как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » zero


zero

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

zero
алхимик & изгнанник
https://sun9-79.userapi.com/impf/sOH3gPiuvPvnsacLzE5FiAOG8dO7wa7-vi3a1Q/icho6O154tw.jpg?size=1280x384&quality=96&sign=53603550933dcbeb1d7642238deb714b&type=album



я расскажу тебе сказку о человечности,
сказку о вечности я тебе расскажу

Отредактировано Dainsleif (2022-07-11 19:39:21)

+3

2

«Альбедо, иди в Мондштадт. Найди мою старую приятельницу Алису и отдай ей письмо. Выполни последнее поручение: покажи мне истину мира, покажи мне его смысл.»

Альбедо в который уже раз перечитал текст краткой записки, в который раз убрал её в карман, поплотнее запахнулся в полы фиолетового плаща и натянул на голову капюшон, взирая на возвышавшуюся перед ним горную вершину, укрытую туманом. Ветер, изрядно процеженный льдистыми снежинками, пытался оставить царапины на лице даже здесь, почти у подножия, однако гомункул лишь прищурился, заслоняя глаза, и продолжил двигаться по едва видной тропе на северо-запад, ориентируясь по солнцу.

Тропа кишела монстрами, но их пепел быстро уносился пронизывающим ветром и исчезал на гранях гео-цветов. Температура, казалось, падала с каждым шагом Альбедо, но он едва ли замечал это, кутаясь в плащ скорее по привычке, поглощённый своей задачей и размышлениями. И воспоминаниями, естественно, пытаясь отыскать хоть какие-то зацепки, вычленить что-то новое в том скудном наборе информации, что был ему доступен и уже много раз обдуман.

Разве он сделал что-то не так? С чего вдруг матери отсылать его к незнакомцам с невозможной логически задачей? Где она сама, в порядке ли? Возможно, их последний найденный артефакт губительно повлиял на неё? Голд говорила, что это было фактическим сердцем древнего бога…

Слишком много вопросов и слишком мало ответов, и к этому постоянно примешивались новые переменные в виде ненужных сейчас эмоций. Альбедо сжал губы в полоску, вновь выхватывая меч из пространственного кармана и выставляя его перед собой, угрожая подобравшейся слишком близко Попрыгунье. Глупое растение, естественно, намека не поняло, и вскоре его отрезанные лепестки с необычными кровавыми прожилками усеяли снег и мёрзлую землю.

Гомункул выдохнул, успокаивая уставшее тело и оглядываясь с умеренным любопытством. Несмотря на такой суровый климат, гора была полна жизни: монстры и звери сосуществовали в типичных для них отношениях, птицы сидели на ветвях на первый взгляд куцых, но сильных и стойких колючих деревьев, и даже в самом снеге чувствовалась жизнь. Она будто еле заметно вибрировала, спокойно и размеренно, отдаваясь в самом Альбедо, как удары чужого сердца. Возможно, потом он сможет вернуться сюда и исследовать этот феномен?

Спустя какое-то время в пути, когда солнце начало катиться к горизонту, гомункул осознал, что это была вовсе не фигура речи и не его воображение. Знакомая жизненная энергия пульсировала вокруг него, становясь сильнее. Она проникала, обволакивала его внутри, будто выстилала его тело и голову мягким бесшумным одеялом, и сколько осторожный Альбедо не затыкал уши, он не мог перестать слышать эту неестественную мелодию. Даже, скорее, просто гулкие удары, которые подхватывали воющие ветра.

Снова, и снова, и снова, и вот уже его собственные ноги пошли в такт слабому ритму, вспарывая снег, но не тревожа камни или землю. Гомункул слышал некий зов, знакомый голос, как будто изо сна во сне, и зачарованно следовал за ним, думая о матери и о том, как резонирующая с ним энергия просила его воссоединиться с ней, наполняла его силой и влекла, почти тащила вперед. Монстры расступались, издавая звуки почтительного страха, которые долетали до Альбедо как из колодца, звери сторонились, провожая его ничего не выражающими глазами под свод окаменевших и заледеневших ребер.

Альбедо чувствовал проникающее в него умиротворение, когда опустился на колени перед ровно бьющимся сердцем, готовым принять его и разделить с ним жизнь, созданию одними руками, но внезапно остановил свой порыв упасть в сердце, схватившись руками за голову. Сквозь пелену радости и спокойствия просачивался его собственный страх: страх потерять себя, страх никогда больше не увидеть создательницу, страх не выполнить последнее поручение. Он не мог позволить себя околдовать, втянуть, сделать материалом для чужого возрождения и шансом на мирную жизнь среди облаков, потому что их жизнь была разной. Пусть и энергия для неё проистекла из одних рук.

Альбедо боролся с собой, удерживая себя на месте; сердце его брата билось чуть чаще в ответ, чувствуя, но не понимая, не в силах понять, показывая ему вспышки крыльев и клыков, и резкого женского профиля, и натруженных рук, и азурной чешуи. Он услышал зов неба - искажённый и тоскливый — в хлопках питаемых ядовитой кровью крыльев.

Гомункула начало мутить от наплыва чужих обрывочных воспоминаний, но он не сдался. Он не должен проиграть эту битву с безвременно почившим ребёнком - ради их матери… и себя. Однако фиолетово-красные, светящиеся линии, начавшие проступать на руках ученика алхимика, явно говорили, кто ведёт в этом откровенно неравном бою разумов.

+1

3

Снег под его ногами негромко похрустывает, создавая фоновый белый шум, не отвлекающий от мыслей, но погружающий гостя Драконьего хребта в атмосферу странного оцепенения, будто вся жизнь в этом белоснежном мире замерла. Не шевелились голые ветви деревьев, не летали птицы, горностаи перестали выбираться из своих нор и встречать редких искателей приключений, с любопытством склоняя головы, только снежинки медленно опускались на землю, теряясь среди своих уже покрывающих почву пушистым саваном сестер. Ничто не нарушало покой этого места, ничто не расшатывало это хрупкое равновесие, застывшее под коркой льда. Холод щипал кожу незваного гостя, но аккуратно, почти не чувствуясь бессмертным телом.

Его тянуло сюда желание, не его лично, но слитое с его сущностью воедино сознание иного толка, мысли которого, выраженные пульсирующим ритмом жизни вокруг, не дано понять простому человеку. Корни великого Ирминсула раскинулись по всему миру, прорываясь наружу артериями земли и белоснежными деревьями, которые почитали те, кто жил на этой горе много веков назад, как святыню. Сейчас же здесь живо только одно, но его зову будто искажен, извращен чем-то, что каэнриец чувствует все четче, чем ближе становится к своей цели. На своем пути к древу он встречает следы, человеческие и нечеловеческие, также следы борьбы и остатки серого пепла от истлевших тел чудовищ, некогда возможно знакомых ему людей. Их можно было бы списать на искателей приключений, однако что-то подсказывало Хранителю Ветви, что это был не просто человек.

Древо вечной мерзлоты встречает его все той же тишиной, заставляя невольно задуматься, куда сгинули все обитатели Драконьего хребта, не мог же предшественник Дайнслейфа перебить все живое на своем пути? Он останавливается перед искаженным растрескавшимся стволом, испещренным алыми венами, и сминает губы раздосадованно, чувствуя в этом живом-неживом дереве совсем другую силу и в то же время отдаленно знакомую ему по прошлой жизни. Каэнриец касается вспученной потемневшей коры рукой, гладит зараженного ребенка великого Ирминсула и поворачивает голову к обледеневшим ребрам, призывно виднеющимся из-за каменных глыб. Вот что звало его и манило, чей голос звучит внутри древа, чья сила пульсирует, пронизывая всю землю Драконьего хребта, словно заменив собой артерии Ирминсула, пустив по ним зараженную кровь.

