как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » we keep our promises.


we keep our promises.

Сообщений 1 страница 9 из 9

1


https://64.media.tumblr.com/a9962eaae893deb8a74298da305a943b/7c27dc3eec11cf92-ce/s1280x1920/bdd4765e66aac35823b91f6506ca96d138cfb803.jpg

https://64.media.tumblr.com/f8bc542de96b2623016407fda170a1c7/7c27dc3eec11cf92-4a/s1280x1920/b86ade66fafe4e3cea202266c7e0a2f359b44aa5.jpg

мы храним обещания и держим наши слова, я знаю твое имя, а значит – я приду за тобой, если ты пошлешь сигнал о помощи, это и есть – Звездный флот.

qmǝɐнε wɐɔ ıqɯ ‘ǝж ʞɐɯ vɐvǝɓɔ ıqƍ ıqɯ ˙wıqʚиж wǝҺ ‘ǝǝнεǝvоu qmǝнɐɯɔ ǝнw ıqɯ wıqʚɯdǝw ıqɓжɐнɓо оɯҺ ‘qɔoıоƍ ʁ ‘qvєиdƍɐɹ ‘n̯ониuɔ ǝнw оʞ ʁɔn̯ɐʚиҺɐdоʚоu ǝн ?


// графика

+3

2

» вместо предисловия


архив 6581. запись № 2 от 12:07 2257 г.
[indent] Сейчас двенадцать ноль восемь по бортовому компьютеру, и моя спасательная капсула закончила анализ маршрута к планете класса H, — записанная в реестр Звездного Флота под именем “TlhoS”. Это тридцать восьмая минута моего пребывания в открытом космосе. Здесь чертовски тесно; единственное, что позволяет пространство этой душной дыры — поднять локти, да и то только наполовину. Н-да.., уже скучаю по мостику на Дискавери.
Запас кислорода на исходе: всего тридцать процентов. Но теперь это уже не проблема, — я почти на месте. Мне удалось вырваться. Мне снова удалось сбежать и вернуться домой, — в целости. Относительно, конечно. А вот Филиппе… Если ей и удалось выжить, она сейчас точно в ярости, разгребает лопатой все это дерьмо, — я ведь предупреждал. Мои люди уже наверняка добрались до ангара, и в Империи снова начнется очередная война. Ну что до меня… хватит с меня. Пока что, хватит. Жаль, конечно, что так вышло с Бёрнем. Она казалась мне куда глупее и наивнее. Она могла просто выйти из игры, когда бы пришло время, и никто бы тогда не пострадал. Жаль, конечно. Каждый раз что-то выходит из-под контроля, даже если все отработано идеально. Каждый раз я что-то упускаю. Каждый блядский раз, а?
«Критическое сближение! Критическое сближение!» — ну что ж, будем надеяться, мне повезет. Не зря же я тащился домой столько световых лет, да?
конец записи.

архив 6581. запись № 3 от 12:29 2257 г.
[indent]  [indent]  [indent]  [indent] <фрагмент записи поврежден>
…десять секунд до соприкосновения с куполом атмосферы. Капсула резко вздрогнула и завибрировала. Из миниатюрного двигателя под ногами послышался десятикратный свист и скрежетание болтов. Мне остается лишь лихорадочно всматриваться в узкое окошко света и практически наугад корректировать координаты курса. После входа в атмосферу, начали отказывать одна система за другой: критически низкий уровень кислорода, отказ управления автоматическим торможением, многочисленные повреждения внешнего корпуса; вероятность разгерметизации — семьдесят четыре процента. <фрагмент записи поврежден> …идти приходится вручную. Не знаю, дотянет ли эта колымага до поверхности планеты. Дышать становится тяжеловато, прямо как Рейзе перед сезоном дождей.
конец записи.


архив 6581. запись № 4 от 12:37 2257 г.
[indent]  [indent]  [indent]  [indent] …<фрагмент записи сильно поврежден>
конец записи.



Тридцать секунд до приземления. Я перестал различать горизонт, текст на мониторах и очертания приборов управления, —  раскаленные щитки внешнего корпуса образовали за собой длинный, горящий желто-белым пламенем, хвост. В то же время, яркий свет будто прожигал мне глаза — насквозь; вместо точки приземления, я видел лишь огромное, растекающееся по зрачкам, белесое пятно пустоты, — в какой-то миг мне даже показалось, что я окончательно ослеп. Бросить штурвал сейчас и перейти в автоматический режим значило бы согласиться на самоубийство, — скорость свободного падения, а также давление воздуха вкупе с нарушенной гидравликой — запросто превратили бы это корыто в бесформенный кусок человеческого мяса и металлолома, — прежде, чем он коснулся бы земли.

Последнее, что я слышал перед столкновением —  хрипящий от помех женский голос. Сквозь вой амортизаторов и скрежетание распадающегося на части корпуса, он несколько раз отчетливо повторил один и тот же запрос:
— Вызывает USS Enterprise. Вы слышите меня? Вы находитесь на территории Объединенной Федерации планет. Повторяю, примите запрос. <пауза> Это USS Enterprise, корабль Звездного Флота. Мы видим вас на приборах. Пожалуйста, ответьте.



архив 6581. запись № 4 от 13:57 2257 г.
[indent]  [indent]  [indent]  [indent] С возвращением, капитан Пайк.
конец записи.



Сегодня ночью мне приснилось, что я — в Беркли. Пью какую-то дешевую дрянь, что здесь называют “массачусетским бурбоном”, и ем пережаренную страусятину. Рядом со мной, насупившись, сидит полковник Пэрис и лениво разжевывает кусок резиновой говядины. По его взгляду, я догадываюсь, что он весь вечер скандалил со своей молоденькой, капризной подружкой, — от него за милю несет солью, ржавыми трубами и запахом сушеных тряпок.

Полковник Ричи Пэрис — неплохой малый, я бы с ним распил на двоих целую бутылку андорианской настойки — говорит, что у каждой вещи есть отметка. Класс, отличительный знак, почерк, радиочастота. (На моей частоте в Империи до сих пор крутится белый шум, — черная тревога, черная тревога, черная тревога, — и снова шипение. Иногда мне кажется, этот мир подсознательно отвергает меня, как вошь, однажды влезшую под чью-нибудь кожу, — нутром я чувствую, что сбежать в этот раз не выйдет, и почему-то начинаю смеяться.)

— Ты знал, что внутри каждого тела Драконианца есть метка с номером региона, где ему предстоит служить в будущем, — полковник Пэрис нервно сглатывает, монотонно болтая в плоском стакане два кубика льда. — Их ставят еще при рождении, чтобы после смерти было проще определить его ценность на выкупе. Представляешь, за много лет до дня смерти, тебя сортируют, как в мусорном контейнере, на пластик и металл.

Я смотрю на свое отражение в зеркале за барной стойкой и отчетливо вижу, как оно преломляется, раздваивается; крошится на бесчисленное множество осколков, и в каждом — Вселенная медленно, по кусочку, пожирает мое тело. Истлевшие звезды, форменные погоны, бледно-золотые полосы — превращаются в густую, черную жижу прямо на моих плечах. Я путаюсь в этих лицах, в событиях, во времени. Мне кажется, что в моих легких сокращается запас кислорода, — я много лет дышу этой жижей, как истлевшим торфом, и медленно исчезаю в пустоте ветхого космоса.
Теперь время не может просто остановиться. Оно исчезло.

///

[indent] С тихим шипением, больше похожим на вздох облегчения, человек в белом халате распахивает поврежденный шлем и бережно стягивает его с человека, лежащего на кушетке медотсека. К его лицу намеренно направлен импульс синего света, — компьютер заканчивает диагностику его тела и выводит успешные результаты поисков на большой экран.

[indent] — Уже заканчиваем, капитан, — звенит в тишине отсека женский голос; Лорка слышит, как маленькие юркие пальчики начинают быстро-быстро стучать по стеклу в присутствии командования, — он мягко улыбается уголками рта. — Шестьдесят восемь процентов. Сильно пострадали легкие, селезенка и суставы на ногах. Вероятно, костюм был поврежден еще до эксплуатации.

[indent] — Я в полном порядке, дорогуша.
Каждый день — прежним маршрутом, мантра из убийств и разорванных на части кораблей; бесконечная смена декораций и всегда один единственный приказ к исполнению, — Габриэль глотает его одним полным вдохом, прежде чем открыть глаза. (Он — смеется, и его разорванная грудная клетка трещит, растягивает невесомые, синтезированные нити лечебной капсулы.)
Место, где каждый день подписываются мирные договора. Место, где капитану пристало умереть за свой экипаж, если этого потребуют обстоятельства. Место, которое создало его, но не смогло признать обратно, выплюнув наружу — гнить на гауптвахте. Место, где все еще жив Кристофер Пайк.

[indent] — Капитан, — кивает он и тянет шею, чтобы полуслепым взглядом всмотреться в очертания фигуры возле его кушетки. — Пришли поздороваться или позлорадствовать?

Отредактировано Gabriel Lorca (2022-08-10 21:19:07)

+5

3

Ryuichi Sakamoto, Alva Noto, Bryce Dessner — Cat & Mouse


Свет становится нестерпимым, и даже, когда Пайк закрывает глаза, он видит все через тонкую кожу век, так же ясно и четко. Это их первый шаг из тьмы, из вечного красноватого сияния старых умирающих звезд, из вечного задыхающегося в холоде сумрака.

