как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » НЕЗАВЕРШЕННЫЕ ЭПИЗОДЫ » under your spell


under your spell

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

ванда & виктор
латверия

https://i.imgur.com/2mFy04j.gif https://i.imgur.com/UKu6tfm.gif
https://i.imgur.com/QLI6V2Y.gif https://i.imgur.com/UKWtcEy.gif

You will always fall in love, and it will always be like having your throat cut, just that fast.



[icon]https://i.imgur.com/8Bcv7BD.gif[/icon]

Отредактировано Wanda Maximoff (2022-06-18 11:41:53)

+3

2

soundtrack

Как звери готовят к холодам норы, дупла и берлоги, так и они ищут место перезимовать. Поздней осенью в городах нечего делать, люди кутаются в теплые вещи и становятся злыми, не дают даже мелочи, словно боятся, что замерзнут руки. Улицы становятся серыми и седыми под первым снегом, теряются краски, и тогда пестрая цыганщина начинает бросаться людям в глаза, песни и громкие голоса, что развлекали их летом, теперь раздражали. Ноябрями они уходят дальше от городов в растянутом шествии — огромные старые американские трейлеры, ржавые легковушки, прицепы со старыми вагончиками, коневозы с беспокойными лошадьми, тепло укрытыми попонами (каждые три-четыре часа приходится останавливаться и кормить их, давать им воды, гладить умные тяжелые головы), растягиваются по узким дорогам. Ноябрями они начинают мечтать об оседлой жизни, завидуют молдавским цыганам, которые построили себе дома из кирпича и камня, ноябрями свободу все готовы променять на очаг.

Радуются этому тоскливому путешествию только дети — забота и беспокойство это удел взрослых. Они утыкаются носами в автомобильные стекла, оставляют на них жирные отпечатки ладоней, громко читают указатели с названиями городов, в которых им не жить: Сигишоара, Тыргу-Муреш, Турда, Флорешть (они двигаются ближе к границе Венгрии, леса становятся темнее, там начинается земля Королевства Латверия). Делают долгие остановки, чтобы пополнить запасы, скупают свечи, консервы, книги, батарейки, лекарства, все, что может пригодиться на зимовке. Чтобы не беспокоить местных, отправляют тех, кто не бросается в глаза. Ванда покупает все по списку Джанго, внимательно считая деньги, возвращается на заднее сидение старого "Фольксвагена" (она лежит там под пледами и лоскутными одеялами, которые сшила Мария — она пытается ей налить чай с шиповником и мятой из термоса, накормить бутербродами). Читать не хочется, "Собор Парижской Богоматери" так и лежит открытым на коленях Ванды, а она кладет тяжелую голову дрожащую дверцу машины и погружается в хрупкий неглубокий сон.

Если цыган, значит, вор. Так думают во всей Европе. Они забирают брошенную деревню у леса, одну из тех, что оставили люди, перебравшись в города, на цыганском совете делят друг с другом крепкие, но холодные дома. Женщины обживают это место, пока дети бегают по прошлогодней траве и листве, что лежит плотным ковром, продавливается вниз при каждом шаге. Теперь на несколько месяцев это — их дом. Если бы кто знал, плюнул бы с презрением, сказал бы: "Цыгане!", хотя сами оставили это место — так, когда они попытались остановиться в недостроенном здании, местные вызвали полицию, пусть лучше никому, но не им, пусть уходят, скитаются и дальше по свету. Ванда читает абзацы из "Собора Парижской Богоматери" для Марии вслух.

Джанго говорит: "Король добр к цыганам. В этой стране нас никто не тронет", Мария шепчет на ухо Ванде: "Мать короля была цыганкой". Мария ей названная мать, но по возрасту годится в старшие сестры.

Совсем скоро брошенная деревня становится живой, как будто они вдохнули в нее жизнь. Тянутся веревки с развешенной влажной одеждой, стоят машины, из которых вытащили аккумуляторы, умелыми руками Джанго взамен выбитых стекол появляются яркие цветные окна, похожие на леденцы, в центре разжигают костер, который горит вечным огнем, от него зажигают тысячи свечей повсюду, которые плавятся уродливыми восковыми узорами ("Плохой знак!" говорит одна из цыганок, которая плетет страшных соломенных кукол и развешивает их на деревьях оберегами, дети ради смеха отрывают одной такой соломенную голову. Ей во всем видится дурное, в том, как собирается воск, в том, что у собаки на глазу появилось слепое бельмо, в том, как собирается ветер. Ее не слушают и не верят), у него они собираются вечерами все вместе. Становится слишком холодно для голых ног и длинных цветочных юбок, но Ванда сопротивляется зиме и с неохотой надевает ярко-красный свитер, который принес ей Джанго — в нем она похожа на птицу с алой грудью.