Закатное солнце окрашивает острые края гигантских костей и каменные пики рядом в оранжево-красный цвет крови. За доли мгновения атмосфера вокруг меняется, словно сам воздух становится тяжелым и затхлым, разъедает легкие, как яд, а под ногами пульсируют драконьи жилы, намертво переплетенные с основанием горы, вплавленные в нее огнем и гневом. Дайнслейф хмурится, чувствуя, как на этот зов откликается оскверненное древо, как мир вокруг обретает ужасающие краски и приходит в движение, будто все тянется туда, вверх по каменной тропе, вслед чужим следам, где эхом в его собственной груди бьется драконье сердце. Он знает эту энергию, она вытягивает из его затуманенных воспоминаний женщину с надменной улыбкой и волосами, цвета спелой пшеницы. Женщину-венец алхимического искусства.

— Рейндоттир, — почти выдыхает каэнриец и отталкивается от словно гудящего ствола, направляясь туда, откуда исходит нарастающая сила и потусторонний вой, который вряд ли слышит кто-то еще, кроме него, такого же проклятого, как эта жадная женщина, которую когда-нибудь настигнет его клинок.

Раскрытая грудная клетка древнего дракона, так и не умершего до конца, нашедшего новую жизнь во всем, что живет и растет на Драконьем хребте, исказившего их своим ядом, но даровавшего новые силы, слепит каэнрийца. В самой ее глубине, алой, пульсирующей фиолетовыми ядовитыми жилами, ритмично сокращается искаженное сильное сердце, отчаянно зовущее, требующее для себя новой жизни, даже если придется для этого забрать чужую. На мгновение Дайнслейфу кажется, что у самого сердца он видит живую и невредимую Голд, но еще через секунду он осознает, что фигура явно ниже и не похожа на женскую, но энергия, что почти теряется в силе стремящегося к жизни дракона, именно та. Это ее создание. Ее ребенок.

Сумеречный клинок отмахивается от чужой силы и ступает вниз, перешагивая налившиеся кровью вены, он движется к светлой фигуре в алой горячей ядовитой дымке. Каэнриец не окликает ребенка Рейн, он подходит быстро и молча: нельзя было допустить возрождение дракона, сейчас с такой силой эта страна просто не справится. Он опускается перед юношей, загораживая его от призывного сердечного ритма, отбрасывает полу плаща и берет чужое лицо в мерцающую голубыми венами руку. Его кожа холодная, должно быть, обжигающая для создания Голд, но чужие неудобства мало интересовали мужчину. Он мысленно касается силы мирового древа, призывает сознание Ирминсула, заставляя его энергию течь по измененной руке в попытке перебить мертвый голос.

— Твоя мать дала тебе эту жизнь не для того, чтобы ты так просто отдал ее другому, — негромко, но твердо доносит он мысль до плутающего сознания, вглядываясь в замутненные глаза. Лишь бы не потерялся, — думает каэнриец, не отводя от блондина взгляда. Мальчишка выглядит так, словно вот-вот готов кинуться вперед и дать поглотить себя, но это не в интересах Хранителя Ветви, просто именно сейчас он готов дать сыну Рейндоттир шанс выбраться самому, прежде чем  он достанет клинок и избавится от остатков сознания дракона, что вряд ли пойдет на пользу уже частично погрузившемуся туда ребенку.

Дайн окидывает его взглядом и хмурится снова, замечая знакомый золотой ромб на чужом горле, оттягивает ворот одежды пальцами свободной руки, осматривая внимательнее, хмыкает. Первая мысль о том, что перед ним сын Голд, отпадает сама собой. Он не был ее сыном, но был ее детищем. Самоуверенность этой женщины не знает границ.
Проклятие.

+2

4

Альбедо покачивался на месте в такт сердцебиению, не в силах уже оторвать глаз от затягивающей его громкой красноты, не в состоянии противиться зову неба, который всё ещё слышал расстроенный своей судьбой прекрасный дракон. Он опустил руки, с трудом понимая, где кончается его «я» и начинается сознание брата, жестокого, но такого невинного, настолько же нечеловечного, как и сам гомункул, и настолько же всепрощающего. Дурин был подобен ребёнку, который обрывает крылья у легкой стрекозы, который ворошит муравейник и сжигает жуков солнечным светом через лупу: он не осознает их страдания, но их реакции нужны ему для собственного развития и жизни.

Крайдепринц почувствовал движение сзади скорее инстинктивно, когда он уже попытался податься вперёд, протянуть руки к ласково и жадно бьющемуся сердцу, окрашенному в цвет его рук. Или наоборот. Мысли улетучивались, таяли искрами и паутиной пепла, вздымавшейся ветром от костра — но внезапно его тело, втягиваемое в чужое подобно его разуму, остановилось.

Холодные пальцы и чужая сила ослепили, оглушили его: слишком ярко и громко, и внезапно пепел осел, прибитый снегом, срывающимся с белых ветвей. Между костром и сердцем вырос знакомый, огромный ствол, которого некогда коснулась рука новорождённого гомункула, чьи пальцы были переплетены с сухими женскими, сбитыми, с обломанными ногтями.

Момент рождения.

Услышанные, но непонятые слова чужака истлевали остатками пепла. Как Альбедо не старался поймать их, они ускользали сквозь пальцы, просачивались, распадались в серую пыль, которая затем потерялась в кроваво-красном снегу, пронизанным фиолетовыми венами. Дракон наблюдал за ним, сложив крылья и опустив к брату гигантскую голову, поросшую лесом: один его глаз вмещал всю небольшую фигуру гомункула. В зрачке из кожи мертвенно-белой напротив прорезались крылья, и гомункул содрогнулся, водя руками по бокам, но не ощущая ничего.

«Мел, тебе нужно вернуться. Прости меня», — из чешуйчатых ноздрей вырывались всполохи ледяного пара. Дурин, сама гора будто медленно вибрировал — но потом Альбедо осознал, что его сотрясало собственное сердце. Слишком большое для его грудной клетки, и столь полное сожалений и любви.

«Я вернусь, Гумус», — поклялся он, гладя тонкую переносицу толщиной с две его руки. Его окатило благодарностью, как весенней липкой пыльцой, она забилась ему в глаза и в нос, но не мешала дышать, наоборот — расправила легкие. Старший брат верил более совершенному младшему и надеялся без следа зависти или ненависти: он так давно был одинок на этой горе, не жив и не мертв.

Альбедо вынырнул из чужого сознания плавно, спокойно: красно-фиолетовый ядовитый туман отхлынул от его сознания сам, ласковый и виноватый, впитался из опущенных рук и затуманенных глаз в замёрзшую землю. Его колени наконец подломились от напряжения, и гомункул кратко вздохнул, падая на того, кто помог Дурину обрести разум, пусть на несколько минут. Его фиолетовый плащ — подарок Рейндоттир — с шуршанием облегает его фигуру, ложась на снег неопрятными, мокрыми складками.