На мостике Энтерпрайза начинается паника. Они все здесь – готовы к чему угодно, но не к концу вселенной. Пространство коллапсирует, изменяя свои свойства, начиная перемешивать всю существующую материю в единый ком, чтобы потом сжать в одну изначальную точку.
Конец вселенной.
Конец мира.

— Взрывайте двигатель. ВЗРЫВАЙТЕ, БЛЯДИ, ДВИГАТЕЛЬ, – инженерная не отвечает, и Пайк чувствует первобытный ужас, общий сейчас для всего живого. Они не боятся каждый по отдельности, они находятся в изначальном океане, только раньше это был океан, дающий жизнь, сейчас – это небытие.
Это не смерть – больше смерти. Это коллапс. Будущего не будет. Последний шаг, когда даже нет возможности что-то оставить после себя.
Инженерная не отвечает, и Пайк почти наощупь барабанит пальцами по интерфейсу бортового компьютера, забирая управление от автоматики – на ручное. Ему кажется, что время то растягивается, то сжимается.
Ему кажется, что он физически ощущает, как взрываются, одна за другой, древние звезды на границе видимого космоса.

> уровень доступа: максимальный. должность: капитан NCC-1701 USS Enterprise Кристофер Пайк.
введите команду ниже:
> annihilatio
> введена команда, запускающая полное уничтожение корабля, путем взрыва варп-ядра. протоколы безопасности требуют полную эвакуацию всех живых существ с борта.
> протоколы безопасности: отмена
> вы подтверждаете отказ в аварийной эвакуации экипажа?
> да
> вы подтверждаете команду уничтожения корабля?
> да
> программа полного уничтожения запущена. приятного полета.

— Шутники, блядь, – Кристофер опускается на пол помещения мостика, у стойки бортового компьютера, обводит расфокусированным взглядом корабль. Энтерпрайз рассыпается на части, искрит, воет где-то внутри, в кишках. Сила извне давит на обшивку, начиная сминать его с чудовищной легкостью, как лист бумаги.
Уровень давления начинает меняться, и Пайк сползает на пол, прижимаясь брюхом к нагревающемуся металлу. У него из носа идет кровь, и он с трудом вбивает на коммутатор сообщение, буква за буквой, если честно, он даже не знает, жив ли еще тот, кому оно предназначено.
“Я нас вытащу, гондон”.




https://64.media.tumblr.com/151b7335b53b74fd86ce41bf3aa6c430/tumblr_okfk1aRCMh1qhrm3lo2_540.gif


//be bold, be brave,
[indent]  be courageous.


Пайк просыпается всегда, как по щелчку, – резко открывает глаза и глубоко вдыхает, будто вынырнув на поверхность. Позволяет себе полежать несколько минут, пока сознание не придет в норму, и сразу командует: “Компьютер, отчет”. Ему нравится провести некоторое время в тишине своей каюты, только улыбчивый голос голосового интерфейса и звуки воды, когда он наливает себе в стакан из графина.
Он сначала надевает на себя золотую форму, плотно застегивая стоячий воротник и манжеты. И только потом, поверх, Кристофер неторопливо, с удовольствием, бережно накидывает на плечи свою человечность. Неспешно вспоминает имена каждого члена вверенного ему корабля, вспоминает свою привычку смешливо улыбаться и все теплые видео-письма, полученные на его день рождения от друзей и коллег.

Кристофер тщательно приглаживает волосы перед тем, как выйти из каюты, еще раз смотрит на себя в зеркало, чтобы убедиться, что, как капитан, он выглядит подобающе.
В коридоре он уже окончательно ныряет в поток человеческих эмоций: весело отвечает на приветствия, спрашивает о здоровье, о задачах, о настроении, о делах.
Первые полчаса после пробуждения, он знает особенно четко и ясно, что он не человек – функция, проекция Звездного Флота на человека, его голос, его лицо и его справедливость.


— Док, как он? – Пайк хитро улыбается Чапел, он всегда зовет ее “док”, когда не делает официальное лицо перед кем-то вышестоящим. Он не выходит – врывается в медицинский отсек, энергично и торопливо. Капсулу – остатки от капсулы – с человеком внутри только-только подняли с поверхности, и Гейб выжил каким-то чудом, Кристофер читает это между строк, в тоне голоса, в интонации слов: “Уже заканчиваем, капитан”.
Пайк садится на край больничной кровати, одернув верх своей золотой формы, внимательно следя, чтобы не потревожить разбитое тело Лорки. В конце концов, пытки беглых преступников не входят в его юрисдикцию.

— Капитан приказывает вам, Габриэль Лорка, лежать и не дергаться. Вы находитесь на юсс Энтерпрайз, корабле Федерации, меня зовут капитан Кристофер Пайк. Надеюсь, вы прекрасно понимаете, что, когда ваше здоровье стабилизируется, вы будете отправлены на гауптвахту. У меня приказ от командования доставить вас на главную базу, чтобы вы предстали перед судом.
Кристофер наклоняет голову набок, даже не скрывая своего оценивающего взгляда: полученное с утра приказание было близко к тому, чтобы Пайк оценил свое душевное состояние как “абсолютно сбит с толку”. Прыжки в другие вселенные, подменный Габриэль Лорка, вся ситуация на “Дискавери”. Если бы у генерала была привычка шутить, Пайк бы воспринял это, как розыгрыш. Он смотрит, открыто и прямо, за его плечом стоят двое из службы безопасности корабля, в черной форме и с оружием в руках.
Капитан умирает от любопытства.

— Медицинскому персоналу просьба покинуть помещение. Представителям службы безопасности просьба отойти к дальней стене, – Пайк внимательно разглядывает жизненные показатели Лорки на медицинском падде, пока команда послушно расходится. – Я вынужден вас просить, Габриэль, не распространяться о своих приключениях в соседних вселенных перед моим экипажем. Конечно, если вам это захочется, я не смогу воспрепятствовать, потому что законы Федерации не позволяют наносить увечья содержащимся на корабле пленным. Но пока вы выполняете мои просьбы, я буду лоялен к вашим. Надеюсь, это ясно.

Кристофер смотрит на него, пытаясь найти отличия от того Габриэля, которого он знал. С которым они периодически встречались в увольнениях, и отлично пили за Звездный Флот, за Федерацию и за космические путешествия.
— Габриэль Лорка – мой друг с Академии. Меня интересует, знаете ли вы о его судьбе.




Здесь ничего нет, абсолютная пустота, если не считать его самого и огромного, неуместного зеркала в изящной резной раме, подвешенного в невесомости. Здесь нет даже страха, потому что, если бы он был, Кристофер бы пролежал на брюхе вечность, надеясь, что все это – просто остатки его коллапсирующего, умирающего сознания, бьющегося в последних конвульсиях во взрыве “Энтерпрайза”.

Кристофер подходит ближе, заглядывая черную, ровную поверхность. Он протягивает к ней руку, касаясь кончиками пальцев, и мир бесконечно,

бесконечно,

бесконечно

дробится отражениями, и в каждом осколке он – на шаг дальше, где-то моложе, где-то старше. Кристофер смотрит на всю эту вереницу из полной абсолютной темноты, из абсолютного небытия, и видит, там, в самой глубине зеркала – первую вспышку.
В начале было ничто.
И Вселенная вспыхивает взрывом, первыми молодыми звездами.

Кристоферу кажется, что одно из его миллиарда отражений поворачивает к нему лицо, поднося палец к губам, и лукаво улыбается.
— Ты никогда не забудешь, – говорит не его голос в его голове. – свою первую черную тревогу.

Отредактировано Christopher Pike (2022-06-14 01:15:43)

+5

4

[indent] Раздается невероятный треск, — следом, продираясь сквозь сильные помехи, из коммуникатора слышится чей-то невнятный крик, и связь с мостиком в тот же миг обрывается.
— Что у вас там? — Габриэль резко останавливается в трех футах от края крыши, оглядывается и быстро приседает на корточки, двигаясь как можно ближе к металлической заслонке, — нельзя, чтобы его заметили здесь раньше, чем фазеры разнесут главный корпус дворца Императора. — Капитан Габриэль Лорка вызывает мостик. Срочно дайте связь с лейтенантом Калцером. Что за хуйня у вас происходит?!

Как вдруг, небо над его головой начинает пронзительно реветь.
[indent] Не-ет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.
[indent] НЕТ.

— СТАВЬТЕ ЩИТЫ НА МАКСИМУМ! ВЫСТУПАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО! КАЛЦЕР, БЛЯДЬ!
«Буран» резко дергается, весь дрожит, раскачивается из стороны в сторону, и, наконец, обессиленно косится вбок, — будто две огромные руки тянут на себя, сжимают эту металлическую посудину со всех сторон и медленно, обстоятельно принимаются разрывать корпус — по швам, с легкостью сметая остатки титановой обшивки.
(Коммуникатор молчит. Им уже некуда бежать. Они в огневой ловушке — в пяти ярдах от воздушного кольца; десятки императорских кораблей блокируют отступление, — сотни торпед взрываются в небе, и капитан слышит, как нечеловеческим голосом кричит его полуслепой экипаж.)

