как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ФАНДОМНОЕ » после нашей последней встречи


после нашей последней встречи

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/12/63444.png
ГЕРАЛЬТ, ТРИСС


когда он возвращается из мира мёртвых, она кидается ему на шею и плачет.
тогда он мягко отстраняет её и спрашивает, кто она такая.

Отредактировано Triss Merigold (2022-07-03 03:13:59)

+4

2

Роше молчит. Очень красноречиво. Думает он тоже весьма красноречиво, громко, будто бы мысли свои Трисс нарочно транслирует, даром что точно на подобное не способен. Чародейка его поток сознания стоически игнорирует; проверяет подпругу седла, надёжность крепления седельных сумок, сбрую. Вспомнить пытается, всё ли собрала в дорогу, особенно из нужного — того, чего в пути точно не купить.

Очередная особенно громкая мысль Роше заставляет её вздохнуть:

— Что-то я не припоминаю, чтобы хоть в одной стране придворные чародейки не имели права покидать пределы столицы. Хорошенько подумай, правда ли хочешь предложить королю ввести такой запрет.

— Эта поездка несвоевременна.

— Да-да, и одобрена Фольтестом лично. Ты знаешь, он хорошо относится к ведьмачьему промыслу. А о помощи они попросили именно меня, и я права подвести их не имею.

Королевский шпион ещё что-то бухтит в ответ, и Меригольд только закатывает глаза, прежде чем ловко запрыгнуть в седло (всё же, для долгой дороги нет ничего лучше брючного костюма; и почему только раньше она предпочитала исключительно платья?) и кинуть Вернону снисходительную улыбку.

(Ну что он, в самом деле. Страхи свои даже скрывать не пытается, думает почему-то, что Трисс в пути сгинет. В этом много заботы, семейной какой-то, а ей непонятно, откуда это вообще в их отношениях взялось. Но она стала за ним такое замечать частенько.)

— Слушай, у тебя что ли дел других нет? Или ты пришёл меня проводить, а потом вспомнил, что не вынес мне мозг на тему отъезда?

— Ой, да катись ты, Меригольд!

Трисс задорно хохочет и давит ногами в бока, посылая послушно гнедого мерина шагом. Роше стартует с места вместе с ними, и какое-то время идёт рядом.

— Я вернусь самое большее через месяц, — мягко добавляет она. — Ты сам любишь говорить, без чародейства королевства строились — без него и простоят.

— Просто береги себя, — не спорит с ней Вернон.

Они расстаются у городских ворот.
Трисс машет ему рукой, не оборачиваясь; мысли её с этого момента занимает исключительно дорога.

Проходит она до странного идеально. Быстро. Без лишних остановок и разборок с разбойниками, которые местами ещё встречаются несмотря на все старания бравых гвардейцев. Трисс лишь немного путается с ориентирами, где нужно с тракта сворачивать в лес, чтобы его пересечь наискосок, пройти вброд неглубокую реку, выйти в другой уже лес и ступить наконец на неприметные ведьмачьи тропы. Но, в конце концов, нужную дорогу она находит.

Места эти пропитаны ностальгией, и она в сердце (кое-как сшитом из разбитых кусочков) отдаётся болью. Вот здесь, на тропинке, она встретила малышку Цири впервые. Там, на озере, каталась на коньках с нею же, под внимательным взглядом рыбачащего в небольшой проруби Эскеля. В одной из пещер в тех вон скалах ругалась на Ламберта, который решил подшутить над ней и заманил в логово арахнидов под предлогом сбора редкого материала для зелий. С того балкона — величественный замок уже виднеется вдалеке, а у Трисс внутри сжимается всё — они с Весемиром любили смотреть на звёзды, потягивая забористый самогон (Трисс окружала их простым заклинанием, поддерживающим тепло, и сидеть так они могли долго).

Ей всегда было хорошо здесь, среди ведьмаков, которые относились к ней до странного тепло, словно она была им любимой младшей сестрой. Утерянной, но обретённой вновь.
(Ей всегда было хорошо здесь, даже когда сердце разрывалось от неразделённой любви к одному из них.)

Трисс головой трясёт, запрещает себе о нём думать.
[indent] Хватит.

(Столько лет уже прошло.)

Замок встречает её тишиной. Трисс не без труда открывает незапертые ворота, заводит мерина в арку, закрывает ворота снова с препротивнейшим скрипом. Чуть подумав, решает не опускать засов; мало ли кто-то из ребят на охоту пошёл, да и не просто же так ворота не были заперты.