— Благодарю… Вас, — Крайдепринцу потребовалась долгая минута, прежде чем он смог наконец придти в себя достаточно, чтобы заговорить. Кто бы это ни был, он был обязан ему жизнью.

Он поднял глаза и голову, уже не пытаясь отодвинуться от холода, сочившегося из покрытой чем-то синим руки незнакомца, и на секунду замер, вглядываясь в столь знакомую ему форму зрачков напротив — такие же, как у матери, исчезновение которой по-прежнему наполняло его пустотой и смутным чувством потери. Но ведь Каэнри’ах была уничтожена — так рассказывала Голд с жестковатой, блуждающей усмешкой. Последняя появлялась на её губах каждый раз, когда Альбедо осмеливался спрашивать её о своей прокси-родине.

Гомункул перешёл на свой второй родной язык без усилий, наконец выпрямляясь, поправил воротник, не скрывая метки, поднялся на всё еще слабые, но способные держать его вес ноги:
— Благодарю Вас за то, что спасли меня и позволили мне пообщаться с драконом. Вы тоже алхимик или знакомый моей матери? Только сила Ирминсула могла бы сделать то, что сделали Вы, — Крайдепринц, спохватившись, проверил сумку, и, убедившись, что книга и письмо на месте, продолжил:
— Меня зовут Альбедо, я направляюсь в Мондштадт. Не могли бы Вы указать мне направление? Я шёл на север, пока сила Дурина не втянула меня сюда.

Он с любопытством огляделся, испытывая непреодолимое желание зарисовать то, что видел. Зловещая аура, которую буквально несколько минут назад излучало это место, рассеялась для него, теперь обволакивая его тихими, пульсирующе-красными лучами узнавания и легкой радости. Дурин больше не мог думать до следующего слияния или собственного возрождения, но он будет ещё долго переживать чужие эмоции, коснувшиеся его разума благодаря ветви Ирминсул. Деревья в этот сезон отрастят новые ветви, а животные принесут больше потомства, из которого выживет больше детёнышей.

Их дракон, их гора были умиротворены.

+1

5

Мысли в голове Дайнслейфа роятся, жужжат, как улей с множеством разъяренных вторжением пчел. Вторжение в его память, в его прошлое - это всегда неприятно, это может в какой-то момент начать его злить, потому что тогда воспоминания всплывают из глубин подсознания, подкидывая полуистлевшие образы светловолосой женщины, прекрасной, потрясающей женщины, которая не любит никого, кроме алхимии и себя самой. То, что Хранитель Ветви помнит особенно хорошо - это склад ее неудачный экспериментов, трупная яма уродцев, тех попыток, что пошли не так, как она задумывала. Во взгляде Рейндоттир Дайн помнит бесконечное отвращение к поломанным игрушкам в своем подвале, скелеты которых никогда не будут найдены, потому что Каэнри’ах больше нет. Развалины мира, уничтоженного рукой эгоистичной ученой, еще многие сотни лет будут преследовать мужчину в кошмарах, поэтому он спит реже, чем мог бы. Тело все равно не умрет.

Он ищет ее так давно, словно гонится за призраком, при этом силясь загнать воспоминания о Голд как можно глубже в себя, чтобы они не мешали и не туманили разум. Все, что Дайнслейф позволяет себе помнить об этой женщине - это ее преступления, ее хладнокровие, ее отсутствие эмпатии, ее бесконечное желание прогресса своих знаний и способностей, ее жестокость и ее равнодушие. Он помнит только плохое, потому что хорошего в ней практически не было и в сравнительном анализе это хорошее составляло бы 1 из 100 процентов. Рейн всегда умела исчезать, и смотреть на нее через призму ее эгоизма после падения империи стало поразительно просто, но сейчас она сама смотрела на Дайна глазами гомункула, хотя скорее это он смотрел - мимо, сквозь, в пустоту, но смотрел, так похожий на мать, что в какой-то момент становилось не по себе. Мужчина чувствует, как зудят у него пальцы, как хочется коснуться гомункула еще раз, чтобы убедиться, что все происходящее не сон, что у Рейндоттир получилось создать идеальную жизнь, которую она не захотела уничтожить, как все предыдущие попытки. Он хочет коснуться его, пропустить сквозь пальцы пшеничные волосы и приподнять лицо, направить пусть пустой, но присутствующий взгляд на свое лицо, но одергивает себя, потому что перед ним творение Голд, такое же опасное, как она сама. Смотреть на него практически невозможно. Минутная слабость, порожденная отголосками старых чувств, таких же древних, как сам Сумрачный клинок.

Хранитель Ветви не знал, что творится сейчас в сознании этого ребенка, но отдаленно ощущал, как что-то меняется. Мертвенная тишина вокруг, угнетающая, липкая и тяжелая, сгущающаяся в развороченной грудной клетке древнего ящера, вдруг отхлынула, как волна от берега, унося с собой все лишнее, подхваченное пенным гребнем. В сжатые напряжением легкие хлынул холодный кислород, расправляя ячеистые стенки и заставляя глубоко вдохнуть, от спазма в груди и острого укола боли резкого вдоха Дайну хочется нахмурится, но он лишь замирает, пережидая момент, а затем уже медленно выдыхает, отпуская согревшийся поток воздуха на волю. Второй вздох дается легче и дыхание постепенно выравнивается, потому что в прошедшие несколько минут Дайнслейф словно бы забывал дышать. Тишина  продолжает отступать назад, постепенно возвращались звуки и мужчина поднял голову на хлопок крыльев пролетевшей над его головой птицы, а потом на чистом инстинкте подставил руки, ловя на них гомункула. Даже сквозь его одежду он чувствовал тепло его небольшого тела и это было неожиданно приятным, пусть и кратковременным: у каэнрийца просто не было на это времени.

Руки мужчина не убирает, придерживая сына Рейндоттир, пока тот приходит в себя. На удивление Дайнслейф не чувствовал от мальчишки ничего опасного, по крайней мере сейчас и не считая его очевидной уже связи с другими творениями Голд, и если Дайн знает эту женщину так хорошо, как об этом думает, то за гомункулом нужно присматривать, пока очередное творение алхимии не стало причиной гибели еще одного народа.

Он кладет ладони его бока, чтобы держать было удобнее, слегка сжимает пальцы, давая ощущение поддержки, и опускает взгляд вниз, неожиданно встречаясь им с чужим, уже осознанным. Светлые глаза гомункула кольнули узнаванием снова, но в этот раз Дайнслейф был готов и не дернул ни мускулом на лице, чтобы хоть как-то себя выдать. Хранитель Ветви разжимает пальцы и выпускает Альбедо из рук легко и быстро, его не нужно просить, он итак чувствует, что гомункул готов подняться. Дайн смотрит на него сверху вниз, не отводя внимательного ровного взгляда, он смотрит цепко и внутренне настороженно, не сбрасывая со счетов чужое огромное ужасающее сознание, которое могло затаиться внутри маленького разума алхимика. Однако мысли живой горы отхлынули назад вместе с беззвучием и мертвостью окружающего мира, словно втянувшись обратно в ужасающее алое сердце в глуби реберной клетки дракона.