Они лежат с Марией на еще теплой земле, и она раскладывает карты поверх пестрой ткани (умело, хитро греет колоду над крошечным огоньком зажигалки, что-то шепчет им), Ванда наблюдает за ней одним глазом, ей самой плохо давалась это искусство, карты выпадали из рук или беззастенчиво лгали, обещая безногим дальнюю дорогу, а влюбленным - новую любовь. Когда она была маленькая, цыганские дети дразнили ее, показывали пальцем, кричали, что она не рома, она слишком светлая для цыганки, чужая, чужая!.. Мария утешала ее, плачущую, гладила по голове и шептала, что кровное родство - это не главное. Она спрашивала у Джанго, нашли ли они что-то еще на Вандагоре, кроме нее, кого-то еще, но Максимоффы только разводили руками.

Мария хмурится, кусает темные губы, и Ванда переворачивается на живот, вытаскивая из волос красные листья и кроша их между пальцев. "Погадай на короля" просит она у Марии, и та смотрит на нее сверху вниз, кажется, начнет хохотать сейчас, но послушно тасует колоду в поисках пикового. "Однажды темный король предстал передо мной" напевно произносит Ванда, ветер подхватывает слова, несет их к самим голым кронам деревьев, "и предложил мне свою руку, свое сердце и свое королевство" - Мария быстро-быстро кидает карты, а потом резко сгребает их в кучу, вскакивает на ноги, Ванда за ней не успевает. Взлетает рука, пальцы сложенны в "козу", ведьминскую вилку, против сглаза и проклятий, Мария злится: "Накликаешь!", уходит готовить ужин и кидается солью на импровизированной кухне. Ванда собирает раскрошенный листок, и ему не стать целым.

К вечеру поднимается ветер, черным затягивает сероватое латверийское небо, размывает дороги дождем такой силы, что он невидимыми скрюченными пальцами сдергивает с почвы весь верхний слой. Это не тот дождь, под которым плясать, под которым играть детям, от него нужно прятаться в худые чужие дома, ждать беды - цыгане суеверны, видят во всем дурной знак, "Я говорила! Я говорила!" твердит старая цыганка, щелкая зубами, в ее пальцах шелком плетется солома, делает новую куклу, когда барон со своей свитой выходят встречать не званных гостей.

У короля Латверии небольшая свита, одинаковая лицами, одетая во все черное охрана, быстро проверяющая все комнаты в доме цыганского барона под его широкой разрешающий жест. Вадома — цыганка, которая плетет соломенные куклы, — каркает: "Плохой знак!", но Джанго говорит, что они должны быть лучше, чем все о них думают (как о крысах, как о городской заразе, как о тех, кто крадет младенцами детей и воспитывает, как своих, кто ведает черное колдовство, кто заслуживает камня, в них брошенного). Их барон, Штефан, говорит Вадоме замолчать.

Ванда сидит на подоконнике, скрестив ноги, за ее спиной яркое стекло, которое из осколков собрал Джанго - королевская роза, - она не меняет позы, когда в дом барона, отряхивая воротник дорожной куртки от дождя, заходит сам король доброй славной Латверии, которая так добра к цыганам.

-  Мы не любим чужаков, Ваше Величество. — привычно натягивает слишком длинный рукав на свою руку, прячется в теплой красной вязке. Виктор фон Дум смотрит на нее через всю комнату, сквозь всех присутствующих, Ванда улыбается ему алой улыбкой, быстро опускает глаза

(в пламени свечи два тела, кожа словно самый нежный шагрень, капли пота тяжело собираются на шее, под волосами, под грудью, под коленями, скатываются мягко в ключицы, слизать, выпить соль, поцелуи, укусы, грязным мазком красная помада, остро колют локти, худые колени, колючие бедра, скрывающие жадного голодного зверя, алчно требующего еще, застывает магическим обрядовым узором свечной воск, не бойся, еще, еще, еще)

- Но Джанго сказал, что нельзя отказывать в помощи тем, кто в ней нуждается, будь это король или нищий.

[icon]https://i.imgur.com/8Bcv7BD.gif[/icon]

Отредактировано Wanda Maximoff (2022-06-28 15:34:53)

+2

3

soundtrack

Осень вступает в свои права, захватывает пространство, продвигаясь вглубь страны, первыми выпускает наемников: ледяные ветра, срывающие с деревьев последние листья, как мародерствующие солдаты победившей армии разрывают одежду на женщинах захваченного государства, хватая их за руки, сбивая с ног, насилуя прямо на улицах или в полуразрушенных домах, косые затяжные дожди, размывающие дороги, будто опытные подрывники, устанавливающие взрывные устройства на рельсах и мостах, отрезая местность за местностью, оттесняя обороняющихся из последних сил, загоняя их в окружение. Следом придут холода, ударят минометными залпами, артобстрел, парализующий волю, прячься в подвалы, закрывая руками уши, чувствуя, как по пальцам стекает липкая кровь, давись пылью и грязью, но не смей высунуться на поверхность, предпочти убогую жизнь быстрой смерти.

