто человек, не так и сложно упустить что-то важное. Поэтому Цинсюань ведет его высочество за собой, бросает взгляды, когда лунный свет подсвечивает его лицо, в надежде что вот-вот появится то-самое-выражение, что будет означать, что они наткнулись на что-то, что выходит за рамки заурядного. Но юное и красивое лицо спокойно, как водная гладь в штиль, лишь сочувственная и извиняющаяся улыбка возникает на нем, когда Цинсюань смотрит слишком уж пристально. Но его высочество и не должен чувствовать себя виноватым, он делает, что может и пытается помочь - этого более чем достаточно. Они будут упорны и обязательно найдут всех пропавших!

Будто в ответ на эти мысли раздаются легкие быстрые шаги, почти переходящие на бег, а через пару секунд перед ними возникает тонкий и щуплый силуэт. Цинсюань от неожиданности вскрикивает, а затем, присмотревшись, снова - только теперь бросаясь вперед, узнав мальчишку:

— А-Жу! А-Жу, во имя небес, что с тобой случилось? Это же кровь, да? Ты ранен?! — Цинсюань отдирает рукав своей и без того подранной и ветхой рубахи и торопливо утирает ребенка, везде, где видит влажный блеск.

А-Жу дышит тяжело и прерывисто, воздуха на то, чтобы заговорить у него не хватает, но он яростно мотает головой и пытается оттолкнуть его от себя или на худой конец увернуться. Цинсюань же не успокаивается, пока не вытирает всего и не убеждается, что мальчишка худо-бедно цел - разве что весь в порезах и небольших ранках, но ничего смертельного или опасного. Может, он упал откуда-то и, пока катился кубарем, поранился? Одновременно испытывая облегчение, но и волнуясь еще больше, он набрасывается с вопросами снова:

— Что случилось? Где ты пропадал? А-Жу, скажи же что-нибудь, я чуть не умер от беспокойства, ты же знаешь, что сейчас опасно гулять одному!

— Я нашел. — наконец выпаливает А-Жу, проигнорировав все вопросы до единого, смотрит на Цинсюаня, затем на его высочество своими огромными глазами, в ночи совсем бездонными. И повторяет, опасаясь, что его не поймут. — Я нашел куда их утаскивают. Тут рядом. Я покажу.

+3

7

В любой опасной ситуации самое главное - оставаться спокойным, знает Се Лянь, но все-таки не может сдержать пораженного вздоха при виде невесть откуда появившегося ребенка. На пару мгновений волнение этих двоих передается и ему: он почти готов схватить мальчишку в охапку и броситься по следу, куда тот скажет. Но это плохая идея. Это очень-очень плохая идея, и одного взгляда на хромого, переломанного Ши Цинсюаня, который спотыкается даже на ровном месте, хватает, чтобы это понять. И он что, всерьез только что думал утянуть ребенка обратно к неведомой твари, от которой тот еле ноги унес?
Нет, это совсем никуда не годится!
- Нет, - повторяет Се Лянь вслух мягко, но пропускает в молчании целый вдох, позволяя этим двоим и особенно мальчику, осознать свою непреклонность. - Ты уже справился со своей частью этого дела. Теперь расскажи мне, что ты видел, и я пойду туда и помогу им. А вы с Его Превосходительством дождетесь нас здесь.
Они должны ему поверить, думает Се Лянь. Он бог войны, в конце концов, и уж засевшую в катакомбах тварь ему одолеть по плечу. Но почему-то все равно смотрит на друга в поисках поддержки - они оба смотрят, он и мальчишка, и каждый надеется, что одобрение выпадет именно ему. Интересно, а сам Повелитель ветров понимает, насколько сильно его влияние на других - его, теперь уже и не бога, а смертного, простого нищего. Такого нищего, на которого в равной степени оглядываются бездомный ребенок и небожитель верхних небес. На миг сердце Се Ляня сжимается от переполняющей теплоты.
А потом он решительно отметает сомнения.
- Я не заставлю вас долго ждать. Говори.
Мальчик, А-Жу, как называет его Ши Цинсюань, смотрит на него по-взрослому неодобрительно и хмуро, будто оценивающе, и одновременно с тем по-детски упрямо, но времени мало и он все-таки пускается в объяснения. Се Лянь слушает внимательно, стараясь не упускать мелочей, чтобы не заставлять повторять.
- Главное, не пропустить развилку - время потеряете и упретесь в завал... ой, да говорю же, один не найдете! Идем вместе!
Се Лянь останавливает его взмахом руки.
- Жу-эр, дай мне шанс. Ты очень хорошо все объяснил.
И хотя обращение мальчишке не слишком по вкусу, спорить с небожителем он не осмеливается. "Прости, малыш, лучше тебе подождать здесь". На оставшихся на поверхности людей Се Лянь оглядывается лишь раз, так и не придумав, кого из двоих просить присмотреть за другим.