— Не стоит благодарности, — Дайнслейф отступает на полшага и приподнимает голову, быстро осматриваясь вокруг, но он не видит необычного, скорее обыденное: любопытную морду горностая, несколько птиц на ветке сосны, слышит их чириканье и как едва различимо поскрипывает снег под чьими-то лапами или ногами за пределами этой неестественной пульсирующей пешеры. Гора словно бы ожила, напиталась умиротворением и силой, насытившись на какое-то время. Тот, кто спит под толщей снега, ни жив и ни мертв, мог бы напугать Хранителя Ветви, он мог бы напугать кого угодно, но Дайн отодвигает это пробирающее до мурашек чувство, потому что все по порядку: Альбедо говорит на каэнрийском и это заставляет мужчину чуть приподнять брови, и это единственное, что выдает его легкое удивление - Рейн даже вложила в новую игрушку знание родного языка, знать бы с какой целью.

— Я не алхимик, но я знаком с твоей матерью, — коротко подтверждает Дайнслейф чужие слова и складывает руки на груди, снова смотря на гомункула прямо и беззастенчиво. Сходство с Голд давало алхимику определенную притягательность, но он был знаком каэнрийцу лишь внешне и он был совсем чужим для его души, помнящей другую Голд. В глазах Альбедо не читалось ее равнодушие и жестокость, пусть его взгляд и не давал читать его эмоции, как открытую книгу. Ветвь Ирминсула, сросшаяся с его плотью, корни которой стали его венами, тоже хранила молчание и больше не причиняла боли, а голубое свечение полос на руке медленно тускнело, становясь тихий, едва заметно пульсирующим. — Ты уже способен твердо стоять на ногах и идти? Путь до Города Свободы не близкий, но я могу проводить тебя до лагеря у подножья горы, там ты найдешь себе проводника.

Дайнслейф разворачивается, указывая пальцем в сторону невидимого лагеря. Он не зря предложил этот вариант, слишком желающий пройти мимо искаженного Ирминсула снова, проверить, не отозвалось ли дерево на драконий зов, звучавший на горе через алхимика. Мужчина коротко сжимает и разжимает проелятую руку в кулак, словно испытывает и ее тоже.

+2

6

Незнакомец держал Альбедо крепко, но ненавязчиво. Несмотря на то, что он был намного выше алхимика, он не пытался использовать свое физическое преимущество в каких-либо негативных целях, и гомункул был ему благодарен — особенно сейчас, в момент своей слабости. Он всё еще не чувствовал себя полностью восстановившимся после встречи с Дурином: пусть его сознание отступило, не завершив слияние, оно оставило после себя дорогу. Когда алхимик пытался осознать это, на ум приходила лишь аллегория с дверью с выломанным замком: его разум остался его собственным, однако дракон лишил его защиты от себя так же легко, как напитал гору своей жизнью.

Ужасающая сила. Не зря мать так гордилась им — это Дурин ему тоже сообщил, с неизмеримой теплотой и любовью.

Но сейчас рядом с двумя удавшимися алхимическими проектами была не Рейндоттир с расчётливым взглядом и холодными руками, но совершенный незнакомец, пришедший на помощь из своих побуждений. Его рука, пульсировавшая неестественно синими венами (забавно, конечно, слышать, что он считает что-то неестественным), была обжигающе холодной, в то время как вторая была едва заметной теплой под кожей перчаток, но Альбедо приветствовал это двойственное ощущение. Оно помогало ему понять и почувствовать, что он был жив и всё еще был самим собой.

Глаза незнакомца были пронзительно-голубыми — темнее, чем глаза гомункула и его мастера, но не менее красивыми. Его спаситель был красив и интересен сам по себе, и Альбедо чувствовал желание зарисовать его, которое соперничало по силе с тягой переложить на бумагу окружающую их силу жизни в её самом неукротимом и неостановимом проявлении. Просить каэнрийца позировать ему сейчас он не будет: у него достаточно хорошая память, чтобы запечатлеть его облик в момент спокойного одиночества. Что-то так же подсказывало ему, что они не встретятся ещё долгое время.

Его спаситель отступил, настороженно осматриваясь, когда гомункул поднялся сам: его взгляд, обращённый секунду назад к алхимику, был полон таких же скрытых сомнений и холодной решимости. Альбедо понимал его опасения и не собирался осуждать его за них. В конце концов, Ирминсул не выбрал бы в носители своей силы человека, который бы безалаберно относился к собственной безопасности и возможному равновесию элементального баланса. Слишком поспешное возрождение Дурина в нем вне сомнений повредило бы артерии жизни — уж в этом Альбедо не сомневался, как не сомневался и в том, что для Великого Древа это точно было бы неприемлемо.

— Вы очень скромны, однако то, что Вы сделали, стоит куда больше, чем простой благодарности, — Крайдепринц положил ладонь на грудь и еле заметно улыбнулся, однако всё его лицо будто осветилось, подтверждая искренность жеста. Он без страха встречал прямой взгляд мужчины своим, чувствуя его заинтересованность, но относил её к факту его знакомства с Голд. Это было, скорее всего, плохое поэтому Альбедо старался не быть угрожающим или сколь-нибудь подозрительным. Больше, чем сейчас, по крайней мере.

— Вы можете более не беспокоиться. Дракон умиротворён, и ещё долго не вынырнет из своего самосознания, — алхимик поднимает руку от груди к подбородку, рассматривая сердце Дурина за спиной незнакомца со странным выражением во взгляде: смесь восхищения и тоски. — Он просил передать Вам и его благодарность. Вы уберегли этого ребенка от ошибки, за которую он не простил бы себя.

Крайдепринц переводит взгляд снова на каэнрийца и кивает задумчиво, рассматривая его руку, но не задавая вопросов: он был уверен, что не получит ответов. Вместо этого он поправил свой плащ и развернулся в указанном мужчиной направлении, выбираясь из пещеры под блёкло-красное закатное небо, едва видимое за низкими, полными снега облаками, лениво ползущими по небу, подобно гигантским гусеницам.

— Спасибо за сопровождение. Как я могу к Вам обращаться? — Крайдепринц глубоко вздохнул, позволяя морозному воздуху наполнить легкие, и спокойно обернулся к мужчине, ожидая, готовый следовать за ним. Возможно, Дурин не так сильно сбил его с дороги, как он предполагал. Он, как любой ребёнок, в создании которого не участвовали боги, не верил в судьбу — отчего Гео Глаз Бога, неярко блеснувший на шее под плащом и меткой, казался особенно странно-ироничным. Знак признания его амбиций Селестией одновременно сочетался с образом гомункула и был вопиюще не к месту в глазах тех, кто знал его сущность.

Отредактировано Albedo (2022-07-26 22:18:12)

+2

7

Дайнслейф не беспокоится. Отступившая тишина и поднявшийся гомон жизни вокруг становились лишними свидетелями отсутствия веских причин для беспокойства — пока, но возможно в будущем это все могло измениться, поэтому как бы сейчас не чувствовал и не выглядел Хранитель Ветви, детище Рейндоттир вставал новым пунктом в бесконечном списке дел мужчины, примерно сразу после своей матери. Алхимики всегда играли важную роль в жизни подземной империи, созданные с помощью их искусства кристаллы давали энергию для механизмов ученых Каэнри’ах, давали свет, силу, жизнь и бесконечные возможности. Рейн по призванию и по всем фактам была талантливейшей из всех, кто изучал искусство Кхемии, но насколько была велика ее слава, настолько же было велико ее тщеславие, однажды погубившее все. Привычный мир рухнул и Дайн не исключал того, что мир надземный — весь Тейват, — тоже может пасть, если этот ребенок потеряет контроль.
Дайн дает себе слово присматривать за Альбедо.