Не продержавшись и трех минут, корабль с грохотом разваливается на две части, и Лорка, утратив дар речи от ужаса, с трудом поднимается на ноги, — немой коммуникатор падает с глухим стуком, и его погасший экран мгновенно покрывается прорезью битого стекла. Развороченный инженерный отсек сверкает под красными аварийными лампами, — в этой помойке еще никогда не было так светло, и армия императора — вся, разом — припадает к земле, похожая издалека на черное облако смога. Реактивное ядро шипит под стеклом, болтаясь в воздухе, словно осколок молодой звезды; остаются считанные секунды до взрыва, а свет умирающего «Бурана», точно фейерверком, напоследок выжигает этим ублюдкам глаза.

Уничтожение ста тридцати двух офицеров
[indent]  [indent] — дело десяти минут.

(Взрывная волна вышибает стекла дворца, а куски корабля, вывернув наружу тела всего экипажа — осыпаются на город сквозь кислородный панцирь искусственной планеты, — какой-то гребанный парад комет посреди непроглядного, чёрного космоса.)
Это все — не просто ошибка в расчетах. Это — чистый проигрыш; досадное допущение на высоких ставках, когда подкупленный портье незаметно передает меченую карту —тебе руки. (Кажется, что это не корабль; это грудную клетку рассекают топором сверху донизу и разрывают пополам, как трофей, определенным образом меченый перед сдачей покупателю, — Лорка знает, как правильно держать нож, когда вырезаешь кусок кожи с мертвого тела, чтобы не испачкать руки; он проделывал этот трюк здесь тысячи раз.)

— Сколько бессмысленных попыток, и все коту под хвост, — тихо звучит обезличенный голос подле его плеча; чужая, невидимая ладонь ласково ложится поверх скрипучей кожи и одним, точным щелчком сбивает тяжелый ползунок молнии — к лацканам форменного воротника. — Что ты хочешь здесь изменить? Надеешься, что Йегер выступит за тебя? Что лейтенант Калцер не сбежит с мостика? Или, может, Филиппа передумает убивать тебя? Зачем возвращаешься сюда снова и снова.
— Не изменить, — Лорке кажется, что от такого рева и грохота в небе, звезды обращаются в серую пыль, и механическим жестом стряхивает с волос их невидимые частицы. — Хочу понять, был ли у «Бурана» шанс.
— Конечно был, — глухо смеется бесформенный голос, — кажется, будто он отступает назад, потеряв интерес к предмету их разговора. — Но ты никогда не хотел за него умирать, правда ведь?

Зарево радиоактивного света постепенно гасло, — через десять минут дребезжание металла на крыше ангара практически стихло. Отсюда было хорошо видно, как толпы солдат осторожно обступали расплющенные по земле осколки, держа оружие наготове; при любом признаке жизни — стреляли на поражение, прямиком в голову.

Четырнадцать неудачных попыток.
Четырнадцать разных сценариев одного и того же дня.
Четырнадцать способов смерти экипажа ISS «Буран».
(Кто-то скажет, что наблюдать это — гораздо хуже, чем одна единственная смерть в ядерном реакторе;
Лорке особо не из чего выбирать.)




https://64.media.tumblr.com/609ae07a328534264e49413592745c9d/tumblr_oxer9v40ED1rno0x6o2_540.gif

//the Federation is a social experiment doomed to failure. childish idealism. every species, every choice, every opinion is not equal, no matter how much they want it to be. the strong and the capable will always rise.



[indent] Вряд ли кто-либо признается об этом вслух, но смерть Габриэля Лорки, такая желанная для сотен терранцев, клингонов и офицеров звёздного флота, стала бы прекрасной кульминацией в многолетней войне; поразительным вздохом облегчения, — избавлением Вселенной от смертельной заразы, впитавшей в себя все то дурное, что столетиями парализовывало её упорядоченное развитие.

(Временами, Лорке кажется, что они все — смотрят на него по ночам, спрятавшись в самом тёмном углу корабля, в чёрном космосе, и затаив дыхание, мысленно побуждают его сознание;
[indent] давай, кашляй;
[indent] давай, оступись;
[indent] да хватит, умри уже.)

Габриэль смеется — долгим, раскатистым, сухим кашлем, — гауптвахта, суд, как же; краснеет и давится невыносимо тяжелым воздухом, — ядовитый смог империи в его легких смешивается с древесными звуками незнакомых духов. (Он почти не видит, но чувствует одобрительный кивок в чужом голосе, — кто он, каков он, похож ли он; приходится щуриться, чтобы рассмотреть, — ближе, ближе; клянусь этой паскудной посудиной, все так же хорош.)

— Жаль, конечно, что ваше командование не упомянуло меня в списках ветеранов войны, — его бледное от потери крови, ободранное лицо кривится в саркастичной улыбке; запекшаяся на пальцах кровь выглядит так, будто он до последнего хватался за жизнь, роя землю — голыми руками. — А ведь я спас больше десятка кораблей Звёздного Флота. Который, как я уже понял, не считает нужным обучать своих офицеров военной тактике. Сотни бессмысленных смертей, — выходит, у вас тут не солдаты, а сплошное пушечное мясо.

Здесь и сейчас: он оценивает ситуацию и чувствует свою полную зависимость от этого капитана; ему крайне необходимо понравиться. Лежа в стальном корпусе клетки, что шаг за шагом восстанавливает его поврежденное тело, в холодной комнате медицинского отсека, он задерживает дыхание и прислушивается к играющим извне интонациям.

[indent] Даже звук этого голоса — как эхо из прошлого.
Лорка помнит, как он мелодично напевал себе под нос что-то из рок-групп Манчестера. Он помнит, как тот кричал во все горло: «Снимаемся, ублюдки! Корабль больше не выдержит!» — когда клингоны одним ударом пробили три палубы «Йегера».
— А вы, капитан, хоть раз были на войне?

К Лорке медленно возвращается зрение, и ему — любопытно; такие ярко-голубые глаза всегда тускнеют за годы войны. Нет ни серых мешков под веками, ни следа глубоких морщин, — ни одного признака пережитого ужаса, ни одного свидетельства зеркального сходства.
Улыбка неравномерно сползает с его помятого лица; требуется не дюжее терпение, чтобы придать выражению лица уместную сосредоточенность.
— Уверены, что хотите узнать о судьбе старого друга — от меня? — он поудобнее откидывает голову на подушку и многозначительно скрипит зубами.

[indent] Людям не нужен счастливый конец.
Людям нужны — красивые, трагичные истории, — о победе, о храбрости, о великой жертве. Иначе, для кого они вешают на крепкие стены отстроенных городов — все эти красивые, блестящие, золотые (и такие бессмысленные) ордена.




///

Помнишь, я как-то спросил: нравится ли тебе то, что ты делаешь? Доволен ли ты тем, кто ты есть.
Ты ещё сказал, что не представляешь себя иначе: капитан ISS «Йегер», будущий генерал Терранского Флота, член Совета и приближенный Императора. И вряд ли во всей Вселенной найдется места лучше, чем ты заслужил его здесь, — долгие годы тяжелой, изнуряющей, кровавой войны, чтобы Империя, в конце концов, увидела свет.

(Помнишь, как мы вместе смеялись над идеей — заложить парочку плазменных гранат в тронном зале, чтобы те сработали во время Заседания Совета, — нам хотелось увидеть лица этих самодовольных снобов, сверху-донизу увешанных внутренностями своей примадонны; что Филиппа — эта бестолковая сука, до смерти влюбленная в своё дикое, амбициозное чадо — ни о чем не подозревает.)
А забавно выходит. Уже тогда ты знал, что «Ференги» будет держать курс на Коридан, что Филиппа готовит против меня — целый флот, а «Йегер» — передадут во временное командование Кирку, чтобы проследить за мной.

За годы в Империи, я убедился, что людям не нужен повод для вероломства, — грош-цена этой глупой, слепой преданности. Вот ты напрягаешься, чтобы отстроить свой карточный домик, создаешь иллюзию, закладываешь фундамент, — у тебя есть полное право его сломать. Но разве кто-то тебе позволит?

И на следующий день, ты стреляешь в спину своему старпому.
Здесь никогда не знаешь, в какой момент кто-то решит перерезать тебе глотку. Даже, если вы знакомы уже много-много лет.

Отредактировано Gabriel Lorca (2022-06-16 01:27:08)

+4

5

https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/106/591498.png
запомни, ты — капитан Звездного Флота.
ты веришь в честность, справедливость, преданность и любовь. ты ответственен перед своими людьми, перед командованием, перед небом и перед самим собой.
ты держишь обещания. ты не отворачиваешься ни от радости, ни от боли, ты всегда смотришь прямо.