Ши Цинсюаню здесь и правда не пробраться - Се Лянь понимает это сразу, едва спрыгивает вниз, в темноту. Юный А-Жу, наверное, полз вниз по стене, цепляясь за выступающие камешки, вклинивая ногу в трещины, но небожитель с запасом духовной силы может позволить себе не осторожничать. Хотя Се Лянь и в бытность мусорным божеством не стал бы тратить на это время: какой смысл, если с его удачей все равно сорвется и шлепнется на камни. Сейчас совсем другое дело - он опускается легко, смотрит вверх, на бархатно-синее в россыпи серебряных звезд небо, и вспоминая инструкции мальчика, пускается по подземному коридору вглубь.
"Только бы этим двоим хватило терпения дождаться", стучит в голове, но он все равно прибавляет шаг, невольно торопясь вернуться скорее. Шаги бога войны, желающего скрыть свое присутствие, бесшумны, а подсвечивать себе дорогу Се Лянь не решается - А-Жу не видел тварь, которая похищает людей, не знает, на что она способна, а значит стоит оставаться незамеченным как можно дольше. Бежать в темноте, не так уж и сложно, знай - считай повороты, припоминай сказанное мальчишкой - тот и правда объяснил все на удивление хорошо. Вот только в ощущениях тварь по-прежнему не обнаруживает себя: никаких следов присутствия, даже...
Ахнув, он сбивается с шага - останавливается, замирает, как вкопанный, делает шаг назад - еще и еще, пока спина не натыкается с силой на стену. Губы жадно хватают воздух, но тот не доходит до груди, превращаясь в вязкий комок где-то в горле. Тьма обрушивается так внезапно, словно кто-то накидывает ему на голову непроницаемый, душный, черный мешок.
"Успокойся, ничего еще не случилось. Это просто след. Ты его искал". Усилием воли он отгоняет морок настолько, чтобы вспомнить, где он и зачем, выравнивает дыхание - каждый следующий вдох дается легче. А в следующий миг уже бежит дальше, восстанавливая в памяти объяснения мальчика. Сосредоточиться нужно на спасении людей, остальное не имеет значения. И нет никакого голоса у него в голове, и нет шагов за спиной - частых, дробных. Откуда бы всему этому взяться? Просто воображение разыгралось от тяжелой ауры темной твари, которая все ближе.
"Просто..."
Се Лянь не успевает закончить мысль, вылетая из темного тоннеля в такую же темную сводчатую комнату, с крошечным окошком у самого потолка. И снова мысленно благодарит умницу А-Жу: не предупреди тот, что его ждет, обязательно свалился бы в открытую, глубокую яму под ногами.
"Они все там", - взволнованно объяснял мальчишка, и все так, как он и сказал. Яма полна людей - лица, бледные и осунувшиеся, грязные, с черными провалами глаз, все как одно обращены вверх, к слабому свету. Но с приоткрытых губ не слетает ни одного ликующего крика, при виде спасителя, ни одной просьбы о помощи. Лишь тихие, обреченные, заунывные стоны.
- Ты вернулся, - на этот раз голос в голове звучит так отчетливо, что Се Лянь вздрагивает и разворачивается, готовый встретиться лицом к лицу с говорящим.
И чувствует, как холодеют щеки, когда взгляд натыкается на гладкую, белую, ухмыляющуюся маску на месте лица.

+2

8

Цинсюань замирает, когда к нему обращаются два лица, но, после короткого размышления, согласно кивает и добавляет к большому разочарованию мальчишки:

— Его высочество совершенно прав. Он с любой нечистью встречался раз тысячу, поэтому справится в один миг. Мы будем ему лишь мешать, а если тварь изворотливая и хитрая - еще и под раздачу попадем. Лучше дождаться здесь.

На лице мальчишки недовольство, он даже руки складывает на груди в немом протесте. А вот его высочество явно смотрит с признательностью, будто сомневался в том, что Цинсюань его поддержит. Да что же в самом деле, правда сомневался? В другой ситуации можно было бы посмеяться над такими опасениями: ведь кому угодно очевидно, что Цинсюань мало того, что никакой пользы не принесет, он станет обузой, если придется убегать. А бою он в лучшем случае палкой стукнет подвернувшуюся удачно нечисть. Когда же А-Жу рассказывает о спуске в катакомбы говорить становится вовсе не о чем: Цинсюаню туда в жизни не спуститься. С переломанной ногой и едва двигающейся рукой, попасть вниз он сможет только если его столкнут. Пробовать не хотелось, все же остальные части тела стоит поберечь. А-Жу думает так же, бросает на него взгляд и снова настойчиво повторяет его высочеству предложение проводить, беспокоясь, что тот заплутает в подземных лабиринтах и переходах. Но Цинсюань и тут приходит на выручку:

— Ты что, собираешься меня тут бросить? А если тварь из катакомб выберется другим путем? Между прочим, я очень удобная добыча! Его высочество управится быстро, вот увидишь, мы не успеем до храма добраться, как он вернется с новостями. Если нужно будет помочь унести остальных, придет, и мы все отправимся вниз, хорошо? А-Жу, не хмурься, его высочество - бог войны, на кого ты можешь положиться больше, чем на него?

Тот упрямо молчит, но и не возражает. Цинсюань улыбается его высочеству и все же протягивает пыльные пальцы - касается фантомно, не затронув его рукавов:

— Устройте этой твари веселую ночку, ваше высочество! Жаль, я не увижу, ха-ха, но знаю, что это будет эффектно. — Цинсюань правда уверен и видит, что чужие сосредоточенно сведенные к переносице тонки брови разглаживаются, его высочество кивает и совсем скоро скрывается из вида.

Они стоят какое-то время, глядя в темноту, пока не стихают все звуки. Он не уверен, стоит ли им подождать здесь, на полпути от спуска до храма или все же вернуться? Ответом служит резкая боль в ноге и, подавив шипящий вдох, Цинсюань мотает головой и бормочет:

— Ох, что-то я немного устал.

Неудивительно, последние дни он двигался почти беспрерывно, а отдыхал совсем немного. Обычно нога не доставляла особых проблем и Цинсюань ловко скакал даже без трости, но бывали дни, когда погода менялась или когда он выбивался из сил, и ноющая постоянная боль грозила при неловком шаге обратиться острой и полоснуть его, точно клинком. А-Жу мгновенно оказался рядом и подхватил под здоровую руку, хмуро бросив:

— Где твоя палка?

Только сейчас Цинсюань вспомнил, что и верно, ее-то нет в руке:

— А? Кажется, я ее выпустил, когда схватился за тебя. — он завертел головой, щурясь и пытаясь в лунном свете разглядеть в траве свою пропажу. — Валяется где-то здесь, сейчас поищу.

Но упрямый мальчишка не дает ему наклониться, вместо этого подталкивает и помогает сесть на землю, после чего опускается на четвереньки и сам рыщет руками вокруг. У него получается быстрее и он вскоре возвращает "трость" как ее гордо называл Цинсюань, очень растроганный в свое время подарком. Тщательно обструганная ветка, у верхнего конца обмотанная грубой дешевой веревкой, чтобы руке было удобнее. Она нисколько не походила ни на одну из вещиц, которыми раньше обладал повелитель ветров, носящий с собой целую прорву невиданных сокровищ, но была ему дорога ничуть не меньше.