Он выходит следом за алхимиком, поднимаясь на небольшой склон под тенью реберной клетки. Кости почти живого дракона поднимаются высоко даже над соснами, подпирая собой хмурое небо с редкими намеками огненного заказа где-то за пределами острых пиков и снежной пелены. Иногда Дайнслейфу кажется, что на этой горе попросту не существует солнечной погоды, только постоянные колючие метели или жгучий мороз, пробирающий обычных людей до костей — быть бы еще ему самому обычным человеком. Каэнриец останавливается в паре шагов от гомункула, смотрит ровным спокойным взглядом, ничем не выдавая своего истинного интереса и легкой настороженности: она всегда присутствовала в мужчине рядом с сомнительными людьми и существами, потому что до конца он никогда не был уверен в их сознательности и собственной безопасности.

— Меня зовут Дайнслейф, — наконец подает голос Хранитель Ветви и кивает коротко, едва склонив голову, простой жест чистой вежливости, не обязывающий ни к чему их обоих. Дайн рассматривает юношу перед собой внимательнее, теперь, когда света стало больше, отмечая для себя все больше мелких деталей, усиливающих сходство с Рейндоттир. Пшеничные волосы даже без прикосновения кажутся мягкими, голубые глаза чистые, глубокие и выразительные, даже не смотря на слегка отстраненный взгляд, что, в целом, совершенно не удивительно для искусственного создания. Зная Голд, Дайнслейф так или иначе не упускает из внимания вариант того, что Альбедо намеренно был создан…таким. Малоэмоциональный, сдержанный, вежливый и податливый искусству Кхемии — идеальной орудие в умелых руках, венец алхимического творения, конец истории скрытого кладбища Великой Грешницы. Каэнриец, наученный сотнями лет жизни, подмечает даже малейшие моменты и детали, что позволяет ему быстро составлять картину происходящего или человека. Он задерживается на Альбедо взглядом еще на пару мгновений, прежде чем пройти мимо него, спускаясь к тропе до опустевшего лагеря у реки. — Даже моя сила не сможет вечно держать разум дракона чистым, рано или поздно его снова поглотит яд и гнев, и тогда тебе лучше не находиться рядом с драконьим сердцем, иначе оно поглотит тебя без остатка. Таковы все творения твоей создательницы, Рейндоттир не способна создать просто жизнь, в ее созданиях всегда есть двойное дно и изъян. Рано или поздно он найдется и в тебе. Идем.

Под звук чужих шагов, раздающихся чуть чаще, чем его собственные, Дайнслейф спускается к реке, минуя серые островки пепла убитых монстров, уже почти исчезнувшие под снегом, покрытые белыми островками наметенного ветром с сугробов перламутра. Лагерь давно пуст: разбойники покинули его, когда сердце в груди Дурина стало биться чаще, а мутировавшая фауна Драконьего хребта стала куда менее радушной к присутствию людей. Костры давно остыли, палатки заметал снег, жухлая трава на длинных стеблях торчала там, где раньше были протоптаны параллельные тропинки к основной дороге вдоль берега реки, изредка у покосившихся основ для вертела можно заметить наспех брошенную посуду. Каэнриец осматривает все это лишь мельком, молча и равнодушно проходя мимо некогда обжитого места. Ему не горько и совершенно не жаль.

— Не уверен, был ли ты создан в ее родной стране, но скорее нет, чем да, иначе бы мы были знакомы, — Хранитель Ветви не смотрит на своего спутника, потому что потревоженные воспоминания шуршат в нем уже не осами, а колонией термитов, проедая бреши в защите души, силясь добраться до мягкого и нежного, наглухо закрытого в последние столетия сердца. Они хотят вытащить на свет то, что давно там гниет — жалкие воспоминания о лучшем. А памяти Дайнслейфа женщина с пшеничными длинными волосами улыбается, но ее взгляд остается цепким и неприятным. Она зовет его своим рыцарем, но в ее голосе никогда не чувствовалось нежности. Голд было тяжело любить, но так  или иначе он любил ее какое-то время, пока она не уничтожила все то, что построила своими руками ранее. — Слышал, что когда убегают, то сжигают за собой мосты? Твоя мать сожгла все буквально. Ее родная страна, моя родная страна погибла в огне и тысяч реве ее уродливых детей, убивающих и уничтожающих все на своем пути.

Он помолчит, останавливаясь напротив покосившегося мостка на середину небольшой заводи, провожая взглядом сонную рыбу под тонкой коркой льда, после чего поворачивается к Альбедо, смотря на него прямо, сверху вниз, глаза в глаза, не пытаясь ничего скрыть. Целью Хранителя Ветви не было запугать алхимика, но он хотел дать ему пищу для размышлений: юноша не казался глупым, попросту не мог таким быть, Рейн в противном случае давно бы убила его.

— Ты выглядишь так, словно она добилась наконец того, чего хотела, — Дайнслейф хмыкает, складывая на груди руки и слегка щурясь, совсем немного, лишь легкая тень пролегла у его переносицы. Он словно ждал, или изучал, или задумался над чем-то, продолжая смотреть в голубые глаза спутника. Альбедо не пугал его, разве что в долгой перспективе возможного уничтожения всего живого. — Я видел кладбище твоих братьев и сестер, просто сваленные в кучу тела, поломанные, недоразвитые, мутировавшие. Мертвые. Вот, чего заслуживают те, кто разочаровал Рейндоттир. Голд. Великую Грешницы. Твою создательницу и мать.

Каэнриец разворачивается и обводит рукой высившиеся за их спинам обледенелые ребра Дурина, влюбленного обманутого ребенка, погибшего по чужой вине.
Дайнслейфу все-таки хотелось, чтобы гомункул перед ним немного подумал о своей жизни.

+2

8

Дайнслейф возвышался над ним, молчаливый и стремящийся казаться невозмутимым, но Альбедо почти чувствовал мечущиеся внутри него эмоции и мысли. Его интерес к нему очевиден, и гомункул отвечает на интерес его неожиданного спутника своим, рассматривая его, подмечая искажение Бездны, которое чувствовал и видел ранее, во времена странствий с мастером, в своих братьях типа Алфисол и в сердце дракона сейчас. Рейндоттир говорила, что в её стране, являвшейся ему родиной лишь через неё, по принципу прокси, остались лишь те, на спасение которых не стоит тратить силы и бесценные ресурсы разума, и гомункул слепо следовал её словам — единственному в своей упорядоченной жизни, в чём ему было негласно запрещено сомневаться. Однако сейчас, видя Дайнслейфа, Альбедо впервые почувствовал, как режут его изнутри те самые скребущие когти, которые иногда скидывали для него Волки и Щенки.

Он поспешил за мужчиной, ничего не говоря, но внимательно — на удивление для себя, — слушая  его речи. Новоиспечённый Крайдепринц знал всё то, о чём говорил Дайнслейф, пусть и во вполне общих деталях, но, тем не менее, его не утомляло и не раздражала необходимость слушать его. В нем зарождался протест: да, он был не согласен с матерью в некоторых аспектах её прошлого и её исследований, но он не мог отнести всё к лично её злым намерениям. Не мог он также и позволить этому незнакомцу оскорблять своих братьев и память о погибших: она был сохранена в его памяти, и отнюдь не в тени розовых тонов.