— Мне нравится бывать здесь, – Пайк остро усмехается, у него выгоревшие на солнце волосы и тусклый взгляд. Кожаная куртка давно пошла трещинами по рукаву. Они стоят на огромном поле, в ожогах от раскаленных газов. Если приглядеться, то по периметру — бетонный забор с намотанной поверху проволокой. Сквозь бетонные плиты пробивается трава, бетон кое-где расписан граффити. — Знаешь, люди всегда верили, что могут быть лучше, чем они есть. Это как символ. Как обещание, сделанное в форме первых космодромов. Когда-то отсюда взлетали абсолютно бесполезные ракеты, а теперь мы летаем к звездам. У тебя есть закурить?
Крис поворачивается к ▉▉▉▉, на мгновение отмечая его острый профиль на фоне серого бетона. ▉▉▉▉ протягивает ему мятую пачку, и они оба закуривают от одной зажигалки.
— Староват я для этого всего. Понимаешь, ▉▉▉▉? Тебе бы молоденькую любовницу завести, толку больше будет, — у ▉▉▉▉ сиплый, сильный смех, и Крис затягивается, пряча улыбку. Он отворачивается, чтобы обветренное лицо не расплывалось в неуклюжей ласке, смотрит в нестерпимо синее небо. Ему кажется, еще немного, и оно моргнет чьей-то яркой радужкой глаза.
— Я слышал, ты взял русского на борт? — Крис не поворачивается, сплевывает табачную слюну себе под ноги. Сигареты удивительно блевотные.
— Да, он плюнул пару раз на реактор, обмотал его изолентой, и все заработало. Эта посудина пердит, но все еще дышит. Энтерпрайз еще полетает как следует, — он все-таки поворачивает голову к ▉▉▉▉, и все никак не может сфокусироваться на его лице.
Все никак не может сфокусироваться.


Мне бы хотелось быть лучше.
Жить в мире, в котором больше честности и смелости.
Мысли Пайка заполняют все пространство, огромные, живые. Как будто пространству теперь уже абсолютно плевать, что должно быть физической материей, а что — оставаться в человеческой голове в виде электрических импульсов.
Он висит в черноте, и даже не может устать стоять. Только устать смотреть. Но Крис боится закрыть глаза хоть на секунду, потому что тогда ▉▉▉▉ окончательно сотрется из его памяти.
Хотелось, чтобы мечта не была ругательным словом.
Чтобы
силуэты космических кораблей были тонкими и грациозными.
Знать свои координаты и свой проложенный путь.
Глупо хотелось бы, чтобы неуместные чувства были уместными. Чтобы не приходилось курить украдкой, иногда задевая ▉▉▉▉ локтем, а
смотреть прямо и внимательно, как двойник из зеркала. Такой похожий, такой другой.
В моем возрасте такой чепухой заниматься уже стыдно. Но я просто дурак.



Военные всегда сравнивают цифры: одна жизнь в обмен на десять. Предательство в обмен на выигрыш в войне.
Это кажется разумным.

Это всегда кажется разумным.

— Энтерпрайз – не военный корабль, мы не армия, мы ученые и исследователи, – Пайк тянет свою золотую капитанскую улыбку на лицо, болтает носком форменного сапога. Пайк думает, что Лорке бы лучше задавать другие вопросы.

Терял ли ты когда-нибудь своих людей, капитан Пайк?
Рисковал ли ты когда-нибудь своей жизнью, капитан Пайк?
Приходилось ли тебе убивать разумное существо, капитан Пайк?
Спасал ли ты когда-нибудь кого-нибудь, капитан Пайк?

— Но мы участвовали в нескольких боях, – Кристофер роняет это небрежно, он явно не гордится этим. Награды за военные победы он кидает на дно коробки с безделушками в своем доме на Земле абсолютно безразличной рукой. Все его седые волосы — не от войны.
Энтерпрайз — утонченный, легкий силуэт, песня Федерации разуму и творчеству. Смелости и любопытству. Справедливости и честности.
Пайк не играет в цифры. Один равен десяти, а десять – одному. Он поставит и свой корабль, и свою жизнь, и жизнь вверенных ему людей, чтобы не оставить одного затерянного в ночи космоса кадета, попавшего в беду.
Потому что он ждет. Потому что он знает, что Звездный Флот — это святое обещание.
Жизнь — это не математика наименьшего зла. Это великая сложная песня.

Кристофер лукаво щурится, и разглядывает Лорку, не скрываясь. Он даже представить в полной мере не может, сколько в этом человеке воли, ума и упрямства. Отчеты, доставленные ему сегодня утром, сухие и без подробностей, но даже из них о Лорке многое что ясно. Пайк смотрит на медицинскую информацию над койкой, прислушивается к чужому сиплому дыханию. Он думает, как один человек мог обвести вокруг пальца целую Федерацию, и очень хочется удивленно хмыкнуть. (Крис держит капитанское лицо, но его выдают смешливые глаза.)

— Вы подвели свой экипаж, Габриэль. Космос огромен и безразличен, на кого им опереться, если самый главный человек в их жизни бьет их в спину? И ради чего? Не стоит прикрывать это своей хорошей работой. В ваших обязанностях было наилучшим образом применить свои таланты для защиты людей Федерации, — Крис говорит серьезные, важные для него вещи. — Было бы странно, если бы вы этого не сделали. Даже просто в целях маскировки. Впрочем, я здесь не за тем, чтобы читать вам нотации, — мягко обрывает сам себя, смаргивает свою строгость, прислушиваясь успокаивающему гудению медицинского прибора, восстанавливающего легкие Габриэля. Неторопливо тянет на себя прежнее хитрое лукавство.

— Расскажите, Габриэль. Боюсь, что никто, кроме вас, лучше не расскажет, — Крис подается чуть вперед. Люди за его плечом волнуются, положа руки на оружие, снятое с предохранителей. У капитана открытый, любопытный взгляд, иначе и быть не может — на таком корабле, как его. — Это, естественно, будет страшно засекречено, а Гейб… Габриэль должен мне денег. Хочется знать, стоит ли рассчитывать на возврат долга или уже можно махнуть рукой.

Пайк не сводит с Лорки взгляда. Он знает, что, возможно, его хороший знакомый — давно мертв. Возможно, с ним случилось что-то худшее, чем смерть. Крис хотел бы проститься, немного постоять рядом с неподвижной рукой, вспоминая лучшее, что было. И этот Лорка, живой Лорка, с разбитой мордой, сбивает его с толку. Хочется позволить себе вольность и накрыть чужое лицо своей ладонью, убеждаясь, что все — взаправду.
Ведь если где-то есть второй Лорка, то где-то есть и второй Кристофер Пайк?



Здесь холодно, пусто и навсегда.
Один равен десяти, а десять одному, но Крис тут в полном одиночестве, и никаких десяти на горизонте не предвидится. Он смотрит, сквозь мерцающую поверхность зеркала, в свои же голубые глаза, и думает: "Вот бы жить так же сильно и так же ярко, как он умеет. В чистилище так невыносимо, не страшно, не больно — просто невыносимо. Надо не потерять имя. Я должен не потерять имя".

Он вдруг пытается вспомнить их первую встречу с ▉▉▉▉, и не может. Он задыхается страхом, хотя здесь по-прежнему ничего не происходит, Крис задыхается — он не помнит ▉▉▉▉. Осталась только тень, потому что золотой мальчик в золотой форме из какой-то далекой параллельной вселенной, знает чужое имя по буквам. Крис повторяет за ним, изо всех сил пытаясь задержать комбинацию в своей памяти. Он видит ▉▉▉▉ каждую секунду своего существования, через это чертово стекло, и тысячи отражений видят его тоже.
Но сам он – не помнит. Не помнит их первой встречи, не помнит его острой, жесткой улыбки. Не помнит цвета его глаз. Что-то вымарало ▉▉▉▉ из его памяти, вытерло, как ошибку в тетради.

Но Кристофер Пайк — самый упрямый человек во вселенной. Он смотрит в зеркало до боли в глазах, запоминая его заново.
Заново.
Заново.
Заново.

Он знает, что ему это было важно. Он знает, что, когда взрывался Энтерпрайз, он вспоминал их последний завтрак на Земле. Крис будто бы рисует ручкой с остатками чернил, раз за разом, по одному месту, пока не появится хоть какая-нибудь линия.

Отредактировано Christopher Pike (2022-06-20 23:02:50)

+3

6

Говорят, первое, на что люди обращают внимание при встрече — это глаза.

Глаза Кристофера Пайка — всегда блестят; бронзовой зеленью лужаек на Пасифик-бич, жарким солнцем Калифорнии, сотней золотых значков Академии, черненым серебром новой обшивки корабля USS Энтерпрайз. (Под ярким освещением мостика, в них всегда можно разглядеть отражение десятка планет и вселенных, сотен чужих лиц и горящих улыбок, тысяч сверхновых и преломленных лучей глории, — он как центр притяжения для людей, миссий, приключенческих историй; бесконечных проблем и головной боли.)

Две тысячи градусов по Фаренгейту; VII стадия радиационного облучения; обширное внутренне кровотечение, — у смерти, как оказалось, чрезвычайно много форм, цветов, выражений, событий, и каждый раз приходится смотреть на нее — сквозь чужие, широко распахнутые глаза. (Перед смертью в них всегда проступает первобытный, мучительный страх, — «не хочу, не сейчас, слишком рано». Перед смертью в них — нестерпимая боль.)

В свое последнее мгновение, Кристофер Пайк захлебывается кислородом, ядовитым мороком гари, металлическим привкусом во рту, но его мертвые глаза по-прежнему, как ни в чем не бывало,
блестят.