Осень идет королевской поступью, развевается за плечами серый плащ в потеках чужой крови, равнодушные спокойные глаза в прорезях шлема - подчинись, делай, что должно, преклони колено перед владыкой и, возможно, удостоишься великой милости, но кто сказал, что милость - это твоя жизнь?

В замке холодно и гуляет ветер, Виктору докладывают о цыганском таборе, занявшем заброшенную деревню. Ему не нравится словосочетание заброшенная деревня, от нее разит упадком, разрухой, смертью. В ушах стоят крики, сердце норовит выскочить из груди от быстрого бега, вслед летят камни и проклятия: убирайся, ведьма, смерть ведьме и ее ублюдку…

В Латверии не должно быть ничего заброшенного, если люди покидают место, оно умирает. Умерших хоронят или сжигают в крематориях, не оставляя в собственном доме, не садясь с ними за стол - трупный яд будет убивать тех, кто рядом. Умершее место действует так же - накладывает отпечаток разложения, гниения, становится трупным пятном на здоровом теле, подтачивая его изнутри, заражая проказой, делая живым мертвецом. Мертвое стоит предать огню.

Он выходит из дверей, запахнувшись в плащ, начальник охраны почтительно открывает дверь джипа, склонившись перед ним, после чего дает по рации команду отправляться. Процессия из пяти машин выезжает со стоянки, Виктор откидывается на сиденье.
- Как твой отец, Петра?
- Ларин ухаживает за ним у постели, но он упрям как никогда и отказывается соблюдать постельный режим.
- Борис сильный человек, он победит рак, я уверен.
- Благодарю, повелитель, я молюсь об этом.
- Ты выяснила, кто заправляет этой цыганской шайкой?

Из-под колес вылетает хлюпающая грязь, деревья тянут черные голые ветви к серому небу, по утрам на лужах леденеет корка, трескающаяся, если на нее наступить - но это еще не зима. Где-то еще осталась пожухлая трава, иногда из-за густых туч выглядывает солнце, скупое и неласковое, раздает свет без тепла, словно урезанный гуманитарный паек. И все же это еще не зима, и люди ищут укрытия, даже вольные цыганские племена, что не представляют себе жизни без вечного кочевья.

Занимают пустые дома, жгут костры, заполняют стылый воздух детским смехом, гитарными переборами и звучными низкими голосами, затягивающими ой дану-данай ромалэ, вплетающими многоголосье в треск поленьев, шум ветра, крики улетающих птиц и шорохи палой листвы под босыми ногами.

Ой, перед рассветом в поле,
Ой, да над ковыль травою,
Ой, перед рассветом в поле пал ночной туман.
Все, что тебя ни поманит,
Все, что перед тобою встанет,
Все, с чем в жизни встретишь - только призрачный обман

Синтия была цыганкой, кочевую жизнь он помнил с детства, засыпая под ее рассказы, в которых не было ни слова правды. О том, что он наследник великих цыганских баронов или тайный внук короля одной из европейских стран. “Моя мать, твоя бабка, остановилась с табором на зимовку, куда идти, если впереди холода, но к ним в табор пожаловал местный король, дал приказ прогнать всех, как есть с лошадьми и младенцами, если не заплатят пошлину, а какие у ромалов деньги, ну тут мать вышла к нему, красавицей была, первой в таборе, шаль алую распахнула, пошла плясать, не устоял король - влюбился намертво, к себе в замок увез, а табору разрешил перезимовать, не тронул. И в замке мать меня родила, растила, как принцессу, а все равно тоска ее точила черная по табору родному, по жизни вольной, цыганской, перекатной. Что взяла она меня в охапку, завернула в пестрое одеяло и сбежала ночью от короля, ибо лучше в бегах, чем в клетке золотой. Спи, сынок, джелем , джелем , лунгонэ дромэнса, маладилэм бахталэ ромэнса…”

Он не открывает окон, чтобы не слышать звуков табора, поэтому когда выходит, они обрушиваются на него разом, словно бьют под дых. Местный барон почтительно склоняет голову, но этого недостаточно по этикету Латверии. Преклонишь ли колени, вольный ром?

- Кто дал вам разрешение остановиться в этих землях? - спрашивает Виктор, глядя на цыганского барона, по обе стороны которого уже встали солдаты латверийской охраны.