Во дворе тоже оказывается пусто.
Чародейка ведёт мерина к летней привязи, где невозмутимо похрапывают чужие лошади в количестве четырёх штук. Это заставляет Меригольд удивиться; она уже знает из отправленного Весемиром письма, что в этом году на зимовку ведьмаки решили собраться раньше, но четыре лошади при троих живых ведьмаках? (Сердце пропускает удар, и Трисс себя за эту мелочную промелькнувшую на секунду надежду ненавидит.)

Пока она стягивает седельные сумки и воюет с подпругой, её уединение самым наглым образом нарушается.

— Ммм, прекрасные духи, Меригольд! Всех тварей на них приманишь, — раздаётся бодрое, с насмешкой, из-за спины.

Трисс закатывает глаза, но одновременно с этим всё же радостно улыбается и оборачивается, чтобы увидеть такого же довольного собственной шуткой Ламберта в компании тихого и немного флегматичного Эскеля. На плече последнего висит простенький охотничий лук и пара какой-то мелкой дичи, перевязанная верёвкой.

— И я рада тебя видеть, Ламберт. Эскель, — она кивает обоим приветливо, но замирает в нерешительности вдруг.

Может ли она теперь подойти и обнять каждого из них?
Раньше она бы об этом даже не задумалась. Теперь что-то её тормозит, но эту внутреннюю дилемму разрешает сам Эскель, который просто подходит к ней и крепко, тепло обнимает её сам. По коже бежит то самое невозможное ощущение: мурашки и лёгкое возбуждение как будто. Ламберт что-то недовольно бухтит, но присоединяется к коллективным объятиям. Чудо чудесное, если так подумать. Сам Ламберт.

— Давненько тебя не было видно, Трисс, — просто говорит Эскель.

Она смахивает непрошенную влагу в глазах и думает о том, что и правда не видела их… с момента смерти Геральта. Но сейчас, здесь, греясь их теплом, чародейка почти не чувствует боли. Или очень хочет верить, что это так.

***

Дни в Каэр Морхене проходят… продуктивно.

Трисс знакомится с Лео, прибившимся к её ведьмакам представителем Школы Кота. Он то ли давний знакомый Ламберта, то ли ещё Койона — молодого ведьмака, погибшего, как и наказала Цири в своё время. Лео держится от неё поодаль, и Меригольд вполне разделяет его настроения. Тем более, Весемир приготовил ей много работы, с которой Трисс лучше бы справиться до наступления холодов. (Фольтест не простит ей пропуск сезона зимних балов. А местные метели вполне могут запереть чародейку в крепости, откуда слишком опасно создавать порталы из-за нестабильного магического фона.)

В письме старый ведьмак не вдавался в детали, но на деле работа Меригольд оказалась довольно нехитрой: исследование ведьмачьей лаборатории. Сеть просторных подвальных помещений долгое время уже была заброшена, ею не пользовались, а недавно обнаружили там непрошенных гостей, которых, конечно, опытные ведьмаки порубили, но заодно подумали, что пора бы навести здесь порядок. И, поскольку только Трисс ведьмаки доверяли, именно её они и позвали на помощь с древними алхимическими реагентами. А она, хоть и не считала себя очень крутым специалистом в данном направлении, согласилась.

Конечно, у неё был и личный интерес. В лабораториях обнаружились и древние свитки, где описывались на плохо понятном ей языке принципы проведения испытаний для юных ведьмаков. Меригольд заинтересовалась, правда скорее из научных соображений, а Весемир почему-то решил, что она побежит сейчас же делать Фольтесту армию преданных убийц, обладающих сверхчеловеческими навыками и выносливостью — на эту тему они поругались, и Трисс не разговаривала со стариком целую неделю, пока он не попросил прощения.

Ещё один новый день ничем от предыдущих не отличается. Чародейка завтракает в шумной мужской компании, спускается в лаборатории в компании — на этот раз — молчаливого Лео, который проверяет, не завелось ли поблизости ещё каких тварей, и принимается снова исследовать ещё не отсортированные на полезные и бесполезные склянки, травы, свитки.

Время здесь летит незаметно, поэтому Трисс затрудняется сказать, сколько времени проходит за работой, когда её слух улавливает странное оживление над ними. Всхрапывает и просыпается «бдительный» Лео, прислушивается, хмурится.

— Говорят, тебя позвать надо. Там… Геральта нашли?

Трисс как стоит, так и роняет на пол пузатую склянку; на разбивается о каменный пол, и капелька реагента отлетает на щиколотку, больно жжёт кожу.