Сирены звенят со всех сторон, стекла осыпаются дробленым крошевом из окон, живые люди полыхают в огне и кричат. Кто-то со всех ног проносится мимо, — как же, снова этот поганец с остроухим дружком на пару, — опускается на колени перед теплым телом в золотой рубашке и начинает рыдать взахлеб.

Лорка замирает на месте.
Держась за углом — за стену, выщербленную залпами ракет, он медленно оседает, сгибается, упираясь ладони в колени, пусто глядя на ошметки бетона возле ботинок. Дышит, — тяжело, хрипло, сквозь раздирающий горло кашель; дышит так, что во всем здании вот-вот может закончиться кислород. С трудом шевелит ногами по полу, шаркая, разгребая мысками мусор из стали и подкопченных внутренностей человека, — поочередно, то одной, то другой. Ровняется с закостенелой фигурой коммандера Спока и рывком оседает на колени, зачем-то протягивая руку к чужой бледной шее, проверяя пульс, — тишина. Он выдавливает кнопку записи, — падд пищит, и под экраном загорается желтый огонек.


Запись одиннадцать. Звездная дата 226920.47.

— Четвертая попытка — «Дельта», и снова провал. Никах общих признаков с предыдущими версиями: новая дата, новое место, другая причина смерти.
Уровень сложности проникновения: сложный.
Осуществлен взлом системы, произведена замена электронного чипа, ключом SI-X4 информация интегрирована в базу данных. Но основе украденной микросхемы удалось выпустить новую. К счастью, не пришлось лезть в базовый центр Архива, но система безопасности оказалась вдвойне сложнее, чем в версии «Гамма». Нужно найти дополнительный ключ для SI-трикодеров, у моих осталось процентов двадцать до полного износа. В следующий раз точно отвалятся на загрузке.

Место: главный конференц-зал Совета в башне Меркурий, шестьдесят пятый этаж.
Причина смерти: обширное внутреннее кровоизлияние от выстрела фазовой ракетой.
Имя убийцы [из базы Федерации]: Джон Харрисон, бывший капитан SS «Боттани Бэй».

Отчетность: «создать папку» -> «дополнение записи: заметки»

Это первый случай прямого отношения к убийству. И, честно говоря, я понятия не имею что делать дальше. Во всех четырех случаях или нет закономерности, или я её просто нихрена не вижу. С такими ничтожными данными, мои шансы на успех очень скоро полетят к чертям собачьим. Но пока я на частоте Дельта, попытаюсь узнать как можно больше о Джоне Харрисоне. Возможно, в Эпсилон это поможет мне исключить погрешность.
Продолжаю искать способ активировать неисправный хронометр серии L-5, но пока не могу подобрать аналог. Возможно, здесь придется задержаться и навестить бета-квадрант, алорианцы наверняка хоть что-то об этом знают.
Ах, да. Я до сих пор не нашел ни одного признака наличия собственного двойника. Никаких упоминаний: ни в истории, ни в общей базе, ни в отчетах о смерти. Ничего. Звучит как-то странно, да?

Конец записи.


[indent]  [indent]  [indent]  [indent] и птица летит по ветру, не зная о ветре,
[indent]  [indent]  [indent]  [indent] и рыба плывет в океане, не зная воды.



Половина истории человека — голос.
Тембр, тональность, частота, эмоциональный окрас. Похоже на то, как переключать рычажок до состояния «max» в радиорубке. Стар передачи, защищенный канал,

— это станция «персефона», приём.
меня кто-нибудь слышит?

Габриэль морщится: во рту сухо, в горле гадко свербит, щекочет глотку — медицинским лучом. Он откашливается — сдавленным, гаркающим шумом, — ужасно неприятный, режущий по ушам звук; тянет кривую улыбку и хмыкает, — выходит низко, хрипло, натянуто.

— Знаете что, Кристофер, — слабо дергая подбородком, с трудом поднимая ладонь и остро взмахивая ей в воздухе, он хитро щурится, прищелкивает языком и, пристально разглядывая изящный силуэт капитанской формы, продолжает. — Прежде чем судить о моих действиях в роли капитана Дискавери — так строго, задайте себе вопрос: а как вы бы поступили, будь у вас такой скудный выбор. Пожертвовали бы… чужим экипажем, чтобы попробовать спасти — своих?

В голосе капитана Пайка — одна огромная, ослепляющая, сумасшедшая жизнь. Особенный код, зашифрованный в десятках интонаций, человечность, впитанная на подкорке через привычку лукаво улыбаться и щурить свои умные, острые глаза. (Этот голос — сигнал бедствия, брошенный сквозь материю двух разных миров. Он означает: страшные вещи случаются повсеместно, но порой только они способны тебя спасти.)

Стоит хорошенько прислушаться: Лорка прикрывает глаза, и каждая жилка на его лице принимает сосредоточенный, практически напряженный вид. Он — сгусток живой материи с отрицательной сигнатурой; офицер, добровольно согласившийся с неподъемными обязательствами в виде неизбежной победы; чёрное пятно на репутации Звездного Флота, — всего лишь склеенная маска из строк досье «хорошего, но мертвого человека».

— В тот день мы столкнулись с аномалией на варпе-четыре, — проговаривает приглушенным, деформированным хрипом — из пробитых легких; его тяжелые, усталые веки чуть дрожат под движением глаз, и он слепо кладет ладонь возле края, кончиками пальцев прокатывая воздух по чужим ногам. — Мы попали в самый центр астероидного пояса, и «Буран» сильно покорёжило, большая часть систем отказала, защитное поле ядра пробило в нескольких местах, — шанса что-то предпринять у нас и не было особо. В первые минуты катастрофы, погибла большая часть экипажа: около семидесяти человек. Мы шли на холостых, дрейфовали, пока корабль затягивало в эту проклятую черную дыру. Помню, как раздался хлопок, и все осколки пропали с радаров. Увы, но навигация к тому времени уже отказала, мы считывали лишь тепловое поле, но не могли проложить маршрут. Мы понятия не имели, где мы, пока не получили сигнал с другого корабля, — необъяснимой, но удивительной — полной копии, что и наш. Послание от капитана Лорки со звездолета «Буран», представляющего Федерацию.

Быстро-быстро моргая глазами, Габриэль кривит губами и легко склоняет голову в бок. Его внутренний таймер случайных временных интервалов — снова начинает отсчет; честно говоря, он уже начинает путаться в днях, месяцах, годах. Плотно сжимая губы, он издает почти немой смешок, — если рассудить, выходит забавно: им обоим пришлось уничтожить свой экипаж, чтобы немного обмануть пространство и время. Разница лишь в том, что второй — слишком вжился в свою новую роль; глубоко пустил корни, и оттого, почему-то решил, что имеет право — остаться в чужой маске. (Он знал, что тот, другой — рано или поздно, захочет вернуться. Он надеялся, что Звездный Флот поможет ему изучить, скрыть и уничтожить эту пространственную аномалию. Жаль, конечно, что он выбрал совсем не тот путь.)

— Как только я и еще несколько человек взошли на борт его корабля, ваш Лорка, капитан, собственным голосом отдал приказ о ликвидации моего «Бурана», — неторопливой, давящей интонацией, немой озабоченностью, — тяжелым, скрипящим голосом, не отрывая взгляда от чужого лица. — И, хочу вас заверить, я бы сделал все возможное, чтобы этот акт агрессии он никогда не забыл. Вполне вероятно, он это понял, и запустил протокол уничтожения. У нас оставалось три минуты, чтобы добраться до ангара, обмануть выведенную из строя систему корабля и вытащить шаттл наружу. Вот и скажите мне, Крис, если вы были хорошими друзьями, сможете ли вы мне объяснить, почему ваш друг Лорка — сделал это? Уничтожил… весь мой экипаж.

Кардиомонитор тикает, — все быстрее, быстрее, быстрее. Продолжает регистрировать сердцебиение, волновые активности мозга, процент наращивания ткани — на пробитые, вывернутые наружу, ребра. Аппаратура слишком громко гудит в этой стылой, болезненной тишине.

Отредактировано Gabriel Lorca (2022-07-12 04:32:19)

+3

7

https://64.media.tumblr.com/7b21787de8b21f7c56fe5eadd242a349/e7c14d95f01847c7-e9/s540x810/36bdfa1d273f0013578e0ae33c936a90236820fe.gifv

https://64.media.tumblr.com/d25684af1cdcc5c224d13bc524bdb0eb/tumblr_pducrahaP31sb6554o8_1280.pnj




— Похоже, вам так и не привили уважение к мундиру, капитан, я считаю это своей личной педагогической неудачей, — адмирал Пайк жестко, строго сжимает губы, закладывает одну руку за спину, второй — плотно опираясь на трость, вздергивает подбородок. — Вы думаете, что мундир капитана Звездного Флота — это просто тряпка? Так, смешное украшение, чтобы щегольнуть перед гражданскими? думаете, его можно мять? в нем можно валяться на заблеванном полу? думаете, в нем можно драться в каком-то вшивом баре, словно вы — двадцатилетний пацан без особого рода деятельности? Федерация признает и уважает ваши заслуги, капитан Нортон, но ваше поведение абсолютно недопустимо.