Так они и сидят на стылой земле, сами не уверенные, сколько времени прошло, но чем дольше, тем явственнее понимая, что много. А-Жу привычно ничего не говорит, Цинсюань же, выбившийся из сил, тоже придерживает язык. Но мысли его лихорадочно вертятся в голове: пожалуй, что его высочество и правда уже мог бы вернуться. Но, если он ведет за собой людей обратно, это заняло бы время. В течение часа точно управится. К тому же они могли пойти другим путем... или выйти иначе, так может, все в храме? В один момент напряжение и нетерпение мальчишки напротив него становится физически ощутимым, поэтому Цинсюань предлагает ему сбегать в храм и проверить, не вернулся ли его высочество с остальными.

А-Жу приходит назад быстро и его молчание достаточно красноречиво, чтобы не уточнять.

— А если его поймали тоже? — наконец звучит его голос.

Цинсюань улыбается и мотает головой прежде, чем успевает осмыслить вопрос: немыслимое предположение. Кому под силу поймать его высочество наследного принца, мусорного бога, вознесшегося трижды, сразившего небесного владыку? Он все это знает, но ребенку объяснить сложнее, особенно когда странные гости, хоть и все такие возвышенные и благородные, но примелькались в нищей общине. Обычное трудно воспринимать божественным.

— Но, если он не вернется, что нам делать? Позовем остальных?

Нет. Вот точно нет. Цинсюань задумывается. Если (только если!) его высочество и правда не объявится к утру, то вести в логово твари, каким-то образом его задержавшей, других людей - просто безумие. Все равно что овец на съедение волку. Поэтому мысль он отвергает сразу, но что тогда?

— Нет, нет, тогда мы с тобой... прокрадемся туда и осторожно вызнаем что происходит. Если тварь заприметит нас и ситуация будет скверной, то я отвлеку ее внимание, а ты убежишь. И даже не спорь. У старины ветра есть еще один добрый знакомый, он узнает... — "когда меня начнут жрать" Цинсюань предусмотрительно не говорит, но идея в этом и состоит: во внутреннем кармане его одежды есть маленький золотой замочек, генерал Пэй, уступивший ему во всем, потребовал от Цинсюаня только этого - чтобы замок всегда был при нем.

— Это мог бы сделать ты.

— Что? — вынырнув из размышлений, Цинсюань непонимающе хлопает ресницами; странная фраза застигает его врасплох.

— Ты мог бы одолеть чудовище. Я видел тогда на площади. Ты махнул веером и те глыбы камня просто...

Цинсюань машет на него рукой, чтобы замолчал. Вот же придумал! Воздух уже посерел и хоть луна скрылась, видно достаточно ясно, даже лучше, чем при ней. И от взгляда, обращенного на него, Цинсюаню становится совсем неловко, в этот момент он как никогда остро ощущает себя фальшивым. Как А-Жу может смотреть на него с такой убежденностью? Он как никто другой знает, как Цинсюань неловко роняет деревянные миски, когда вздрагивает от внезапного звука вроде раската грома, как однажды он не перебрал червивую крупу и сварил кашу как есть, как вступился за девицу на улице, которую обижал богатый господин, а та в итоге оказалась наложницей того и сама же плюнула в грязного калеку и велела не лезть в чужие дела. Как кто-то вроде него может спасать других, если все, что Цинсюань делает и так скверно - пытается научиться жить в этом мире?

— Ты божество. — угрюмо смотрит А-Жу и стоит на своем.

Цинсюань неожиданно звонко смеется: странное неуместное веселье охватывает его, он хохочет почти до слез. И что тут скажешь? Даже вздумай он вспомнить былые безмятежные деньки повелителя ветров, что он категорически не хотел делать, что толку? У него нет ни капли божественных сил, а артефакт, который чудесным образом вернулся в его руки, заново вспоров тонкую кожицу на уродливой ране, он и вовсе продал этой зимой. Не по своей прихоти: как бы больно не было от воспоминаний, неизменно возникающих при взгляде на веер, какими бы изнуряющими не были мысли о том, как расценивать этот жест от хозяина черных вод - в руках которого веер оставался после того ужасного дня, Цинсюаню было жаль терять его. Но пришлось.

— Я не смогу им помочь, прости. Пойдем, посмотрим на тот спуск и решим, что делать...

— Тебе нужен твой веер, да? Тогда...

Он снова машет рукой, и мальчишка обиженно замолкает. Помогая себе тростью и встав, Цинсюань сходу соглашается с озвученной А-Жу мыслью, что нужно идти не к оврагу, а наоборот в город. Он сообразил, что тот спуск все равно ведет в катакомбы под столицей, а входов в них - видимо-невидимо (ладно, чуточку поменьше), главное, знать где они находятся.

Поэтому уже к рассвету они добираются до ближайшего подходящего входа - он находится в подвале небогатого винного дома: А-Жу мастерски открывает замок на нем, а потом волоком оттаскивает сосуд едва ли не больше его самого, на счастье полупустой, за которым таилась низенькая непримечательная дверца. В лабиринтах катакомб он отчего-то ориентируется ничуть не хуже, чем на улицах столицы и, если бы Цинсюань не опасался болтать и привлечь к ним внимание, он щедро рассыпался бы в восхищениях столь изумительному таланту и памяти. Почти подойдя к нужному помещению, оба переходят на крадущиеся шаги, а Цинсюань ловко стукает А-Жу по боку палкой, взглядом отсылая себе за спину. Он первый выглядывает осторожно из туннеля и с удивлением обнаруживает его высочество, стоящего посреди зальчика, скудно освещаемого из узкого окошка под потолком. Его высочество невнятно что-то бормочет, а жутковатый хор голосов вторит ему из ямы, как становится понятно, если вспомнить торопливый рассказ А-Жу. Никакого чудовища не видно, но это не значит, что его здесь нет. Очень осторожно Цинсюань крадется вперед и, поравнявшись с его высочеством, тормошит того за плечо, не решаясь позвать. Но он не реагирует, тогда для верности Цинсюань тормошит еще и заглядывает в глаза: обычно ясные, сейчас они настолько мутные и пустые, что у него мурашки от такого зрелища бегут по спине. И тоже в глазах мутнеет. Впрочем, последнее кажется не связано с большой чувствительностью: когда зрение обретает четкость, неожиданно оказывается, что он... где? в саду?! что это еще за место?!