[indent] Что?

Она обходит стол, путаясь в собственных ногах, и Лео приходится удержать её за руку и талию. Чародейку бьёт крупная дрожь, сердце в груди бьётся о рёбра, отчего, кажется, открываются сшитые временем раны, кровью сочатся снова.

Лео молча выводит её наружу, куда-то тащит почти на себе. Трисс не сразу узнаёт дорогу к лазарету, а когда узнаёт, словно от сна просыпается и кидается вперёд.

[indent] Геральт.

Он.
Совершенно точно, он.

Лежит на одной из коек, кровью истекает, дышит шумно, хрипло.

Он без сознания! Трисс. Эй, Трисс! Очнись! Помоги-ка мне, — командует Весемир, и от его уверенного голоса она приходит в себя и кидается к Геральту, готовая всё, что угодно теперь сделать, лишь бы он снова открыл глаза.

Пока она магией смягчает его боль, сбивает жар, обмывает его раны, нежно водит вдоль них заживляющей мазью, Весемир и Эскель колдуют над ведьмачьими эликсирами. Ламберт и Лео сидят чуть поодаль, стараются не мешаться, но Трисс точно знает: случись что, они тут же кинутся и помогут… да хотя бы бредящего Геральта удержать на месте.

— Это же не может быть правдой, да? — тихо спрашивает чародейка у, кажется, самого мироздания.

Ну разве что ты не разбила случайно какой-то мощный галлюциноген, Меригольд, — отвечает то голосом Ламберта. — И теперь нас накрыло всех.

[indent] Но это — правда.

Трисс убеждается в этом, когда по прошествии нескольких часов остаётся в лазарете совсем одна, если не считать мирно спящего Геральта. Ему явно помогает ядрёная смесь из ведьмачьих и чародейских примочек, потому что он перестаёт метаться по покрывалу и стонать. Перед уходом ведьмаки перекладывают его на соседнюю койку, с чистым бельём. Эскель тактично предлагает свою кандидатуру для дежурства у его постели, но не удивляется, когда Меригольд решает остаться сама. Никто не удивляется, а ей до странного вдруг всё равно, что они подумают об этом.

Она гладит его руку — грубую, с сухой кожей потрескавшейся. Гладит нежно, всё ещё пытаясь через прикосновения эти поверить: живой. Настоящий. Не снится, не бредится.

Она гладит его руку и засыпает, устроив голову на краю койки. Из уголков глаз продолжают сочиться слёзы.

+3

3

Он будто плавает в чем-то вязком, не в силах открыть глаза, чтобы видеть. Ему холодно, тело немеет, колючие иголки впиваются в кожу и исчезают. Холод перестаёт быть всепоглощающим и становится привычным. Голова тяжёлая. Глаза все еще закрыты.

Он слышит "Геральт". Кто это? Или что? Разные голоса повторяют на свой манер это слово, свет через попытку поднять веки так режет, что он сдаётся и проваливается в спасительную темноту, не в силах двинуться.
Ему так холодно.

Дальше он не помнит ничего. Тьма и голоса водят хоровод, то выдергивая его с самой глубины, то вновь швыряя на дно, будто с камнем на шее. Сил открыть глаза все ещё недостаточно.

Жарко. Так резко становится жарко, что сухой горячий воздух как огонь в его груди. Он сам горит и горит все вокруг. Он бредит, наверное, потому что наконец открывает глаза и слышит треск дров где-то рядом. Мелькают силуэты, но все они просто череда расплывшихся пятен, цветных, мутных.
Он пытается что-то сказать, но с губ срывается только хрип и сипло выходит воздух на выдохе. Лёгкие жжёт, горло саднит и его начинает драть кашлем.
Горящей кожи на лице касается мокрая тряпица и по виску стекает капля, медленно спускаясь за ухо и теряясь в спутанных волосах.
Вновь темнота.

В следующий раз он очнулся в полумраке, слабость во всем теле, мокрые волосы спутались ещё больше. Его лица касаются нежные руки, дарящие такую приятную прохладу.
Губы болели - он искусал их в бреду - покрытые коркой и слезающей кожей. Любое движение ими натягивало засохшие ранки.
Голову кто-то придерживает, его пытаются напоить и пьёт он жадно, долго, давится и кашляет. По подбородку, заросшему бородой, стекают струйки воды.
После этого его съедает усталость и впервые за все время он не проваливается во тьму, а засыпает, медленно, будто обласканный тёплыми волнами.