Кристофер щурится, будто пытается острым ножом счистить блестящую переливчатую чешую с бьющейся на разделочной доске рыбы, раздвинуть ледяным лезвием ребра, выворачивая наизнанку.
— Может быть, вы думаете, что из-за вашей травмы, вашей истории или вашего опыта, я буду выделять вас среди других кадетов? Или что я буду спускать вам с рук ваше неподобающее поведение? Нет, я буду спрашивать с вас еще строже, чем с зеленых мальчишек и девчонок, которые еще не разобрались, чего они хотят в жизни. Вы понесете наказание, равноценное вашему проступку, а сейчас можете быть свободны.

Нортон — его лучший подопечный, блестящий острый ум, неистощимая оригинальность, способность принимать тяжелые решения в любых условиях. По вечерам, в пустоте своего кабинета в Академии, Крис листает его отметки и отзывы преподавателей. Он беспокоится о нем больше, чем об остальных. Капитан Джейсон Нортон потерял свои ориентиры, такое происходит от долгой войны, плена или нахождения в чудовищно-стрессовых условиях, и Кристофер упрямо ищет к нему подход: встречается с ним в дружелюбной тишине, спрашивая, как проходят учебные недели. Вздергивает его преподавательским требованием к подчинению флотскому значку. Приводит логические, холодные доводы. Дает себе возможность показать трещину в своем собственном спокойствии, разрешая голосу звучать на несколько пунктов громче и нетерпимее.

Крис устало откидывается на спинку своего кресла, вытягивая больную ногу под столом, прикрывая глаза. Кристофер знает: должно было произойти что-то чудовищно-отвратительное, чтобы Джейсон так замкнулся, выставляя напоказ идеально-нейтральное лицо, пряча в себе, внутри, что-то важное. По ночам ему снится обаятельный улыбчивый мальчик в золотой форме, и каждую ночь он повторяет, раз за разом, требовательно, жестко, голосом самого Пайка: “Это не то имя, Крис. Это не то имя, узнай настоящее”.




Он вспоминает каждый раз, за секунду до своей клинической смерти. Вспоминает, сквозь животный ужас своего умирания, сквозь боль, злость, отчаяние и одиночество. Он торопится отдать правильно сложенный набор букв в нефтяную поверхность зеркала, хрипит, тянет руку, хрипит без воздуха, пузырящимися от радиации или несовместимой с жизнью температуры губами, хрипит посаженной глоткой или стремительно расползающейся дырой в груди.
Кристофер записывает по слогам, рисует острой застежкой своего форменного, потухшего значка, у себя на ладони, потому что больше не на чем: Габ▉▉э▉▉ Ло▉▉▉. Еще несколько десятков жизней, и он соберет все буквы (он больше не может умирать, каждый чертов раз его протаскивает через чистилище, пока свет все еще отражается в глазах его более лучшей копии; каждый чертов раз он видит чужое отчаяние, но так он хотя бы может вспомнить цвет его глаз).

В каждом мире есть что-то новое: новый Крис моложе, новый Крис честнее, новый Крис умнее, новый Крис выглядит, как самая смелая мечта о самом же себе. Но ни в одной ебанной вселенной новый Крис не настолько же невъебенно упрямый, как в этой, где он раз за разом обводит буквы “Л” и “о”, делает глубокий вдох и снова смотрит в Зеркало.
Его упрямство готово сломать конец света.





Кристофер слушает его внимательно, чуть наклонив голову набок в знак заинтересованности. У него очень богатая мимика, но сейчас его лицо абсолютно неподвижно, исключая теплый изгиб губ.
— Для вас, Габриэль, меня зовут “капитан Пайк”, я прошу, чтобы вы обращались ко мне по званию. Вы своего — лишены, — его давление — это давление ласковой отцовской ладони на затылке: “Ты ничего не перепутал, сынок? Надеюсь, ты подумаешь еще раз над своим поведением”. Кристофер разглядывает чужое уставшее лицо, он думает, как же он смог приспособиться? Мимикрировать, очень правильно, очень плотно вписываясь в канву этого мира. Подбирая нужные слова, нужные действия и нужные воспоминания. Сколько же это стоило ему сил, выдержки и отчаянной храбрости. Чего он на самом деле хотел тут добиться? Просто жизни? Власти, как у себя, в Империи? Просто возможности вернуться обратно?

Он переводит задумчивый взгляд на медицинские мониторы, зачем-то следя за биением чужого сильного сердца, невольно, на уровне биологии, подстраивая свой пульс — под чужой.

— Если все действительно было так, как вы сейчас рассказали, Габриэль, то я вынужден принести свои соболезнования из-за потери вашего экипажа и вашего корабля. Я не понимаю мотивов капитана Лорки, хотя мне бы очень хотелось, — Крис коротко вздыхает, не давая своим настоящим эмоциям скользнуть на лицо. Он вспоминает Габриэля, и то, как они мучительно пытались сдать астрофизику с чудовищного похмелья. И то, как он иногда коротко, скупо отписывался ему на ПАДД о своих увольнительных, наградах и дурацких историях. Было в его взгляде всегда что-то странное, что Кристофер так и не смог понять.
Пайк не знает, правду ли говорит ему этот Габриэль, или врет, но, если не врет, то ему бы хотелось понять, что произошло в голове Лорки за несколько минут до взрыва. Во что превратился его обычный строгий, цепкий ход мыслей, что он был готов взорвать свой собственный экипаж.

— В свое оправдание хочу сказать, что, на первом курсе Академии, капитан Лорка меня просто на дух не переносил. Возможно, сейчас мне было бы легче, оставайся все именно так и дальше, — Кристофер разрешает себе невеселую шутку. Капитан Кристофер Пайк считает, что страшнее всего не смерть: страшнее всего ждать помощи и не получить ее. Кричать и не быть услышанным. Оставаться в полном вакууме, темноте и одиночестве ледяного космоса, зная, что никто не придет на помощь. Это для него сильнее всех войн, границ вселенных и разногласий — бесконечное одиночество перед темной поверхностью зеркала. Для него Федерация — именно про это. Про святое обещание не разжимать руки, искать до победного конца и никогда не отворачиваться, смотреть широко раскрытыми глазами, даже если смотреть невыносимо.

Крис коротко касается пальцами своего значка на груди, мягко отдавая честь памяти всем, на чьих ладонях разжались пальцы. Крис думает: “Мне жаль, Гейб, что я не знал, что с тобой происходит. Мне жаль, что ты не позвал на помощь”.

— Пожалуйста, успокойтесь, иначе я вызову врача, — Крис прижимает теплые кончики пальцев к его бьющемуся на запястье пульсу, неосознанным сухим движением. Они оба стоят в абсолютном космосе, и Пайк спокойно протягивает свою твердую ладонь: держись, если захочешь. Это не отменяет его осуждения, его очень определенного, непоколебимого намерения доставить Лорку до места его суда. Он не навязывает свою ладонь, но обозначает ее присутствие. (Если придется, Крис застрелит его, четко следуя инструкциям сопровождения особо опасных преступников.) Он снова выпрямляется, мягко складывая руки одну на другую на своем колене, неторопливо тянет строгий разворот плеч, вспыхивает под больничными лампами золотом формы и своим жестким стоячим воротником. — Вам стоит заживать как-то побыстрее, Габриэль, потому что на гауптвахте у меня много свободного места, а вот в медицинском отсеке, по расписанию, назначен медосмотр.

Кристофер пытается подавить смешливую улыбку, но не может, она вылезает к нему на губы из хитрых глаз, и он легко болтает на весу ногой. Сегодня, после альфа-смены, он разольет ледяной водки по двум рюмкам, одну опрокинет в себя, другую — оставит нетронутой. Габриэль, во время их редких встреч, всегда говорил, что крыша Кристофера Пайка самая прочная крыша на всем Звездном Флоте, потому что он берет от жизни сразу все, не ожидая очереди: и боль за бывшего друга, и возможность смешно пошутить, и сострадание, и непримиримую злость, и безмерное любопытство. Берет, взбалтывает, тщательно перемешивая, и смотрит зелеными глазами в залитые темным зрачком глаза Лорки, лежащего на медицинской койке, внимательно, спокойно и очень живо.

+2

8

начал он кричать, когда был недвижим мир.
возносился крик его, когда не было второго подле него.

великий гимн амону



music

[html]<center><iframe frameborder="0" style="border:none;width:50%;height:70px;" width="50%" height="70" src="https://music.yandex.ru/iframe/#track/20744244/12753751">Слушайте <a href='https://music.yandex.ru/album/12753751/track/20744244'>Atmospheric Entry</a> — <a href='https://music.yandex.ru/artist/11818'>Hans Zimmer</a> на Яндекс Музыке</iframe></center>[/html]


Продолжая беспечно двигаться дальше, мы становимся все ближе и ближе ко дню своей смерти, — как думаешь, Крис, есть ли где-нибудь во вселенной энергия такого масштаба, способная превратить систему нашего существования — в парадокс? Все, что мы знали; все, на чем основывается современная наука; все, что представляет из себя человеческая жизнь, и что способна в себя впитать, — все это перестаёт иметь хоть какой-нибудь смысл, когда ты смотришь в глаза бледного, едва живого, иссохшего от голода человека, и вдруг узнаешь в нем — самого себя.