+1

9

Он кричит. Кажется, кричит - или просто захлебывается чернильной темнотой, хлынувшей в глотку. Он бредит, он видит что-то - смутные образы: грязная белая лента, красная кровь на белой одежде, белая маска с черным росчерком рта, что плачет и смеется одновременно. То заливистый смех, то надсадный кашель. То мольбы и рыдания - голоса, которых он не слышал слишком давно, но которые так и не смог забыть. Он...
- Ваше Высочество! - этот голос, требовательный, настойчивый, звонкий ударяет прямо в виски. Он вздрагивает - нет, его трясут за плечо, что есть силы, так, словно вот-вот вытрясут душу. Он открывает глаза.
- Му Цин, - устало морщит нос. - Ну я же медитирую.
- Ты уснул!
Уснул? Уснул, вот еще! Се Лянь упрямо встряхивает высоким хвостом, встает с земли, отряхивая с пестрого ханьфу налипшие травинки. Солнце светит ярко, солнечные зайчики пляшут по конькам дворцовых крыш. И птицы поют так пронзительно, а краски в саду такие насыщенные, живые, словно весь мир задался целью оставить в памяти наследного принца Сяньлэ след поярче. Словно это их последний день - и завтра уже не будет ничего.
О, какая интересная мысль, какой яркий оборот, нужно будет рассказать учителю! Не забыть бы... Се Лянь поднимает глаза и снова натыкается на Му Цина - тонкие брови сведены на переносице, вид недовольный, как всегда.
- Я медитировал, - на всякий случай повторяет Се Лянь, твердо намеренный оставить за собой последнее слово.
Му Цин смотрит мрачно, и видно, что еле сдерживается, чтобы не закатить глаза:
- Тебе кошмар приснился, - и пока Се Лянь набирает в грудь воздуха, чтобы возразить, выпаливает следом: - Я принес маньтоу. И к тебе пришел наставник.
Легок на помине!
- Не люблю маньтоу, - легко отзывается он, даже не задумывается: - Ты сказал, что я медитирую?
- Он хочет видеть тебя сейчас.
Невовремя, как же невовремя, вздыхает Се Лянь, но его учитель - значимая фигура во дворце. Родители его уважают, и против воли отца не пойдешь, а матушку просто огорчать не хочется. И он улыбается:
- Значит, ничего не поделаешь, пойду к нему. А маньтоу отдай... кому-нибудь, я не буду.
Но все, что он успевает - это сделать несколько шагов по дорожке. Тот, к кому он спешит, уже выходит навстречу, и в ответ на торопливый поклон и улыбку Се Ляня улыбается тоже.
- Учитель, послушайте, какая красивая мысль, пришла мне только что в голову...
- Не спеши. Как насчет ответа на задачу? Я просил тебя подумать.
- Задачу?
Он вскидывает брови, растерянно моргает, изо всех сил стараясь припомнить - ничего не идет в голову. Был бы здесь Му Цин, он помнил бы. Но Му Цин к его беседам с учителем не допущен. Такая мудрость только для наследного принца. Жаль.
Се Лянь вздыхает.
- Уже забыл? Мы обсуждали с тобой вчера.
- А, про стаканы воды! Но я же вчера и дал ответ.
Наставник усмехается - едва заметно и кажется, не слишком весело.
- Что ты найдешь второй стакан, да. Но я не принимаю этот ответ сегодня, так же, как и вчера. Второго стакана нет.
Теперь он вспоминает вчерашний разговор в деталях. Никак они не могли прийти к согласию, и оба слишком устали, чтобы продолжать горячий спор. Его отправили подумать как следует над ответом, чтобы дать его сегодня.
- Другой стакан...
- По условиям его нет и не может быть.
Се Лянь улыбается - вежливо, но непреклонно:
- Значит нужно изменить условия. Учитель, мой ответ остается прежним. Я спасу всех. Никому не позволю умереть на моих глазах.
И прежде, чем порыв холодного ветра из-за спины заставляет его обернуться к стремительно теряющему краски саду, Се Лянь видит скорбную морщинку, пролегшую между бровей наставника.

- Кто ты? - спрашивает он щуплого мальчишку, хотя сквозь шум крови в ушах едва ли может расслышать ответ.
А в голове бьется все громче и громче: "Я никому не позволю умереть".

+1

10

Цинсюань замирает и озадаченно трогает подбородок, а потом понимает, что сделал это рукой... которой не должен. Странное ощущение. Он никак не может понять откуда взялась убежденность, что с этой рукой - совершенно нормальной на вид - должно быть что-то не так, но она настойчиво зудела в голове. На всякий случай оглядев руку снова, но так и не обнаружив ничего подозрительного, Цинсюань пожимает плечами и старается отгородиться от досадного чувства. Тем более, что у него есть вопросы и поважнее: почему он не помнит, как здесь оказался и вообще, где это - здесь?

Вокруг пышно цветут диковинные растения, в листве, подсвечивающийся ласковым солнцем до зеленых прожилок, прячутся птицы. Их умиротворенное чириканье вызывает улыбку и расслабленность. Разве может быть что-то плохое в таком спокойном и приятном окружении? Он бродит по ярким островкам своей памяти, но не вспоминает, а додумывает, опираясь на них, что это может быть за место и как он оказался здесь. Наверное, это гора наставника брата? Уду никогда не рассказывал о том, что здесь настолько красиво! А Цинсюань не догадывался - ему не разрешалось подниматься, мастер в своей обители желал видеть только учеников. Поэтому Уду и пришлось поселиться не на вершине, а с ним в поселке у подножья горы. Каждый день брат поднимался на гору и под вечер - спускался домой. Цинсюань совсем недавно понял как это ужасно утомительно, когда сам в кромешной темноте пытался взойти на гору... он хмурится и в животе сжимается тревога, стискивая его внутренности будто в тисках. Так происходит каждый раз, когда поток размышлений приводит его к твари, пугающей до смерти одним только своим именем.

Но сейчас чужой, до невозможности знакомый и вместе с тем - нет, голос отчетливо говорит ему "страшно встретиться с истинным божком-пустословом?". И Цинсюаня трясет. Ему не просто страшно, ему жутко до одури, сердце колотится как сумасшедшее, и он обхватывает себя руками, пытаясь успокоиться хоть чуть.

— Что со мной такое? — шепчет сам себе, чтобы отвлечься, чтобы звук другого голоса, собственного, привел в чувство.