Они проходят внутрь дома, наспех обустроенного под зимовку, кругом груды тряпья, цыганского скарба, с заднего двора несет каким-то варевом. Виктор вспоминает, как все садились у костра вечерами, выскребая из деревянных плошек густую мясную похлебку, пахшую острыми специями, делились тем, что успели добыть за день - выпросить или украсть - конфетами в ярких обертках, тяжелыми медовыми фруктами, пышным хлебом, в который сначала утыкаешься носом, вбирая душистый запах, и только потом отламываешь кусок, отправляя в рот.

Он смотрит на девушку, сидящую на широком подоконнике, одетую в множество широких разноцветных юбок, яркие ожерелья позванивают в такт ее слов. Такие останавливают путников на улицах и вокзалах, смотрят в открытую ладонь, прицокивая языком: алмазный мой, всю твою судьбу на ладони вижу, позолоти ручку, всю правду скажу, ждет тебя судьба-судьбина, не за горой, не за забором, все уже написано-переписано, набело-начерно, не сотрешь, не изменишь, топором не вырубишь”. Или раскидывают засаленные карты, указывая на крестового короля, пророча дальнюю дорогу да казенный дом, если мзда за ромскую правду маловата, и дом полную чашу да молодку, что краше не найти, если попавшийся на уговоры достаточно щедр.

- Это вы чужаки в моей стране, - говорит он, с интересом глядя на девушку. По его знаку ее сдернут с подоконника, заставят встать на колени, по его слову это сделает сам цыганский барон, но пока она сидит, смотрит на него открыто и улыбается. - И это вам нужна моя помощь.

(пронизывающий ветер гасит пламя свечей, оставляя лишь дым, что тает в воздухе, руки теряются в беспорядочных ласках, язык сталкивается с другим, чтобы соединиться в поцелуе, долгом, пока хватает дыхания, разгоряченные тела не чувствуют холода, переплавляют его в жар)

- Встань.

[icon]https://i.imgur.com/lxlZjFJ.gif[/icon][lz]зверь лютый жалости не чужд, я чужд - а значит, я не зверь[/lz][ank]<a href="ссылка">Виктор фон Дум</a>[/ank][status]король лир[/status]

Отредактировано Victor von Doom (2022-06-28 15:23:33)

+2

4

Она лишь сказала то, о чем другие подумали, но сдержались, прикусив кончик языка, оглядевшись на молчащего Штефана, молчаливо согласившись с дурным предсказанием Вадомы: дурной знак, черный знак, недобрый, что налитая красным луна, ромы чужаков в свои ряды не пускают, потому что чужаки приносят с собой лишь горе. Они приходят путанными тропами, скрываясь, или приезжают с черным кортежем и верными вооруженными людьми, говорят лживо, обманчиво или спесиво, заставляя вольный и гордый народ просить о милости, будто мало их травили, как крыс, из европейских столиц, арестовывали и судили, обривали кудри и забивали камнями, обвиняли в краже детей и торговлей наркотиками, даже близко к мертвой зиме не дают им спокойно жить. Нищий или король, никто не способен ценить щедрую цыганскую доброту. Они не верят чужакам, и чужаков здесь не принимают, чужого отвезли и выбросить бы ближе к тонкой незаметной границе, или оставили на дороге для любого другого, кто захочет помочь, короля приходится слушать с напускным почтением, пусть и хочется рассмеяться: цыганский табор угроза для национальной безопасности Латверии? Или король фон Дум так же болен нередкой для европейца ромофобией? Разве не говорят, что его кровь на половину столь же грязна и разбавлена, что на половину эту он им брат?

"Мы воспользовались гостеприимством Латверии" Штефан выступает вперед, взгляд, которым барон одаривает Ванду, можно заживо сжечь. Позже Джанго и Марии скажут, что они избаловали девчонку, которая не умеет молчать, что давно стоило отдать ее замуж, чтобы научилась тяжелой работе и покорности мужскому слову, что если не понимает слов - поймет нагайку, сирота, подобранная на проклятой горе, дерзит королю и идет против слова барона, "Издавна каждому рому известно, что в этой стране наш народ может жить в покое и мире"

Виктор фон Дум не удастаивает Штефана даже взглядом, смотрит только на Ванду, поверх всех голов, поверх веревок с влажными тряпками и простынями, сквозь сизый чадящий дым мягкой сонной травы, Максимофф его взгляд чувствует на себе, как чувствуют ползущее насекомое, вот оно ползет по вытянутой нежной шее, вот касается губ. Она ловит этот взгляд, как ловят светлячков в прозрачные банки, служащие в летней сине-черной тьмы мягкими умирающими фонарями, от странного удовольствия и ощущения власти над другим - чужаком или королем, не так важно, - возбужденно покалывает кончики пальцев, и она тянет, оттягивает, медлит, наконец легко спрыгивает со своего места, в одно движение выбирается из тяжелой шерсти. Мария пробирается через всех, чтобы голые белые плечи своей названной дочери накрыть горячей красной тканью, но уже поздно прятать ее.