В своём привычно твёрдом, неуступчивом тоне, ты начинаешь первым: эй, слушай, на меня можно положиться.
Ты поднимаешь руки, чтобы снискать расположения, и мягко, ласково шепчешь: расскажи мне, умоляю, и я вытащу нас, обещаю, ещё есть шанс.
Ты садишься возле обмякшего тела на колени и вдруг остро осознаешь, что он — это твоя последняя надежда на спасение, твоя единственная возможность зацепиться за хрупкую, рассыпающуюся реальность в чёрной, безжизненной пустоте.

(Где-то за границей времени все ещё гудит бескрайняя морская гладь, и мудрый Тот в обличии ибиса садится на вершину Холма, чтобы издать свой первый оглушающий крик. Вселенная долго, лениво тянется, пробуждаясь, делая первый, жадный вдох, — проснись, сынок, проснись, тебе уже давно пора. Проснись, сынок, пока не поздно, или все придётся начинать заново.)

Кто-то за твоей спиной злорадно хохочет, и в этом звучании — вздох облегчения и искренняя радость. Вселенная тебя переиграла, глупый эгоистичный мальчишка, — ты в ловушке, в бесконечной петле, чтобы год за годом наблюдать, как медленно гаснет жизнь в каждом из твоих уставших отражений; она тебя переиграла, чтобы спрятать подальше от других, как не оправдавшего родительских надежд старшего сына, — хватит, сынок, остановись, своими попытками выбраться, ты сделаешь только хуже.

Кто-то смотрит на тебя из самого тёмного угла «Теннеси» — сквозь тысячелетия, и плещет невидимой рукой остатки воды на дне стакана. Он не говорит, но ты почему-то слышишь:
— Прошу тебя, Габриэль, не упрямься, отпусти, сдайся, — или ты погубишь нас всех.

Ты сжимаешь в ладони чужие, сухие, безжизненные пальцы, и кто-то за твоей спиной озверело мычит сквозь плотную тряпку, топчется подошвой ботинок по магнитным кнопкам, стучит мысками по металлической стойке, — капитанское кресло скрипит, страшно щёлкает, угрожая уже совсем скоро сломаться. Время на исходе: потеряв хотя бы одного из этих двоих, ты потеряешь и себя — тоже.

— Скажи мне, что ты нашёл выход. Просто кивни, — дай мне подсказку, — ты выжидаешь, — минуту, две, три, и резко бьёшь его по щекам, наотмашь; сжимаешь в пальцах грязные манжеты куртки, тянешь на себя и трясёшь, трясёшь, трясёшь. — Не смей умирать, сукин сын, пока не расскажешь мне все о том, что ты видел. Не смей умирать, потому что тогда — мы все тут сдохнем, рано или поздно.

Из чужого носа медленно ползёт кровь, а за твоей спиной слышится хруст выломанных костяшек, — и ты вдруг очень остро, очень отчётливо понимаешь, что двум историям необязательно пересекаться даже в одном пространстве; каждая история — это уже целостность, самостоятельная материя, заново воссозданный микрокосмос, — если есть Империя, Федерация, правящий совет Ромула, значит ли это, что есть и другие?

Ты слышишь, как за спиной скрипит верёвка, как чужие подошвы касаются пола, — у тебя мало времени, чтобы связать все факты и не ошибиться. Он знает, что ты сделаешь. Он знает, где в твоём сапоге отделение для ножа, — он хочет жить не меньше, он хочет жить вместо тебя. Он знает, как застать тебя врасплох, потому что он — это ты, только совсем другой, а ты даже не знаешь — кто из вас хуже.

Через две секунды, ты стреляешь — прямо промеж чужих глаз.
(Видимо, худшая версия — это ты сам.)

Через две секунды, этот хитрый, полудохлый ублюдок приставляет к твоему горлу — твой собственный нож, — а теперь, капитан, давай ка по порядку: или мы выбираемся отсюда вдвоём, или уже никак. И вы оба очень ясно понимаете, что когда придёт время — остаться придётся только одному.

(Видите ли, теория о гармонии с самим собой, на самом деле — худший обман.)



Как пахнет мёртвое время?
Какова на вкус изнанка человеческой памяти?
Есть ли звук у сжатия, — последний звук, который издаст Вселенная, перед тем как стать бесцветной пустотой?
И есть ли цвет — у первобытного, животного страха?




Габриэль всматривается в чужую спину, подкрадываясь все ближе и ближе, — мостик Энтерпрайз рассыпается, искрит, падает ему под ноги металлическими глыбинами, разодранными в клочья проводами, автоматическим голосом бортового компьютера, сквозь помехи и искажения — повторяющего одни и те же слова:

> опасность! опасность!
> ошибка системы: просьба авторизироваться в базе.
> пожалуйста, приложите правую ладонь к монитору, чтобы пройти идентификацию.
> ...идет сканирование.
> протоколы безопасности: не подлежат изъятию.
> до полного уничтожения корабля: семь минут и тридцать две секунды.

> опасность! опасность!
> идентификация личности завершена: добро пожаловать, капитан Габриэль Лорка.
> запрос команды отмены:
> да.
> вы хотите отменить запрос на самоуничтожение корабля?

Говорят, что чувственность содержится в желудке, а не в сердце, — наверное, сегодня я ощущаю её именно там, когда стою — вот так, за твоей спиной, и ядовитая желчь смога липнет к моему позвоночнику. Но память для меня — она все же в ушах; я не слышу твоего голоса, но помню мелодию; помню, как она звучит в каждой из Вселенных, где я побывал, прежде чем добраться сюда. Знаешь, у нас обоих осталось всего восемь минут, — это наше мгновение откровения. И я, улыбаясь своей самой паршивой улыбкой, могу сказать лишь одно:

— У тебя ровно минута, чтобы посмотреть на меня, сделать вид, что мы — знакомы, и сказать своим красивым голосом: «я скучал». Клянусь, Крис, после всех этих лет, я убью тебя, если ты сейчас отойдёшь от этого плана. И, бога ради, не делай этого своего удивлённого лица, хорошо..?

Его усталость — это усталость очень злого, но очень упрямого человека; после долгих столетий, он наконец-то признает, что пришло время остановиться.





Габриэль записывает на подкорку каждую их секунду: голосовую тональность, мягкие жесты, привычку строго расправлять плечи и с каким-то искренним благоговением касаться своего золотого значка на груди, — ещё задолго до того, как Кристофер Пайк произнесет вслух очень важные для них обоих слова; еще до того, как их иррационально потянет друг к другу, — запомни раз и навсегда: этот Пайк — совсем другой. Между ними — ничего общего; кроме, пожалуй, это дурацкой привычки — быть эмоционально вовлеченным там, где стоило бы полагаться на цифры.

Он смеётся, — неожиданно искренне, с кривой дразнящей улыбкой на перекошенном от боли лице. Он смеётся, и его хитрые, умные глаза сужаются, как у опытного хищника во время охоты, — он будто приставляет рукоять старого, отцовского ружья упором в плечо и всматривается в маленькую прорезь посередине, ища, как бы так пристроиться удобнее, как бы сохранить позицию и не сдать себя; как бы так — подольше удержать в прицеле эти очаровательные, зелёные глаза.

— Раз так, советую вам, впредь, быть осторожнее в выборе друзей, к а п и т а н, — отвечает своим неторопливым, срывающимся на хрип голосом, — ему пока тяжело говорить, и каждое движение грудной клеткой даётся ему с трудом, словно на вдохе хребет заливают горячим свинцом. — Мы и сами не подозреваем, сколько всего они о нас знают, и сколько всего могут скрывать в себе, преследуя совершенно другие цели, и проживая совсем другую жизнь. Возможно, именно поэтому, они знают нас лучше, чем мы сами. А, значит, и ударить могут — сильнее всех остальных, согласны?

Вряд ли что-то изменится в одночасье, и Лорке удастся пробраться в голову этому молоденькому капитану в золотой форме, изменив основы этого мира. Вряд ли Кристофер Пайк — такой, каким он его знал в Империи — способен хотя бы на секунду довериться человеку, чьи действия не соответствуют его собственным, внутренним протоколам. Вряд ли образ лживого капитана Федерации — Габриэля Лорки, едва не уничтожившего весь свой экипаж во имя единственной попытки мести, каким-то нелепым образом превратится из отвратительного чудовища Империи в кумира и ветерана войны. (Ему все любопытно, как отреагирует Майкл Бэрнем на его возвращение. Что она ему скажет, когда они останутся наедине, — брось, дорогуша, эта девчонка кого угодно заложит с потрохами, лишь бы освободить себе территорию.)

— Уверен, в этой вашей Академии — вы были адски невыносимы, потому что следовали всем инструкциям от и до. Вероятно, вы чувствовали, что находитесь на своём месте, и кропотливо изводили этой мыслью других, я прав? — он позволяет себе немного больше, потому что воспоминания яркой вспышкой бьют ему в голову; сквозь эти слова тяжело прорваться глубже, но на всякий случай, чтобы не вызывать подозрений, он почти насмешливо добавляет. — Я мало что знаю об этом месте, но неплохо знал того, кто очень похож на вас.