Открыв глаза, наконец, он лежит и смотрит в каменный потолок - на нем копоть, паутина в дальнем углу - зрение возвращается, все выглядит ярким и чётким, за исключением ореола света разных цветов вокруг. Возможно, он со временем тоже исчезнет.
Пахнет травами, чем-то горьким. Кажется, ещё вином со специями. Горящей древесиной, пылью немного и откуда-то доносится слабый запах жареного мяса и желудок сводит спазмом то ли от поступающей тошноты, то ли от голода, который тело внезапно ощутило.
Сцепив зубы, он пытается сесть, но руки не держат. Получается только заползти чуть выше, на подушку, чтобы не приходилось держать голову приподнятой все время.
Взгляд, блуждающий по незнакомой комнате, останавливается на рыжей макушке, что прижалась к его бедру через покрывало и он хмурится - не знает, не помнит. От этой женщины пахнет яблоками, медом и полевыми цветами, едва уловимо, так тепло, будто посреди каменных стен расцвел кусочек позднего лета.

Какое-то время он лишь смотрит как мерно поднимается спина при дыхании. Пальцы тянутся к прядям, на которых танцуют отблески языков пламени из очага - при касании они такие мягкие, гладкие, рассыпаются между его пальцами.
Мысль, что те нежные прохладные руки принадлежали именно ей почему-то не покидает голову.
Ее голова поворачивается, глаза закрыты, а ресницы полрагивают, так трепетно. Молодое и красивое лицо, гладкая кожа, такие плавные черты. Грудь сдавило и вдох получился неровным.
Она кажется смутно знакомой, возможно, он просто не помнит. А может, у нее просто такое лицо, которое знакомым лишь кажется.

Грубая ладонь с негнущимися пальцами гладит ее по голове. Неосознанно, возможно зря, но это кажется таким правильным. Единственным, что вообще правильно сейчас. И это дарит покой.

+3

4

Её будят нежные прикосновения. Осторожные, лёгкие, приятные такие, что мозг спросонок откровенно теряется, пытаясь сопоставить известные факты о том, кто она, где она и с кем она. Выходит это прескверно, и Трисс хмурится: картинка не складывается ровно до тех пор, пока она не открывает глаза (хотя и после промограться ими, распухшими от слёз, удаётся не сразу).

Меригольд тянется за этим нежным размеренным теплом непроизвольно, сонно зевает и постанывает от боли в затёкших шее и спине, распрямляясь. Потом снова моргает, уже осознанно, и встречается взглядом с жёлтыми глазами с вытянутым кошачьим зрачком.

Геральт.

— Геральт! — хрипло выдыхает она, вторя единственной мысли, которая сейчас занимает её гудящую от усталости и недосыпа голову.

Чародейка на месте подрывается, на ноги непослушные вскочить пытается, но вместо этого только заваливается вперёд, руками неграциозно взмахивает и удачно очень за шею чужую цепляется. И на Геральта именно что падает, но, как ни странно, без единой недостойной мысли. Она бы и так его обняла — она хотела, она заслужила, в конце концов, за все свои слёзы и всю свою боль — она бы и так вздрогнула, когда по спине бы эти мурашки особенные пробежались. (Эскель эманирует сильнее — факт, но с Геральтом всё всегда совсем иначе ощущалось, в миллиарды раз ярче. Потому что Геральт всегда был для неё особенным, как бы она себе не пыталась себе запретить даже сами мысли об этом.)

— Ты очнулся! Хвала богам! Я так рада тебя видеть, родной мой! Кого мне благодарить за то, что ты жив, не знаю даже. Но я так благодарна!

Сердце стучит громко, в ритме бешеном, неровном. Трисс спиной ощущает его прикосновение, тоже совсем-совсем простое, дружеское. Верно. Они друзья. Они могут обняться. Даже чуть дольше контакт этот поддерживать могут, ибо рядом сейчас никого нет, кто осудил бы. Всё верно.

И всё же, Меригольд отстраняется первой.

Улыбается счастливо и вместе с тем грустно; ей хочется, боги, как же ей хочется его поцеловать. Даже просто в щёку или лоб. В ней столько невысказанного, живого, яркого, требующего выход. Выход находится в слезах, которые она даже не думает прятать. Пусть говорят, пусть осуждают её иные опытные великолепные чародейки. Пусть говорят, что им плакать профессией запрещено.

[indent] Плевать.