Видимо, из-за того, что теперь он выдал себя перед демонической тварью, его голова пошла кругом и Цинсюань готов пугаться даже случайных мыслей, что залетают в нее. Но тут он слышит голоса и другие, ни один из них не вызывает трепета, впрочем, на голос брата тоже не похожи, но он все равно устремляется к ним. Рядом с другими людьми спокойнее и безопаснее. Не со всеми, конечно. Брат строго-настрого наказывал ему не уходить никуда из их дома в поселке, но здесь - на вершине совсем другое дело. И все же Цинсюань подкрадывается осторожно, и выглядывает из-за раскидистого куста, усыпанного нежными белыми цветами. Точно, вот тот мужчина, хоть и не седовласый старец, как рисовало Цинсюаню воображение, но умудренный возрастом, со взглядом, что смотрит, кажется, в самые глубины души - это очевидно наставник. А рядом с ним незнакомый юноша. Одежды на нем богаты, вышиты искусно и изумительно, прическа - высокий хвост, собранный безупречно, придает образу изящности и легкости. Цинсюань испытывает обиду за брата - тот ничем не хуже, наверняка самый талантливый и способный на этой горе, но его одежды просты и скромны, потому что едва ли они могут позволить себе что-то большее. Он еще помнит, что когда они жили дома, то все было иначе. Все его красивые девичьи платьица остались с тех времен, но Цинсюань вырос из них слишком быстро и больше не мог бы их одевать, так что брат их продал к его огромному расстройству и сожалению, ведь вещи, что достались взамен оказались много хуже да еще и скучных цветов.

Пока Цинсюань наблюдал, двое закончили свой спор, а он попался на глаза тому самому молодому господину, которого сверлил взглядом.

Подпрыгнув на месте от неожиданности, он оглядывается, будто ища подсказки, но как-то так вышло, что они остались вдвоем. Цинсюань хочет по привычке повысить голос на несколько тонов, чтобы звучать по-девичьи, но вспоминает, что сейчас одет неподходяще, поэтому вовремя себя одергивает:

— Я ищу своего брата! — отвечает он с улыбкой и той дерзостью, что могут позволить себе только балованные дочурки, в которых семья души не чает, а потому потворствует их капризам. Ну а чего! Он не будет раскланиваться перед этим молодым господином лишь потому, что тот одет как принц! Он такой же ученик, как и брат! — Молодой господин его знает? Его зовут Ши Уду, он здесь ученик.

Цинсюань оглядывается снова, чтобы найти хоть кого-нибудь помимо них, но сад словно вымер, даже его яркость немного поблекла. Ему кажется, что он слышит отголосок крика множества голосов, очень тихий и далекий, но такой, что мурашки разбегаются по всему телу. Невольно он делает шаг ближе к молодому господину и отчего-то шепотом спрашивает у него, как единственного, к кому можно обратиться:

— Я что-то слышал, а ты нет?

Он не может объяснить, что же такое это «что-то», но кажется, что где-то за пределами сада происходит нечто ужасное. Цинсюань поневоле думает: неужели внизу, в их поселке?! Но что может быть такого, что заставит людей кричать так страшно? А может быть это просто морок, что на него навела злобная тварь, которая настолько ничего не боится, что пробралась в обитель заклинателей следом за ним? Тогда и слышать должен лишь он один, правильно? Цинсюань заглядывает в лицо юноши, пытаясь по нему догадаться об ответе раньше, чем тот прозвучит.

+1

11

Серое марево перед глазами застилает свет. Зубы сжимаются до ломоты, губы холодеют, ногти вжимаются в ладони до боли, яркая картинка перед глазами сыплется, сыплется...
Звонкий голос - дерзкий, как у мальчишки, по-девичьи звонкий, выдергивает обратно в расцвеченный красками сад. Что такое? Се Лянь хватает ртом воздух и встряхивает головой, возвращая себе ощущение реальности. Мальчишка перед ним выглядит именно таким самоуверенным почти до заносчивости, каким обещает его голосок и с первого взгляда напоминает Се Ляню Ци Жуна - или младшие в семье, юные и балованные всегда выглядят так? Впрочем, ощущение длится лишь миг - в следующий взгляд цепляется за коротковатые рукава, простые ткани ханьфу, и аккуратный шов на плече, там, где одежда не выдержала порывистого движения - или резкого выпада? С одеждой Се Ляня это тоже случалось, даже слишком часто, но он, разумеется, никогда не надевал порванное вновь. У мальчишки, видимо, нет возможности каждый раз переодеваться в новое, и чья-то заботливая рука постаралась сделать так, чтобы ущерб, нанесенный неосторожностью, не бросался в глаза.
Он понимает, какую бестактность совершает, разглядывая несовершества чужих одежд, когда голос мальчишки звучит вновь.
- Прошу меня простить, - улыбается он с сомнением и склоняет голову к плечу. - Боюсь, здесь только я. И ни о каком Ши... Уду? я не слышал. Он здесь недавно? Учитель, может быть...
Еще порыв ветра - учителя уже нет за его спиной. Так необычно. Так странно. Так невежливо - хотя учитель, конечно, старше и вправе поступать, как считает нужным, прежде он никогда не позволял себе исчезнуть, не откланявшись.
"Я что-то слышал", раздается шепот над ухом, и Се Лянь невольно цепляет чужое запястье, сжимая пальцы мертвой хваткой.
Он не уверен, почему, но кажется, будто они вдвоем - он и этот "младший брат" - единственные живые люди в этом месте. И да, теперь Се Лянь понимает, что тоже слышит: то, что он принимает за далекий вой подступающей бури, на самом деле нестройный хор голосов. Человеческих голосов, полных страдания и боли.
- Что-то случилось, - выдыхает он сущую глупость, так и не разжимая пальцы на запястье мальчишки - уж очень страшно остаться здесь одному.
Матушка... Отец. Что, если они в опасности? Что, если им угрожает беда? И где, в конце концов, учитель?!
"Нет. Нет. Не так". Он вдыхает глубоко и выдыхает медленно, как его учили - раз, другой. Ветер голосов не пропадает, но сердце возвращается к привычному ритму, и он наконец-то внимательно вглядывается в незнакомое лицо со странно знакомыми чертами.
- Говоришь, твой брат здесь? Думаю, мои друзья тоже. Давай же найдем их.
И он бросается было по дорожке к дверям храма, но замирает на полушаге и ныряет обратно в кусты, волоча за собой невольного спутника.
- Подожди, я...
Меч оказывается именно там, где он ожидал и вместо того, чтобы разозлиться на Му Цина за то, что не напомнил захватить, Се Лянь радуется. Теперь у него хотя бы есть оружие. И он позволяет себе улыбнуться.
- Не бойся, мы обязательно их спасем.
И не дожидаясь ответной улыбки, срывается к храму.