У каждого из них в голове — свои мысли, но как только чужие пальцы касаются запястья, Лорка, неожиданно даже для себя, вздрагивает. Улыбка быстро сползает с его лица, и, вместо сдержанной гримасы издевки, на нем вдруг мелькает самая обыкновенная, человеческая растерянность, — Пайк застаёт его врасплох, и красивая, обаятельная маска тут же пускает трещину. (Честно говоря, сложно описать эту эмоцию на лице человека, который своими глазами видел, как посреди густой темноты космоса — горит экипаж «Йегера». Сложно передать те смутные ощущения, которые он способен прочувствовать, мягко прижимаясь к чужим пальцам в ответ.)

— Ну так заходите проведать меня чаще, капитан, — несмотря на свою необычную реакцию, он очень строго, очень сознательно соблюдает эту вежливую дистанцию; он вписывается в окружающую канву мира с точностью до стежка; он очень явно и сознательно показывает Кристоферу Пайку — своё отношение и свою симпатию. — Насколько это позволит плотный график. Ваше внимание дорого стоит, и оно мне приятно.

Последний штрих, — он смотрит на него слишком долго и слишком пристально, будто мысленно вытряхивает из строгой, офицерской формы; будто подлезает рукой прямо к центру грудной клетки, небрежно смахивая этот неуместный, золотой значок.

Отредактировано Gabriel Lorca (2022-08-26 00:59:56)

+2

9

я\мы познаем себя — через них.
великий самоанализ. ничего нет, только творения моих\наших рук.
мы — суть одно.
я — есть два творящих начала,

которые разгругались в середине замершего времени.
потому что самый древний конфликт — конфликт самого себя с самим собой.

мы — рефлексирую.
мы — чувствую.
мы — ищу.


— хватит, — его голос звучит в абсолютной пустоте, его руки — полные первородной глины и живой крови. ему остро за ребрами и горько в горле. они ищут баланс, и он придумывает слово “зеленый”. он придумывает слово “глаза”. он надевает их на себя, потому что решает, что они должны быть сверху. он придумывает слово “смотреть”.
он смотрит.
он придумывает слово “любовь” и теряется.






Я никогда не был сентиментальным. Но, когда ты уснул на продавленном диване на моей даче, небритый, воняющий паленой водкой и дешевым табаком, после того, как мы всю ночь играли в подкидного и спорили, я уверовал в бога.
Я смотрел на то, как мерно вздымается твоя грудь, и эта развалюха скрипела пружинами на каждое твое сонное движение. Я стоял и думал: “Боже мой, старый дурак, надо же было так вляпаться,” — а ты во сне дышал приоткрытым ртом. Я очень четко знал тогда, что, если ты скажешь мне с утра, что хочешь звезду с неба, я бы даже возражать не стал: есть задача — будет и решение.

Этот мальчик, в золоте, хотел бы я быть таким же, как он. Хотел бы я любить тебя так же смело и уверенно, как он. Ему никогда не было страшно смотреть на тебя по-особенному. Ему никогда не было страшно смеяться под твоим взглядом. Ему никогда не было страшно давать вам обоим шанс быть.
Он — моя мечта о самом себе. О том, какие слова я мог бы говорить тебе и какие поступки совершать.

Крис ошалело мотает головой, он уже плохо соображает, что происходит. “Энтерпрайз” не справляется с перегрузкой, и ему кажется, что его черепная коробка сейчас лопнет. Он растерянно утирает ладонью кровь из носа, с трудом приваливается плечом к стойке панели управления, чтобы вздернуть на звук голоса — тяжелую голову.
Он щурит свои слепнущие глаза.
> Он хочет сказать: “Я тебя знаю?”
> Он хочет сказать:” Я тебя помню?”
> Он хочет сказать: “Кто ты, чтобы я скучал по тебе?”
Ему кажется, что он торопливо умирает на готовом взорваться “Энтерпрайзе”. Ему кажется, что он навечно завис в абсолютной пустоте перед темным зеркалом. Было там что-то важное, что он пытался разгадать несколько человеческих жизней. Пайк растерянно моргает..

— Энтерпрайз — не военный корабль, — медово тянет голос в его голове.
— Капитан Нортон, в вас есть хоть капля уважения? — чеканит голос в его голове.
— Мы уходим нахуй в варп, детка, погнали, посудина не держит, — хохочет голос в его голове.
— Я не знаю, как тебе помочь, но там, где я сейчас умираю от перегрузки — все началось, — голос в его голове растерянно сжимает в ладонях искореженные температурой, выстрелами, давлением флотские золотые значки. — Я больше не могу, Габриэль. Умирать каждый раз невыносимо, но забывать тебя — еще хуже.

Крис не помнит, чтобы писал на ладони чужое имя, но оно там: выцарапанное тупой иголкой значка, раз за разом, пока не стало вечным, пока линии не прекратили заживать и стираться. Пайк обводит большим пальцем ровные буквы своего насмешливого, самоуверенного почерка, выдыхает:
— Наклонись ко мне ниже, Гейб, я почти нихуя не вижу, — Пайк устал вспоминать цвет его глаз — чужими мертвыми глазами. Сейчас он увидит его сам. Он упрямо цепляет его за рукав, властно потянув к себе, смеется, захлебывается мешаниной из своих внутренностей. — Я скучал по тебе столько жизней подряд, ублюдок.

До конца вселенной осталось семь минут.



— Нет, Габриэль, не согласен, — Крис мягко улыбается, всматриваясь в чужое лицо. Он успевает почувствовать движение ладони — навстречу. Это почему-то становится важным: их первое желание шага друг к другу.
Пайк все разглядывает уставшие больные гейбовы глаза, и ему хочется накрыть его лоб — теплой рукой, ровно поверх того места, куда, по протоколу, ему надо будет выстрелить при попытке бегства особо опасного преступника.

Крис хмыкает, с легкой, свойственной ему игривостью, поводит плечами. Он весело играет своими жестами: от смешливой строгости до ни к чему не обязывающего, ненавязчивого, теплого флирта. Ему нравится звенящая атмосфера улыбки на мостике, улыбки и порядка, когда он добродушно поддевает Первую или шутит с рулевой.

Он подсознательно считывает чужое внимание по строгому прищуру темных глаз, по обаятельной усмешке, по тому, как легко он подстраивается под ритм биения чужого сердца. Крис не обманывается, потому что было бы смешно верить человеку, который водил за нос весь Звездный Флот, прикрываясь строгими, но приятными манерами офицера Федерации Габриэля Лорки. Но невольно смотрит лукавее, поводит плечами, плавным энергичным жестом разглаживая рукав своей формы.

В Габриэле, даже разбитом, с разорванными легкими, переломанным, сквозит столько звериной силы, что Пайк все никак не может соотнести его образ с образом своего строгого, по-военному требовательного друга. Он чувствует это почти физически: в том, как Лорка шутит, в том, как Лорка смотрит, в том, как он показно вежлив. Не наебывай меня, мой дорогой, не наебывай меня. Крису интересно увидеть его настоящего, без вынужденной маски, но он сомневается, что ему представится такая возможность. Энтерпрайз просто доставит военного преступника Габриэля Лорку на базу и на этом все закончится. (Да?)

В притворном возмущении вскидывает голову на слова об Академии, снова сверкает золотом:
— Вы совершенно ко мне несправедливы, Габриэль. Если у вас есть похожий пример перед глазами, думаю, вы просто плохо его знаете: понятия не имею, как у вас, а у нас, в Академии, на выходных все всегда менялось, — Кристофер лукаво подмигивает. Он никак не реагирует на другие слова, но, если честно, умирает от любопытства. Он хочет знать, кто такой Кристофер Пайк — в другой вселенной. Ну что ж, возможно он и правда зайдет как-нибудь к нему, задать пару вопросов.

Кристофер энергично поднимается на ноги, и служба охраны, синхронно, делает полшага к нему навстречу: Пайк останавливает их малозаметным движением пальцев.
— Выздоравливайте, Габриэль. Я постараюсь как-нибудь зайти, — Крис бросает почти рассеянно, но это звучит лукавым обещанием, звенит смешливой монеткой в чужой грубой ладони. — Я повторю еще раз, пожалуйста, отнеситесь к этому очень серьезно: моя лояльность к вам зависит исключительно от вашего поведения.
Он коротко, по-флотски, кивает, разворачиваясь на пятках, резко щелкая охране пальцами — за мной.

— Смены по три часа, два человека в помещении. Близко не подходить. Будет дергаться — стрелять на поражение. Наладить видеонаблюдение в медотсеке, трансляция на пульт охраны, на мой личный ПАДД, на ПАДД старшего помощника. Не обманывайтесь, он съест вас даже полумертвый, если будете считать ворон, — Кристофер говорит это представителям охраны в дверях медотсека, негромко, но и не особенно скрывая этот разговор от Лорки. Полуразворачивается корпусом, чтобы бросить взгляд через плечо, поймать чужие глаза — и лукаво подмигнуть, беспардонно задержав паузу. Будьте, как дома, Габриэль.

Кристофер выходит. У него стойкое, неуместное ощущение, что Габриэль положил руки на его туго затянутый воротничок и, неторопливо, уверенно расстегивая крючки, потянул молнию застежки — вниз.
— Медицинскому персоналу просьба вернуться к выполнению своих рабочих обязанностей, — капитан коротко улыбается. Он еще чувствует кончиками пальцев тепло чужого запястья. У него очень много дел впереди.

+2


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » we keep our promises.