Красное полнолуние тоже не утаить на небесах, сколько не закрывай багровый диск ладонями, не клади руки поверх чужих глаз, не умоляй не смотреть.

Ванда знает, что кроме "Встань" было еще непроизнесенное, но слышимое "Подойди". Она мягко выбирается из неловких объятий Марии - та хватается за нее, будто ее уже отнимают, словно младенца от материнской груди, - выступает вперед Джанго, напряженно сложившего руки на груди, печально склонившего голову. Мужчины табора, набившиеся в гостиную, тоже делают шаг к Штефану, играют мускулы под свободными рубашками, хмурятся они надменному тону фон Дума. Цыганский барон для рома стоит выше любого закона и любой воли короля, монарх Латверии здесь не указ, пусть даже они и на его земле, пусть даже и его люди пришли к ним, к их женшинам и детям с оружием и затаенной угрозой.

Она мягко ступает, поскрипывают резиновые подошвы ее кед, мимо стен и потолков, что были раскрашены уже потускневшими треснувшими красками: старые румынские сказки, про богатыря Греучану и Красного Царя и украденные с неба солнце и луну. Мария хватает воздух: "Не подходи к нему", Ванда хочет ей обещать, что ничего не будет, но не хочет лгать - так испугалась ее мать плохого расклада, потому что ее карты никогда не врут.

От фон Дума отходят в сторону, когда все в таборе узнали, кто это (цыгане именам не верили, его можно было выбросить, заменить, купить, украсть, но верили королевским гербам и дорогим - в такой стране - внедорожникам), когда по цепочке передали шепотом из уст в уста. Настороженно молчали. Мужчины думали про оружие. Женщины шептали неслышно сплетни. Даже собаки не подходили к нему близко, опасливо рыча в отдалении. Дети бросились в рассыпную с таким громким визгом, словно никогда не видели других людей, старшие пугают младших: сейчас злой король вытащит вас за ноги и разобьет вам головы о стену. Ванда его не боялась.

Он приказал - она встала, подошла ближе. Усиливается дождь, размывая дороги, превращает колеи в топкое опасное месиво, деревья перебегают корнями с одного места на другое, сбоят электронные навигаторы и врут старые карты, а королевский замок так далеко, сколько он будет возвращаться обратно в непроглядной влажной тьме, через дождь столбом, под медным глазом почти полной луны?

- Дороги размыло дождем, и Вы далеко от своего замка, Ваше Величество. - "Виктор" беззвучно проговаривает она чужое имя, задерживает его на языке. Лукаво смотрит чуть в сторону, - Мы предлагаем разделить с нами крышу над головой, огонь, похлебку и хлеб. То немногое, что мы можем сделать в благодарность за Ваше милосердие.

Штефан делает решительный шаг вперед, Ванда успевает опуститься на колени быстрее, чем толстая грубая рука подхватит ее за предплечье. Этикет Латверии ведь так требует приветствовать своего короля? Можно было бы остановиться, но Максимофф протягивает ладонь, прося его взамен. Лицо фон Дума остается непроницаемым, словно железная маска с навсегда застывшими чертами лица. Он все-таки отдает ей ладонь, она быстро проскальзывает подобием рукопожатия по последней фаланге пальцев, целует лживую линию любви.

Мягко повторяет последнее слово, смотря на него снизу вверх:

- Милосердие ведь?

[icon]https://i.imgur.com/8Bcv7BD.gif[/icon]

+2

5

[status]король лир[/status][icon]https://i.imgur.com/lxlZjFJ.gif[/icon][ank]<a href="ссылка">Виктор фон Дум</a>[/ank][lz]зверь лютый жалости не чужд, я чужд - а значит, я не зверь[/lz]

Костры пылают заревом, что видно издалека, до утра горят, рассыпая искры, до утра женщины шелестят юбками, звенят бусами, поют долгие романсы, завлекая и завораживая низкими грудными голосами. Гитары вплетают свой голос, становятся магией – пока длится ночь и песня, каждый дышит дымом и свободой.
Свобода. Какое нелепое слово. За нее сражаются, за нее умирают, за нее убивают, предают, бросают. Ей ставят статуи, поклоняются, приносят жертвы во имя свободы, как языческому идолу, мажут губы жертвенной кровью.