Двери поддаются легко, словно ветер голосов ударяет в створки, помогая их распахнуть - а потом исчезает, оставляя их в тишине. Внутри темно, темно и слишком тихо. В месте, где никогда не было шумно, Се Лянь чувствует эту тишину особенно остро, потому что это тишина мертвая. И осторожные звуки шагов отдаются грохотом под неожиданно высокими сводами. И чернильная темнота окутывает их, оставляя лишь три ярких светлых пятна у противоположной стены. Разглядев что там, Се Лянь впервые отпускает чужую руку  - рука нужна ему, чтобы взяться за рукоять меча.
К горлу подкатывает тошнота, он хмурится, пытаясь уловить источник темной энергии, но это все равно что искать в море какую-то определенную каплю. Тьма здесь такая плотная, что страшно дышать.
- Кто они? Ты их знаешь? - спрашивает он "младшего брата", не сводя глаз с открывшейся картины.
Две фигуры в пятнах света одинаково изможденные, прикованы к стене - одна кажется тенью другой. Се Лянь не помнит их. Болезненно-заостренные черты человека в черном ему не знакомы так же, как выцветшая надменность одетого в светлое. Он не помнит, не знает этих людей.
Но зато ему слишком хорошо известно другое. Он сглатывает - горло остается сухим, словно лишний раз напоминая о том, что такое жажда. Меч вздрагивает в сведенных судорогой пальцах.
Серебряный кубок на низком столе в третьем пятне света. Даже не подходя к нему, Се Лянь знает, что там.
- Только один стакан воды на двоих, - голос превращается в сиплый шепот. - Один выпьет его и спасется, второй умрет. Мы должны решить, кто.

+1

12

Если бы не обстоятельства, то Цинсюаня непременно обуяло бы возмущение: как он может не знать брата! его брат не какой-то там отстающий ученик! Цинсюань, может, ничего не смыслит в духовном совершенствовании, зато знает наверняка, насколько рано утром каждый день брат поднимается и каким уставшим и изнуренным он возвращается домой. он точно делает все, что в его силах. Он станет могущественным заклинателем и прогонит божка-пустослова!

Но споры о том, что нельзя не знать Ши Уду теряют свою актуальность, потому что молодой господин слышит это названное Цинсюанем что-то: выражение лица, недавно бывшее чуточку удивленным, но спокойным, меняется, теперь на нем проступает тревога и немного волнения. Но почему-то он оглядывается и смотрит вглубь сада, в совершенно противоположную от звуков сторону. Цинсюаню хочется схватить богато расшитый белый рукав, привлечь к себе внимание и поправить жарким шепотом: ну нет же, не туда - но его руку взяли прежде чем он успел это сделать. крепкой, неприятно-крепкой хваткой. но так спокойнее. Цинсюань невольно ступает ближе и часто-часто кивает, потому что идея найти брата и уйти вместе с ним кажется ему очень заманчивой:

— Да. Нужно найти его, гэ скажет, что делать.

Так всегда было: Уду всегда знает, что делать. Этот молодой господин его соученик, поэтому лучше будет пойти с ним, а не бродить тут одному. Хотя бы потому что ожидание того, что божок-пустослов снова объявится в самый неподходящий момент, когда Цинсюань заблудится и будет один, поднимает волосы на затылке. Так что он не возражает, когда молодой господин уверенно ведет его по садовым дорожкам к главной храмовой постройке. Он может и выскочка, но не кажется плохим. Подбадривает и по-доброму улыбается, Цинсюань от этой улыбки оттаивает и немного забывает про страшные крики, что они слышали совсем недавно. Снова начинает вертеть головой по сторонам, не то выискивая брата, не то из любопытства как тот тут живет - интересно же все равно какая она эта запретная гора!

Но совсем скоро они проходят в храм, и тяжелые створки за ними захлопываются с такой легкостью, как и тонкая дверь в их с братом хижине от сквозняка. Цинсюань вздрагивает от громкого звука, оборачивается и ему становится неспокойно. Темнота вокруг воцарилась непроницаемая. В ней неведомая тварь с легкостью может схватить его за лодыжку... или вообще за что угодно! и утащить. и как бы этот господин не старался, разве же он в такой темноте что-нибудь углядит? Цинсюань старается не показывать страха, чтобы не порочить брата, но все равно дрожит всем телом и тут же прижимается к чужому боку - ткань ханьфу гладкая и прохладная.

— Почему у вас так темно? Вы не зажигаете фонари? Молодой господин, ты что-нибудь видишь? — ладно в темноте, но и звуки будто обрубили те тяжелые створки, а все вместе и вовсе невыносимо - будто потерял все чувства разом, так что Цинсюань скорее принимается болтать, чтобы прогнать эту проникающую через глазницы и уши пустоту, крадущуюся к сердцу.

И кажется, что появившейся сгусток света впереди должен успокоить - они проходят вперед не так уж много, эхо шагов оглушительно на контрасте от предшествующей тишины, но чем ближе они подходят, тем Цинсюань все больше трясется. Когда различает две фигуры, двоих людей, вовсе останавливается как вкопанный. Что-то в нем истошно кричит об опасности, бьется в панике и велит немедленно бежать обратно в темноту. Это что-то такое сильное, что Цинсюань готов начать вырываться, кричать, топать ногами, укусить, в конце концов. Даже когда на него на склоне налетел божок-пустослов, когда Цинсюань едва не умер от страха, когда злобный голос нашептывал ему страшные, ужасные пророчества, ему не было так плохо, как сейчас. Будто если он увидит лица этих двоих - то умрет на самом деле.

— Давай не пойдем! Молодой господин, давай вернемся!!! — к счастью, руку его отпускают и без того, Цинсюань шарахается на шаг назад и мотает головой иступлено. Нет-нет-нет-нет-нет, он не пойдет туда, там явно что-то не так!