Гомункул встретил взгляд прокажённого своим, нечеловеческим, на таким же уверенным. В его ярких глазах не было холода, окружавшего их: лишь некая задумчивость. Да, Альбедо был создан из материала своей матери, но он не был ею. Детям не обязательно разделять убеждения своих родителей. Многие считают, и Рейндоттир в том числе, что им не обязательно и понимать друг друга: для Голд он не был ребёнком или кем-то близким. Он был успешным проектом, который, однако, выбросили бы, если бы в нём обнаружился бы хоть один изъян. Гомункул не строил себе иллюзий по этому поводу, и это повлияло на его отношение к создательнице, сделав его чувства, и без того глубокие, противоречивыми и запутанными. Голд не была той, кто могла или хотела бы предоставить эмоциональную помощь своему творению. И сейчас Дайнслейф, со своими мрачными речами, также нисколько не помогал.

Когда мужчина наконец действительно замолчал, а не сделал паузу на то, чтобы собраться с мыслями, Альбедо сделал шаг вперёд, сжимая в руке под плащом записку матери. Он не отрывал взгляда от Дайнслейфа: брошенный в спешке лагерь, который они прошли, интересовал его мало. Люди вернутся завтра или послезавтра: они не бросают свои жилища навсегда, как некоторые животные — или грешники, двое из которых (и оба — по праву рождения) стояли друг напротив друга в обмене мрачными предсказаниями и защитой жизни. Они были почти противоположны друг другу — и это было до смешного банальной картиной.

— Дайнслейф, Вы настаиваете на том, чтобы я задумался о смерти — той, что окружала меня с момента создания и окружает до сих пор. Я могу принять Вашу точку зрения, и мне совсем неважно, сколь глубоко я понимаю её: я не знаю Вашего прошлого и, что главнее, Вашего сердца. Но я не буду делать её даже основой для собственных выводов, — Альбедо на секунду закрыл глаза, сам собираясь с мыслями. — Я был создан много позже уничтожения империи Каэнри’ах, и я догадывался о роли, которую сыграла в этом моя мать. Я знаю, что я не был первым, и я знаю, что меня тоже безжалостно бы бросили на растерзание моим братьям типа Алфисол, если бы я совершил хотя бы одну ошибку. Она стремилась к совершенству — но её совершенство включало в себя недостатки, потому что боги тоже создают «совершенство», без изъянов. Последнее, чего хотела наставница — уподобиться тем, кто навязывают свой идеал всем.

Альбедо оглянулся на гору, и небольшая улыбка вновь осветила его глаза и лицо в совершенно человеческом жесте. Он был очарован тем, что видел, и хотел бы приступить к его изучению прямо сейчас, но ещё было рано.

— Мать назвала меня Принцем Мела, Крайдепринцем. Я не идеален. Во мне много изъянов, но именно этим я отличаюсь от провалившихся прототипов проекта «Примордиальные люди», — он снова повернулся к Дайнслейфу, вновь серьёзный и неожиданно жёсткий. — У меня есть недостатки. Я неразвит социально, и порой я могу быть слаб волей, как Вы уже видели, я могу ошибаться, и моя физическая форма может быть ещё улучшена. Всё это делает меня более человечным, чем многие. И мне было позволено жить, как человеку, рядом с ней, — он не договаривает, внезапно отвлекаясь на плеснувшую за спиной Дайнслейфа рыбу. Ему не хотелось договаривать то, что крутилось на языке. — И, как человек, я не хочу думать о прошлом и смерти, пусть она и естественна. Достаточно. Я хочу думать о жизни и давать ей шанс. Я хочу привносить в мир новое, делать неизвестное доступным для всех — и, возможно, со временем, я смогу познать смысл этого мира. Как Вы понимаете, для этого нужно много времени — и мысли о том, что в какой-то момент я могу разочаровать свою мать, и она вернётся и бросит меня в тигель, его отнимают.

Гомункул протянет руку и проведёт ею по заражённой коже Дайнслейфа, затем разворачивая ею ладонью вверх. Лёгкий, тёплый свет расцвёл в его пальцах, не сдерживаемый ничем, кроме собственных сил алхимика, и легко узнаваемая белая ветвь легла в его руку, выбрасывая живые белые листья, легко гудящие от бегущей сквозь них силы.

— Момент рождения. Каждый заслуживает шанс испытать его, во всех смыслах, — неяркий свет отражался в глазах Альбедо, который рассматривал часть Ирминсула с нескрываемым любопытством. — И Вы тоже заслуживаете его, Дайнслейф. Я понимаю Ваше недоверие ко мне, — внезапная смена темы разговора никак не сказалась на выражении лица гомункула. — Но дайте мне шанс, прошу. Я не собираюсь уничтожать, и я не собираюсь более причинять мучения своим братьям и тем, кто пострадал от них. Я всего лишь хочу, чтобы и им дали шанс на жизнь, самостоятельную жизнь без влияния Бездны и нашей матери. И если Золото не выбрало их, их выберет Мел.

Альбедо убрал ветвь в сумку, снова отворачиваясь к горе, но все же Дайн смог увидеть горькую усмешку, на долю секунды искривившую его губы. Конечно, он выберет их. Он связан с ними, и ему нужен кто-то, кто сможет сдержать его, когда придёт время воплощения его собственного изъяна. «Всё бледнеет и меркнет перед совершенством Мела», — так втолковывала мать тихим Волкам и Щенкам Разрыва, и плечи Альбедо напрягались при каждом слове, которое капало с её уст, подобно яду отравляя его существо.

Дайн был прав. Но гомункул будет пытаться бороться, даже если это будет не более эффективно, чем трепыхание рыбы в вытянутой на берег сети.

Отредактировано Albedo (2022-08-13 14:19:06)

+1

9

Воспоминания о Рейндоттир даже спустя столетия иногда прокрадываются в его голову по ночам. В своих видениях, в своих кошмарах Дайнслейф идет по темному помещению лаборатории, окидывая взглядом резные колонны, искусственные светильники и высокий свод потолка, теряющийся где-то в темноте. Голд никогда не любила слишком яркий свет, разве что рядом со своим непосредственным рабочим местом, маячившим впереди золотом. Золота, в целом, было достаточно вокруг. Бурлил и переливался золотым перламутром будто живой ихор, золотые нити на белой коже сплетались в причудливые геометрические символы и узоры, всегда неизменно соединяясь в вытянутый ромб. Рейн, невысокая женщина с пшеничными волосами, задумчиво стоящая напротив каменного стола и рассматривающая очередную свою неудачную попытку, даже не оборачивается сразу на приближающиеся шаги. Она медлит, прежде чем незаметным рычагом у стола опрокинуть его содержимое в бездну под полом, откуда всего мгновение слышится рев и рычание каменных волков, раздирающих безжизненную добычу. Проем в полу закрывается, Рейндоттир разворачивается к гостю:

— Сэр рыцарь.

Дайнслейф выныривает из воспоминаний с коротким вздохом, фокусирует взгляд на алхимике перед собой. Он невольно так или иначе думает о белых телах, о свалке в бездне, о волках и тонкой полуулыбке Рейндоттир, женщине, которой плевать на всех, кроме прогресса и себя самой. О воплощенном идеале ученого, беспристрастном и жестоком. Ее руки всегда были холодными, не смотря ни на что.