— Где же ты был все эти годы? — спрашивает чародейка, с трудом разжимая руки трясущиеся, отстраняясь. — Где же Цири? Йеннифэр? Тебя ребята в лесу нашли, еле живого. Совсем одного. Неужели на вас напали? Ну же, Геральт, пожалуйста, не молчи. Если Цири или Йен нужна помощь, я…

Трисс осекается, замолкает. Щурит глаза, всматриваясь в родное лицо ведьмака; как будто и не изменился он, ни капельки, хотя она более чем уверена, что это не так. И… что-то ещё изменилось. Чародейка не сразу понимает, что это что-то — взгляд. Выражающий полное непонимание.

И его выражение лица: нахмуренные брови, растерянность, незаданный вслух вопрос на кончиках приоткрытых губ.
[indent] Что?

— Геральт?.. — медленно, тихо говорит Трисс на выдохе.

И осторожно снова касается его руки, как будто прикосновение это какие-то ответы ей дать сейчас может.

+1

5

Она смешная, живая такая и тёплая как огонёк свечи. Тянется за его ладонью, сонное "ммм", медленные движения. Ее глаза, припухшие, будто выплакала, встречаются с его и все в один момент меняется. Будто бы он был очень важен, будто бы она ждала когда он придёт в себя и прекратит бредить в горячке. Вновь зовёт его тем именем - Геральт - это ведь его имя? Он не уверен, но раз оно сейчас прозвучало, то да, его. 
В этот же миг женское тело падает сверху, придавив его своим малым весом в постели, а руки смыкаются за шеей. 
Понимая, что она не специально, выдавливая из себя улыбку, он пытается заглушить стон боли и понять почему его тело сейчас испытывает настолько ужасающую слабость. 

Что должно было случиться, чтобы он забыл ее? Забыл все, что связано с ней? Ему было даже совестно, ведь эта женщина так радуется его пробуждению. А внутри почему-то тепло, которое расплывается хаотичним пятном. 
Ее хотелось обнять в ответ и он не стал себе в этом отказывать, смыкая руки на ее спине, просто потому что ему так легко и спокойно. И отступают прочь любые мысли, и отступают сомнения и печаль - это что-то на уровне чувств и интуиции, когда ты держишь в своих руках самое дорогое и понимаешь, что больше тебе и не нужно ничего. 
Одернув себя, приходится вернуться к реальности, слушая каждое слово - этот поток вопросов и имён. 
Так что, что должно было случиться? Как можно забыть собственное имя. 

- Геральт - это я? - голос такой хриплый и резкий, незнакомый ему, совсем чужой и от звука он едва не вздрагивает, вовремя взяв себя в руки. Не выпускать бы ее из объятий - так лучше, спокойнее. Так - он дома, имеет до странного мощную опору и понимает, что со временем все образуется. Стоит ей отстраниться, как он вновь будто завис над пропастью. 

- А ты? И кто они, Йеннифэр и Цири? Цири… - брови сходятся на переносице, что-то от него ускользает, серое и прозрачное, сквозь туман - такой же серый и прозрачный. 
- Я ничего не помню. Не могу вспомнить, будто в смоле тону. В голове темно, вместо воспоминаний пустота. Но Цири… я знаю ее, да? Я чувствую, что знаю. И тебя тоже. Ты - это что-то такое, родное. Твоё лицо, и волосы, и тепло, - он замолкает, не в силах объяснить себе этот порыв, в котором говорит человеку, стертому из его памяти слова, что априори могут быть неприятными. А если они были женаты, а теперь больше не вместе? 
Глупости, разве бы тогда его ждали так, заснув у его постели? 

Геральт - он и правда Геральт? И в ее глазах он видит боль. Причинил ли ее он сам или это боль за него - он не знает. Быть может, все вместе? 
- Где мы находимся? - почти заставляет себя спросить об этом вместо крутящегося на языке "кто мы друг другу?", потому что так будет правильно. Потому что боится услышать то, к чему не готов. 

Ему нужно время, хотя бы немного времени, чтобы привыкнуть к своим ощущениям. И целая вечность, чтобы вернуть свои воспоминания, кажется. 
Малодушный вопрос к себе" а нужно ли?" он не задаёт. Он не уверен, что хочет знать… вспомнить. 
Но уверен, что хочет создать новые воспоминания. Глядя в глаза напротив, он жалел лишь о том, что, по всей видимости, у кое кого воспоминания о нем остались. 
И они болели. Так же, как болело сейчас ему от этого осознания. 

+1


Вы здесь » как б[ы] кросс » ФАНДОМНОЕ » после нашей последней встречи