Почти задыхаясь от объявшей паники, Цинсюань выпаливает взлетевшим на пару тонов голосом:

— Я их не знаю! Я не знаю! Прошу, уйдем! Это плохое место, нам нужно найти гэ!

Но молодой господин уже не слушает, точно зачарованный идет дальше, Цинсюань думает, что если убежит сейчас, то тот даже не заметит, настолько поглощен происходящим впереди. И, хотя он стоит уже поодаль, а говорит шепотом, почему-то каждое его слово напряженное и звенящее звучит будто рядом. Мотая головой, Цинсюань думает - какая глупость, там в саду точно был источник, он слышал плеск ручейка, можно просто принести воды и тогда никто не умрет! Неужто пары минут не потерпят! Он с опаской снова переводит взгляд на фигуры у стен - белую и черную - и сердце сжимается болезненно. От жалости? Ему жаль людей, что так страдают, мучимые жаждой?

Но Цинсюань знает, что нет. Сейчас им руководит инстинкт, что сильнее жалости.

— Я... я... п-п-просто принесу воды снаружи. — он пищит, запинаясь, и пятится, когда совершенно внезапно в пустом коридоре на кого-то налетает.

Это происходит так неожиданно, что Цинсюань не издает ни звука, только поднимает голову и удивленно округляет глаза. Позади него высокий человек в белых одеяниях, может, тут несколько духовных наставников?.. он точно не ученик. Но самое странное в нем, что на его лице маска - улыбающаяся. Человек смотрит неотрывно (как кажется Цинсюаню) на молодого господина, а потом поворачивает лицо к нему и оказывается, что улыбается только половина маски.

Вторая же льет слезы.

Человек подносит палец к месту, где за маской рот, призывая к тишине. И ровно в тот момент, когда Цинсюань только подумал спросить у него о том, кто он и нет ли у него воды. Послушно умолкнув (так в общем-то ничего и не сказав), Цинсюань смотрит как человек плавно, точно не касаясь земли, подходит к молодому господину, а затем все становится еще хуже: из белоснежного рукава показывается черный клинок, и он в одно движение вгоняет этот клинок в открытую стройную спину меж лопаток. Цинсюань в ужасе вскрикивает, отшатывается снова и, неловко запнувшись о собственные же ноги, падает на спину. Но все равно успевает увидеть, как роскошные одеяния окрашиваются алым.

— Дянься. — вкрадчивый голос нараспев тянет титул, так по-доброму и ласково, что трудно представить, что этот человек только что нанес смертельную рану ни в чем не повинному юноше. — Вы так и не выучили свой урок.

вы.никогда.никого.не.спасете.

Цинсюань не видит, но ледяной смех, голос, взметнувшийся к сводам храма, подсказывают ему, что может к лучшему, что не видит. А в следующую секунду его хватают-таки руки: цепкие, их много. Они смыкаются на лодыжках и запястьях, кто-то даже щипает больно его бок, другой дергает за волосы. Цинсюань как рыба, выброшенная на сушу, бьется, силясь вырваться, так ему отвратительны эти прикосновения, что даже ужасная картина, которую он видел только что, стирается.

— Помогите! Спасите! Помогите, кто-нибудь! Ваше высочество! Мин-сюн!

А затем грязная рука в язвах закрывает ему рот.

+1

13

Больно. Больно. Так больно! Ему кажется, что он кричит, но из распахнутого рта, конечно, не вырывается не звука. Боль вспарывает грудь острым клинком, кровь клокочет в горле, не давая кричать. Ощущение реальности возвращается мгновенно, врывается в голову, сминая образы больные и яркие, подменяя другими - мучительно знакомыми. Се Лянь хватает ртом воздух, он ищет глазами хоть что-то.... но не видит ничего, кроме маски - наполовину смеющейся, наполовину плачущей.
- Тебя здесь нет! - кричит он отчаянно, яростно выталкивает изо рта каждое слово. - Тебя здесь нет! Все кончилось, ты...
Вкус крови на губах, запах крови бьет в нос, кровь окрашивает белые одежды алым... Нет. Это неправда. Это какой-то морок.
"Его здесь нет! - повторяет он себе снова. Если слова не помогают сразу, это ничего, он будет повторять их снова и снова, как заклинание, как молитву. Он помнит правду. И если перед глазами другое - значит глаза обманывают его. - Ты победил, помнишь? Вы с Сань Ланом победили!" Се Лянь встряхивает головой - тяжело. Воздух сопротивляется, словно он в воде, мысли уползают, но он цепляется за них, что есть силы.
Его. Здесь. Нет.
Он вспоминает свой страх - въевшийся в кожу за восемьсот лет бесконечного перебирания воспоминаний. То время давно уже позади. Он вспоминает боль - его пронзали сотни мечей, но разве та боль хоть на миг сравнивалась с той, что ощутил, когда увидел шелковую ленту, переброшенную через полусгнившую, но все еще слишком прочную потолочную балку. Он пережил даже это. Безликий Бай ничто перед той болью...
- Нет!
Земля уходит из-под ног, обрушивая новый пласт реальности - или они действительно летят в яму? Ему кажется - нет, на самом деле! - он видит чумазое. бледное лицо, и едва узнает знакомые черты, искаженные нечеловеческим ужасом. Он тянется, выбрасывает руку вперед, но пальцы загребают воздух и хватают пустоту.
- Ваше Превосходительство!! Ши Цинсюань! Ваше Превосходительство!
Оглушительный крик срывается с раскрытых губ Повелителя Ветров. В голове бушует пожар из образов. Что случилось? Он сделал выбор? Он смог? Кого он спас, а кого оставил погибать? Ши Уду? Студента Хэ?
Ему не нужно знать, это не его выбор. Но сердце сжимается так больно и голова идет кругом. Красно-золотые клены Сяньлэ сменяют кровавые реки войны с Юнъань, он видит лица - искаженные яростью и смеющиеся, взгляды полные надежды и ненависти. Он чувствует, как в глазах закипают слезы и бегут, бегут по щекам...
Нельзя. Он не может быть слабым. Слишком много причин для сожалений, и он буквально тонет в них. Но прошлое... Даже богам не под силу его изменить.
"Ты ведь тоже хотел бы, не так ли?" в черном мареве бреда он вскидывает голову, обращаясь к странной маске, застилающей горизонт. Так долго она была для него всем, заставляя думать, что он ни на что не имеет права. Ни на спасение, ни на надежду.
"Его здесь нет!"