Альбедо стоит напротив него. Невысокий, с пронзительно-голубыми глазами, его слегка волнистые пшеничные волосы подхватывает прохладный ветер, вьющийся вокруг них двоих, стоящий на открытой местности у залива реки и пустого лагеря разбойников. Альбедо пугающе похож на свою мать, но когда он открывает рот, когда слова срываются с его языка, когда он наполняются такой жаждой жизни, которую Хранитель Ветви попросту не мог от него ожидать, только тогда различия становятся настолько четкими, словно кто-то невидимый за экраном включил инверсию. Альбедо похож и не похож на свою мать, и это, если признаться честно, до ужаса пугает Дайнслейфа, потому что теперь в одном человеке — назвать его гомункулом не поворачивался теперь язык, — соединились две крайности, одна из которых способна уничтожить все живое, а вторая способна наполнить жизнь смыслом, создавать эту самую жизнь во всем ее великолепии и несовершенном идеале. Это пугает, это попросту не может не пугать, но все, что делает мужчина — это чуть приподнимает бровь, слушая своего спутника, давая ему возможность сказать и показать все, что он хочет сейчас.

Его маленькая ладонь, коснувшаяся проклятой руки, проклятой и спасенной добровольно отданной ветвью Ирминсула, заставляет каэнрийца напрячься, но затем Дайнслейф отпускает это напряжение, когда ладонь просто гладит, соскальзывает по гладкое черноте и голубым прожилкам-венам, соскальзывает и исчезает, оставляя на больной коже воспоминание о прикосновении и едва различимом телом тепле другого человека: Дайнслейф давно забыл какого это — чувствовать чужое тепло. Альбедо говорит, а на его ладони распускает листья белая ветвь, совершенно живая, сильная, здоровая ветвь Ирминсула, и произошедшее заставляет Дайна удивиться, коротко вздыхая, опустить руки и податься чуть вперед, но вовремя остановиться, так и застыв в полушаге от алхимика. Теперь Хранителю хотелось верить, что этот ребенок не превратиться в подобие матери и возможно тогда Дайнслейф сможет до конца ему доверять, а до тех пор…

— Я увидел достаточно, чтобы сделать выводы, Альбедо, — наконец до него доходить очередь говорить и он говорит. Слова идут словно изнутри и от самого сердца, потому что когда вокруг тебя разворачивается кромешный ад, так или иначе хочется верить в хотя бы маленькое, но чудо, хочется дать себе хотя бы маленькую, но надежду на хороший исход всего происходящего вокруг. Дайнслейф хочет верить, что гомункул сможет противостоять заложенным в него генам матери, хочет верить, что жизнь, которую он создаст, будет достойна того, чтобы в нее тоже поверить, хочется верить, что Альбедо его не разочарует. — Я позволю тебе дать им шанс, дам тебе и им шанс на жизнь, и если все будет хорошо…все будет хорошо. Однако сейчас, каким бы чудом не было то, что ты сделал и то, что ты говоришь, я не могу оставить все просто так: я буду наблюдать за тобой, и я остановлю тебя, если твои эксперименты заставят меня засомневаться в твоих намерениях. Я не могу допустить еще одной катастрофы, даже если этот мир — не мой и его защищают боги Селестии.

Он произносит это слово с откровенным презрением и сквозящей ненавистью, но затем расправляет плечи, приподнимает голову и медленно выдыхает, приводя мысли в порядок. Ненависть богам никогда не исчезнет из него, от нее не избавиться по щелчку пальцев после пятиста лет в Бездне. Дайнслейф сжимает кулак и отступает от алхимика, после чего разворачивается к руслу реки и движется вдоль него.

— Идем, путь не самый близкий, но и не самый далекий. Нужно обойти подножье горы и переправиться через реку, но под мостом есть мелководное место, — коротко поясняет каэнриец, спускаясь от снежного полога к жухлой траве на границе с влажной прибрежной почвой, вдоль которой Хранитель Ветви и идет, не торопясь, но и не медлят специально. Его задача сейчас — довести Альбедо до лагеря и проверить, чтобы тот нашел толкового проводника и добрался до нужного места. Мондштадту пригодиться его сила, лишь бы она продолжала служить во благо. — Если ты голоден, то можешь обратиться к повару из лагеря, он неплохо готовит согревающий суп из томатов. Он берет достаточно дешево.

По мере движения пейзаж начинает меняться: на место льда и снега все чаще приходят островки с травой, уже начавшей пробиваться сквозь промозглый слой прошлогодних растений. По ту сторону реки и вовсе начинается зелень, становясь сочнее и ярче, чем дальше уходит от Драконьего Хребта взгляд случайного путника. Дайнслейф мельком видит блуждающего между деревьев рыцаря Ордо Фавониус, но отворачивается и продолжает путь. Становится теплее, но редкие порывы холодного ветра так или иначе заставляют чуть ежится и сместиться ближе к воде, рядом с которой стабильно прохладно, но воздух куда более прогрет, будто сама гора создает вокруг себя на определенном расстоянии зону исключительного мороза, иначе просто невозможно объяснить такой контраст состояний двух параллельных берегов реки.

Отредактировано Dainsleif (2022-08-13 04:40:23)

+1

10

Было ли неожиданным то, что Альбедо — созданный, не рождённый, — так цеплялся за жизнь собственную и жизнь других? Возможно, то, что он ценил жизнь в такой степени, было логичным с точки зрения метода его создания: трудно не рассматривать эту искру, что горит в нём, на его шее, заставляя ползти по венам горячий и вязкий ихор, и ту, что заставляет весело биться сердца рождённых, гоняя кровь, как истинное чудо. В конце концов, внутренне гомункул так отличался от других, естественных живых существ, но внешне всё, что выдавало его принадлежность к грешникам, было небольшое пятно, оставшееся от вливания в него жизненной энергии. Этот контраст, этот шанс жить и быть собой вне зависимости от того, откуда произошло его существование и воля к нему — снаружи или изнутри — и было тем, что очаровывало гомункула, заставляя его исследовать жизнь с уважением и восхищением.

В этом он тоже был не похож на мать, безжалостно препарировавшую реальностью и существ в ней логикой и холодной, холоднее льда, заносчивостью. Пусть Альбедо, как всякий ребёнок, жаждал её одобрения и похвалы, он часто не получал ни того, ни другого. Когда же Рейндоттир всё же выражала своё удовлетворение его прогрессом, её руки, которые она неловко и хищно клала на его волосы, сжимая пепельно-светлые пряди, напоминали ему отрубленные лапы хищной птицы, заставляя его внутренне напрягаться. Он каждую секунду ожидал, что она разочаруется в нём — и одновременно его тянуло к ней и этим собственническим прикосновениям мертвого сердца, как будто что-то в нём всячески стремилось найти в ней хоть что-то приятное для себя. Он истолковывал порой даже малейшие из жестов создательницы ради этой цели — только чтобы тихо разочароваться вновь.

Чувства Альбедо к его матери, и даже его схожесть с ней были неоспоримы. Его разногласия с ней — тоже. И, вполне очевидно, Дайнслейф тоже осознал это, судя по его реакциям и искреннему удивлению, вызванными действиями и словами гомункула. Этот воин, явно прошедший через множество изнуряющих испытаний в своей несомненно долгой жизни, решил дать ему шанс и даже обеспечил надзором — и Альбедо не смог сдержать улыбки. Сам того не зная, мужчина дал ему в разы больше, чем понимал. Теперь у Крайдепринца будет хотя бы подобие подстраховочной сетки, пока он ищет другой механизм сдерживания.