Всего лишь слово. Бессмысленное. Пустое. Никому не нужна свобода, она страшит, пугает, заставляет покрываться ледяным потом. Свобода – это страшный груз, не каждый способен вынести, не всем по плечу такой крест. Быть свободным, самому решать свою судьбу, нести ответственность. Отвечать за все, что делаешь. Люди боятся свободы, меняют ее на клетки уютных квартир, привязанность к вещам, машинам, другим людям, втискивают себя в рамки, до одури боятся одиночества и ненужности, выстраивают высокие стены, приобретают зависимость от алкоголя и наркотиков, если обычной клетки становится мало. Все что угодно, лишь бы не быть свободными.

Свобода становится мертвым словом.

Полыхают заревом сожженные деревни – за лесом, огонь лижет ветхие дома, перекидывается на разбросанные вещи, забытые фотографии чернеют, сминаются, чтобы развеяться пеплом по ветру. Люди бегут, схватив то, что могли унести в руках, самое ценное, дорогое сердцу, без чего не жизнь, а петля, накинутая на толстый сук. Потерявший все становится свободным, но свобода встает ему комом в горле, клетки распахнуты, сломаны прутья, сорваны замки – и последняя свобода – примерить холодное лезвие к собственным венам. Или – встать на колени, отдавая непомерное бремя в чужие руки, признавая собственную слабость и власть над собой, чувствуя в подчинении истинное счастье.

Они называют его тираном, а Латверию диктатурой. Это тоже всего лишь лишенные смысла слова.

Девчонка встает на колени, своевольно уклоняясь от спешащих к ней ромалов, протягивает руку – импульсивная и живая, как огонь, взметнувшийся в небо от старых изб – он протягивает ей руку и она целует ее легко и невесомо, как делают дети в храмах на причастии, едва касаясь губами руки священника, ожидая благословения.

Милосердие?

Он смотрит на нее сверху вниз – даже в стоящей перед ним на коленях в ней больше свободы и дерзости, чем в любом из ее табора, включая главного. Им бы поучиться у нее смелости, готовности кидаться в омут, не боясь потерять все, не боясь стать по-настоящему свободными.

Он задерживает ее руку в своей, ему нравится вид ее коленопреклоненной, распахнутые глаза, нежные губы, тонкие прохладные пальчики. Взгляд прямой и острый. Ведьма. Дьяволица. Ты нуждаешься в этом, сама не отдавая себе отчета, почти дитя, взращенное в любви и свободе, что хуже оков – ты нуждаешься в том, чтобы отдать эту свободу, поднести как дар, преклонить колени, ведь стоять и смотреть снизу вверху на своего повелителя легко и безопасно. И можно спрашивать о милосердии. Когда позволят спросить. Желать власти над собой, подчинения, принимать наказания.

Он тянет ее вверх, помогая встать, кивает охране. Стоящий рядом цыганский барон шумно выдыхает. Виктор уверен, что еще минуту назад он хотел бы собственноручно выпороть наглую девчонку, что посмела устроить представление, а сейчас он должен быть ей благодарен. Милосердие.

Костры горят, и дети смелее подходят к огню, протягивают посуду, деревянную или глиняную, с отбитыми краями, железную, чуть погнутую, закопченную. Женщина разливает похлебку из большого котла, делая это на виду у всех, не вызывая подозрений, но Петра все равно подходит к ней, неслышно что-то говорит, и длинный половник дрожит в руках у цыганки. Она ищет чистую миску, наливает горячий суп и протягивает Петре, Петра пробует, не сводя с цыганки взгляда. Виктор знает эти долгие взгляды, под ними пленные кусали губы, пытались съежиться до размеров клопа, вжаться в сиденье, опускали бегающие глаза. Петра умеет смотреть так, что у подозреваемых открываются рты и развязываются языки, хлещет неостановимый словесный поток, сбивчивый и нервный, ведь пока они говорят, а Петра просто смотрит, жизнь занимает секунды у мучительной смерти. Расплата придет потом, когда Петра отвернется.

Он садится на стул, принесенный охранником из какого-то дома, указывает девушке место рядом с собой, она опускается возле его ног с грациозностью танцовщицы. После он посмотрит, как она умеет танцевать, взметнув широкими юбками, по кругу, заломив руки как ветки на ветру. Он смотрит почти ласково.

- Как твое имя, дитя? -  он обращается к ней, как будто не существует цыганского барона, что сидит напротив него, почтительно молчит, ждет, когда его спросят, как будто не замечает нервную цыганку, севшую рядом, перебирающую пальцами засаленную колоду карт и бросающую короткие взгляды то на него, то на девушку. Он говорит с ней, потому что она заслужила это. – Погадаешь мне?

Сегодня она не останется ночевать в таборе, не будет распевать длинных печальных песен, мать не укроет ее одеялом. Лес шумит, дожди размывают дороги, ночь слепит глаза дальним светом.