Но распластанное на алтаре тело друга кажется таким настоящим. И место, и поза, и тело у подножья статуи кажется таким знакомым, что хочется кричать, но он зажимает рот в ужасе - нет, только не Его Превосходительство!
- Нет!
Нет-нет-нет! Только не Ши Цинсюань!
"Почему нет? Ты бросил его на расправу непревзойденному, думаешь, ему было легче? - шепчет у уха вкрадчивый голос - Се Лянь вздрагивает от пронзающих позвоночник ледяных игл. - Ты забыл о нем совершенно, решая свои проблемы, спасая своих любимых. Почему не он? Разве тебе есть до него дело?"
"Пожалуйста, нет!"
Это - кошмар, которым он бредил восемьсот лет. Это ужас, который он никогда не хотел бы пережить снова. И все же... И все же для него это будет второй раз. Второй всегда проще, чем первый.
- Прости, - шепчет он тихо, заглядывает в глаза - пустые и безумные, без единой мысли. Но ему станет лучше. Ему обязательно станет лучше, когда все закончится.
- Я должен был прийти раньше.
Но он еще успеет занять положенное ему место.

+1

14

В один момент сознание милосердно покидает его, когда дрожь отвращения и ужаса становится больше похожей на конвульсии. Исчезает все, только сразу за тем спасительная и приятная пустота заполняется частью спутанных, удушливых воспоминаний. Они разматываются клубком после того его крика, что вырвался прежде, чем Цинсюань сумел бы осознать. И те люди, которых он позвал тогда, стали возвращаться к нему. Все равно что ухватиться за нить и потянуть, она распустит клубок, а тебе останется только сидеть в том бардаке, что создался.

Голова все еще адски трещит, когда Цинсюань, моргнув, медленно соображает и осознает, что вообще-то, давно очнулся. Он фокусирует взгляд и светлые пятна перед глазами превращаются в предметы, обретают грани и четкость. Видит перед собой Его высочество: у того в глазах стоят слезы, прозрачными ручейками сбегают по пыльным грязным щекам. Может, его тоже успели схватить прокаженные? Одежды на нем все еще того юноши, с которым они совсем недавно встретились в саду, но сам он - повзрослел. Точнее, стал обратно похож на себя обычного.

— Ваше высочество... — слабо ворочая языком, выговаривает Цинсюань, но Его высочество не слушает вовсе, а осматривается сосредоточенно… хм, ищет что-то?

Пока он занят поисками, Цинсюань подносит ладонь к ноющему животу и к своему изумлению и ужасу ощущает как пальцы вымазываются чем-то горячим. Он ожидает, но все равно пугается, когда поднимает руку и видит, что испачкался красным.

Нет. Нет, сейчас нельзя бояться. Забавно, ведь все время здесь именно этим Цинсюань и занимался, ну и напугать его не настолько сложное дело, однако все же, вернув значимую часть воспоминаний, он знает, что все происходящее вокруг них имеет значение. Он и Его высочество что-то должны сделать, они зачем-то... здесь оказались. Хоть он и понятия не имеет, где это - здесь. Самое жуткое, что, даже очутившись в телах юных версий себя, они оба ничего не заподозрили. События, что разворачиваются вокруг них, такие естественные и переплетаются с воспоминаниями, что оба оказываются втянуты в них с легкостью. Вот и сейчас: Его высочество вернулся, в руках его клинок, который Цинсюань узнает: меч в общем-то и принадлежал Его высочеству, но помимо этого Безликий бай буквально совсем недавно ударил его им! Впрочем, одежды Его высочества чистые от крови, в груди не зияет огромная дыра, но Цинсюань все равно подпрыгивает на месте и проворно бьет его по руке, так, что черный меч не иначе из-за того, что Его высочество не в себе и не ожидал от него ничего подобного - вылетает из ладони и со звонким звуком бьется о плиты... храма? Цинсюань оглядывается и сползает к краю... того, на чем он там сидел и торопливо ухватывается за опустевшую теперь ладонь.

— Послушайте, Ваше высочество, я кое-что вспомнил! — от каждого вдоха и слова ноющая боль превращается в колющую, Цинсюань морщится, однако же все равно продолжает говорить. — Вас, во всяком случае помню! Вы такой славный были маленьким! Но неважно, это потом, послушайте, что бы вы сейчас не собирались делать, вам ни в коем случае нельзя так поступать! Откровенно говоря, мне кажется нам нужно сделать ровно наоборот... — Цинсюань невольно содрогается, потому что вспоминает ту сцену – с двумя, скованными цепями, теперь зная, что ими были никто иной как его брат и демон черных вод. И ведь даже не понимая, бежал от них как от огня. А сейчас он отчего-то преисполнился убеждением, что должен был идти до конца и встретить свой страх лицом к лицу.

В волнении он сползает еще, становится на шатко держащие его ноги и, всплеснув руками, восклицает ни к кому конкретно не обращаясь:

— Но как сделать что-то подобное! Я совсем не такой отважный... я не смогу, это слишком, слишком. Даже просто посмотреть!

Покачав головой, Цинсюань наконец замечает, что Его высочество совсем потерян и ошеломлен не меньше, чем он сам, шагает к нему обратно, а затем обращает внимание на огромную полуразрушенную статую. В статуе, несмотря на потрепанность, все равно легко угадывается образ одной из прекраснейших картин, а место, где он сидел - было алтарем для подношений. Ха-ха, если бы не ситуация, можно было бы подумать, что его поднесли как жертву в дар божеству. Хотя от мысли поневоле прошел холодок по спине - слишком уже серьезен Его высочество, да и зажатая рукой рана все так же неприятно тянет, до шуток ли тут уже, когда Цинсюань не бессмертный небожитель, которому подобные мелочи нипочем.

— Это ваш храм, Ваше высочество? Вы знаете это место? — переспрашивает Цинсюань, хотя по ответному взгляду уже понимает ответ.

0


Вы здесь » как б[ы] кросс » ФАНДОМНОЕ » помоги себе сам