— Благодарю тебя, Дайнслейф, — Альбедо повернулся снова к рыцарю, прижав ладонь к груди в жесте благодарности. Незаметно для себя он перешёл на «ты» с ним. — Я постараюсь не разочаровать тебя и себя.

Эти простые слова внезапно причинили гомункулу глухую боль, будто старые шрамы, которые вдруг начали болеть просто так, или фантомные пальцы отрубленной конечности, зарывшиеся во швы. Он действительно будет стараться — так, чтобы снова не остаться совсем одному, с его первой новорождённой из пыли веткой, и удаляющейся наставницей с унизительным комментарием.

Комментарий про богов Крайдепринц оставил без ответа: он не знал, что ответить на эти пронизанные ненавистью и презрением слова. В глазах богов само его существование, возможное без их одобрения, было кощунством и грехом, но сам гомункул относился к богам абсолютно безразлично. Всё, чего ему хотелось, — это разгадать принципы их власти и работы их механизмов: он бы дорого отдал за то, чтобы узнать, как именно Селестия держится в воздухе, и как они могут создать иллюзию целого неба — об этом он узнал от наставницы в ходе изучения древних текстов, которые она или знала наизусть, или показывала ему в подземельях, сквозь которые они проходили, путешествуя вдоль лей-линий и ветвей Ирминсула.

Они шли быстро, в на удивление спокойном молчании: они оба не были разговорчивыми, и, если бы обстановка была чуть другой, Альбедо бы даже посмел назвать атмосферу уютной — даже несмотря на то, что звуки живой природы только-только начали вновь набирать свою силу после произошедшего на горе, наконец поднимаясь до уровня того, что городские жители звали «тишиной». Это, тем не менее, было хорошим знаком, и гомункулу настолько не хотелось нарушать хрупкое молчаливое взаимопонимание между ним и Дайнслейфом на фоне возвратившейся к нормальному природы, что был рад, когда тот прошел мимо облачённого в доспехи человека на том берегу реки, не останавливаясь.

Лишь когда они достигли полуразрушенного моста, Альбедо наконец заговорил, придержав Дайнслейфа за полу плаща:
— Нет нужды спускаться и переходить вброд: при такой температуре это нежелательно. Более того, я несу книги.

Он сделал шаг к краю моста, и под его ногой расцвёл Цветок Солнца — Гео-конструкция, что подтверждалось загоревшимся Глазом на вороте плаща. Альбедо, не останавливаясь, шагнул вперёд, в пустоту — но тут же из Цветка взвилась и расцвела Изотома, площадка. И ещё одна, и ещё — до тех пор, пока части моста не оказались надёжно связаны с берегом, мерцая золотом в темноте, настолько же надёжные, насколько хрупкие на вид.

Альбедо оглянулся с небольшой самодовольной улыбкой. Да, он мог сделать это раньше, в любой момент. Но ему хотелось осмотреть подножье горы в сопровождении того, кто умел драться лучше, чем он, чтобы потом повторить маршрут самому, если возникнет потребность. К тому же, делать полноценный мост через реку было сложнее, чем соединять части уже существующего.

Лагерь уже был виден с того места, где они стояли, и там до сих пор наблюдалась некоторая активность, несмотря на поздний час. Невысокий алхимик развернулся к Дайнслейфу, поднимая голову, смотря ему в глаза.
— Полагаю по твоим предыдущим словам, что ты не пойдёшь со мной дальше. Благодарю тебя за твою помощь, Дайнслейф. Я надеюсь, что когда мы встретимся в следующий раз, ты не будешь разочарован в том, что дал мне шанс.

Альбедо склонил голову в вежливом жесте уважения и прощания, и направился в лагерь, натянув капюшон и почти растворяясь в стремительно густеющих сумерках: на землю начал медленно опускаться большими хлопьями снег.

+1

11

Путь по меркам каэнрийца был недолгим. Шли быстро, шли практически слаженно, едва ли взглянув друг на друга. Мысли Дайнслейфа были заняты своими мыслями, мысли алхимика — наверняка совершенно иными, о которых мужчина не брался рассуждать и как-либо их придумывать. Чужая душа — потемки, как говорится среди простых людей. Пейзаж меняется, глинистый берег реки у подножья горы сменяется каменной крошкой и небольшими валунами, пространство между и под которыми облюбовали мелкие звери и насекомые. Дайн изредка осматривается с легким налетом интереса, все вокруг кажется ему…таким нормальным. Так или иначе после своего выхода из Бездны он невольно сравнивает привычный мир и мир Тейвата, будто две разные реальности столкнулись, сошлись на мгновение, чтобы выплюнуть друг в друга горстку несчастных потерянных людей, а затем разошлись вновь. Пусть Хранитель Ветви и знал, что их мир един, только уровни разные, это не мешало его легкому полету мысли, порой уж слишком романтичной.

Мост перед ними — разрушенный, просевший к центру, роняющий отдельные кирпичики в мелкую реку внизу, бегущую сквозь нагромождения обрушився его частей тонкими ручейками. Дайнслейф подходит ближе, чтобы осмотреть конструкцию, к которой ранее не приближался, предпочитая обходить прохожее место стороной, находя другие способы добраться до зараженного Ирминсула, добраться до зараженной горы, чтобы исполнить свой долг и свои планы. Сейчас Хребет молчит, молчит в пении птиц и шорохах в жухлой траве, затерянной в снежном покрывале, молчит, но при этом каэнриец отчетливо различает в этой тишине спокойное ровное дыхание сердца, что питает гору силой и жизнью из собственного запаса. Эта гора проклята, но по чистой случайности это проклятие сделало ее прекрасной.

Дайнслейф кивает невысокому алхимику и отступает назад, со спокойным интересом наблюдая за тем, как под ногами гомункула расцветают цветы, создавая практически новый мост над рекой, заменяя собой разрушенную часть постройки. В бело-золотом сиянии Альбедо выглядит потрясающе, еще больше похожий на свою создательницу, чем Дайну бы того хотелось. Клинок поджимает губы и молча сдвигается с места, следуя за своим спутником и переходя на другую сторону. Постройка под его ногами едва заметно вибрирует, отзываясь типично для гео-конструкции на взаимодействия с аналогичными другими.

Они переправились, оба, а после остановились. Мужчина на два шага позади, гомункул — на два шага впереди него. Дайнслейф смотрит в его спину пару мгновений до того, как Альбедо поворачивается лицом: даже его самодовольная улыбка выглядит так, как улыбалась она в моменты своего триумфа. Всегда. Бывший рыцарь качает головой, отгоняя воспоминания, он смотрит на Альбедо снова уже спокойным ровным взглядом, кивает ему и не приближается.

— Ты прав, я не последую за тобой в этот раз. До лагеря ты дойдешь быстрее один, чем со мной, до города тебя могут довезти на телеге, на которой возят в лагерь провизию и одежду для искателей приключений и исследователей. Здесь наши пути расходятся, Альбедо, — Дайн делает паузу, когда алхимик отворачивается и накидывает на голову капюшон. Мужчина молчит, смотря на удаляющуюся маленькую фигуру, после чего отворачивается и спускается с моста, так же уходя своей дорогой.

— Будем верить, что эта встреча нас действительно не разочарует, Совершенство.

+1


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » zero