Сегодня ей стоять на коленях, сложив руки, склонив голову, опустив глаза, послушно ждать, когда он прикоснется к ней. Молчать, пока он не позволит ей говорить.

Он подносит ко рту ложку с горячей похлебкой, она обжигает губы и язык острыми пряностями. Его люди ждут его приказа, они выполнят любой. Убьют здесь всех и подожгут дома, пожар взметнется до неба. Разделят людей, уводя к замку, заставляя тащиться пешком по грязи, падая от усталости – делая из свободных рабов, надевая ошейники, ставя клеймо фон Дума, как на скотину. Его люди сделают все, что он скажет.

Виктор обводит взглядом табор – он король, и они в его власти. Ты просила о милосердии, и оно будет дано вам. Но не бесплатно.

+1

6

soundtrack

Мария верит в то, что злобное слово и грубость от того, что кто-то не бросил через плечо щепотку рассыпанной соли, что розмарин, посаженный рядом с границами их временного дома, отгонит прочь неупокоенных и неотпетых в церкви латверийских мертвецов, что мята, собранная на могилах, способна погрузить в сказочный глубокий сон, что розы и лаванда к счастью, что неважно, у какого святого просить о заступничестве и поддержке, каждый из них ответит на ее просьбу; Мария верит всему, что читает в старых, уже желтых, бесплатных газетах, которые они собирают для растопки печей и костров, всему, что ей говорят по старому радио, что поют в песнях. Мария верит упавшим вилкам, разбитым зеркалам, мертвым птицам на капоте их ржавого "Фольксвагена". Мария верит своим картам. Мария умеет закрывать окна и двери, лоскутами затыкать каждую маленькую щель, завешивать мутные стекла, чтобы не впустить беду, словно она - это нервно-паралитический газ, Мария носит обереги, заставляет Ванду это делать, каждым новым украшая ее, Мария стучит по дереву, плюет через плечо, закрывает ладонью свой рот. Мария не спорит. Мария молчит. Мария прижимает ее, еще неразумную, доверчиво цепляющуюся за ее руки, к своей груди и шепчет: никогда не смотри на красную луну и не думай о темноте, не вспоминай о вьюгах, грозах, молнии,  не мечтай о любви, которая тебя погубит, не зови из леса зверей. Но маленькой Ванде так интересно посмотреть на зверей...

(Джанго посмеевается беззлобно, но никогда Марию не останавливает. Джанго знает, кто изобрел пенициллин, чем опасен столбняк и что табору нужны антибиотики, если они не хотят по зиме кого-нибудь хоронить на чужой земле. Он проводит несложные операции со своими двумя годами учебы в медицинском, не верит в приметы и суеверия. Он говорит, что цыгане такой народ - им дай только рассказать историю, только придумать ее пострашнее, если у цыган нет какой-то приметы, они выдумают ее тут же, как только увидят птицу с белым крылом, слепого человека или раздавленного на дороге зайца. Джанго не отнимает у Марии ее карты, ее сушеные травы букетами, ее шитье, ее гороскопы, просроченные на несколько лет, между ними нежность и любовь такая невыносимая, что Ванда знает, что никто не полюбит ее так же, настолько же сильно. В детстве она лежала и слушала, как ласковый шепот переходит в грудной стон, а тот звучит совсем робко и испуганно затихает в прикусанном крае подушки)

Мария верит в силу неосторожного слова. Бывает, что ворчит на детей, играющих в волчью стаю (выбранную жертву жалят крапивой, как будто ее кусают волки), твердит им, пальцем указывая на лес: если зовете зверей - они придут. Она разозлилась так сегодня на Ванду и ее певучее предсказание, потому что Мария Максимофф не успела прихлопнуть его, как комара, отвести дорогу петлей, чтобы королевский кортеж заблудился и завяз колесами как можно дальше, поэтому она смотрит на своего мужа беспомощно, наблюдая, как драгоценное дитя, найденное ими на горе Вандагор, подставляет свою белую шею под страшную зубастую пасть.

А Ванда ждет, сомкнутся ли челюсти - или все-таки диктатор Латверии, о преступлениях которого так любят говорить на телеканалах европейских стран (о тайных тюрьмах фон Дума, о законах фон Дума, о порочной империи власти и влияния фон Дума, о казнях оппозиционеров и уничтожении других политических сил, официально выехавших из Латверии, неофициально - убитых по приказу короля), выберет милосердие, о котором она просит. Медленно сжимаются зубы, прячутся за тонкими бескровными губами.

Беспомощно, как калека, подгоняемый в спину пинками, табор по короткому знаку Штефана пытается начать жить обычной жизнью, которую нарушили высокие гости. Дождь заканчивается так же резко, как и начался, оставив только темное беззвездное небо с диском кровавой луны. Набившиеся в дом, высыпаются цыгане на воздух, на расквашенную землю, ловко и привычно восстанавливают костер - пусть под ногами чавкает земля, им привычнее на открытом пространстве, крыша над головой и стены что тюрьма, никто из них не променял бы своей жизни на служение в армии фон Дума. Дети любопытно подбираются к внедорожникам. Густо и мясно пахнет похлебка. На лишенной окон открытой веранде для короля Латверии и его охраны расставляют стулья, Штефан держится все так же рядом, шипит на Ванду, заставляя ту отшатнуться и остановить на кончике языка ответную грубость.

Мария хватает Ванду за руку двумя ладонями, тянет к себе, держит липко и крепко: "Не ходи к нему. Тебе нужно бежать. Тебе нужно спасаться. Знаешь, что попросит темный король за свою руку, свое сердце и свое королевство?" Ей приходится с силой вырывать запястье, печально всплакнули браслеты Марии, когда Ванда с неожиданной долгой злобой отрезает грубо: "Отвяжись. Оставь меня в покое". Штефан предупреждал их много лет назад, что с Вандагора лучше не забирать ничего. Мария отшатывается в руки Джанго не от слов - от красных глаз дочери, так похожих на полную луну.

Воздух после дождя оседает на коже мельчайшими каплями. Ванда подставляет лицо и чувствует, как стало легче дышать. Фон Дум указывает ей на ее место - подле своих ног, на влажных отсыревших досках, которые оставляют в коленях занозы. Мария садится недалеко от Штефана, ее колода картах у нее в ладони трясется. Выносят тяжелый дубовый стол, брошенный здесь местными жителями. Обитатели табора цепочкой идут к общему котлу, время ужина. Ванда с удивлением смотрит, как король действительно решается попробовать то, что она ему так смело предложила. Что он сейчас чувствует, кроме пикантности прянностей? Вкус детства? Горечь воспоминаний? Гарь и кровь?

- Меня зовут Ванда Максимофф. - отвечает она ему и добавляет после короткой паузы, - Ваше Величество.

Она редко ходила с другими девушками и маленькими, едва научившимися ходить, детьми на вокзалы, выпрашивать крупные купюры за плохие лживые предсказания, мутную воду, которая утекает сквозь пальцы. У нее была редкая в их таборе европейская внешность (в других попадались чаще, будто и правда цыгане крадут младенцев у их родителей), которая работала по-другому. Джанго был против того, чем она занималась, но Ванде хотелось приносить деньги, как делают все остальные. Она возвращалась с телефонами и кошельками, плеерами со спутанными наушниками и опустошенными банковскими картами. Мария причитала, но к ней не успевали даже прикоснуться. Она рассказывала истории о том, что ее отец - известный политический активист, а ее брат-близнец входит в запасной состав сборной по бегу. Ничего этого не было.

Ванда привстает, располагаясь между чужих разведенных колен. Ладони опираются на жесткие костяные чашечки под черными военными брюками, едва заметно дергается охрана, что она посмела прикоснуться к королю, но ее не останавливают. Она снова смотрит на Виктора фон Дума снизу вверх, пытаясь угадать, сколько ему лет. Его взгляд соединяет ее родинки на груди, касается подвесок и кулончиков.

- Карты мне лгут. - говорит она тихо, едва ли в четверть собственного голоса. Штефан напрягается всем телом, подается вперед, чтобы услышать, что она шепчет. - Лучше по ладони. Выбирайте, Ваше Величество. Левая рука - это то, с чем Вы родились, а правая - то, что Вы приобрели в течение жизни.

Она упирается острыми локтями в его бедра, опускает глаза на раскрытую ладонь - густая линия подводки потеряла четкость очертания, небрежно размазалась.

- Линия сердца. Линия головы. - она найденный узор на чужой коже повторяет, ведя подушечкой пальца. - Линия судьбы есть не у всех, но вот Ваша. Начинается вместе с линией жизни - Вы сами творите свою судьбу, но она благоволит Вам и все потерянное вернет. Они идут близко, постоянно соприкасаясь. Вам будет принадлежать все, что Вы хотите, и Вашим врагам не под силу этому помешать. Он накажет меня за то, что я сделала. - внезапно говорит Ванда и поднимает алые глаза. Штефан едва заметно дергается, словно поняв, что говорят о нем, - У него тяжелая рука и сыромятная плеть.

[icon]https://i.imgur.com/8Bcv7BD.gif[/icon]

+1


Вы здесь » как б[ы] кросс » НЕЗАВЕРШЕННЫЕ ЭПИЗОДЫ » under your spell