как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ФАНДОМНОЕ » borderline


borderline

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

borderline

принц & рыцарь
https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/179/899842.jpg



сгинь, погаси свечу, (свет для меня опасен),
дай же мне захлебнуться в чувстве своей вины.

+4

2

Искателей Сокровищ многие считали бесполезными, не воспринимали как угрозу и далее по списку; однако зря. В большинстве своём любое сообщество или организация состояла преимущественно из мусора, однако этот мусор всегда имел верхушку, цели и, так или иначе, настойчивость, что приносила результаты независимо от общественного мнения. Какими бы Искатели не являлись, на плаву они оставались не первый год, а внесение их в список потенциально деструктивных структур, за причастность к которым положен арест - неспроста. Если обращаться ко мнению Кэйи, то эта обширная шайка была полезнее многих других, а что главное - чисто из глупости и алчности - снабжала неимоверным количеством информации и секретов, зачастую даже того не зная. А ещё с ними Кэйя умел... разговаривать; всеми доступными - и любимыми - ему методами, потому иметь с ними дело - это честное слово одно сплошное удовольствие.

Знание того, за кем именно следить - это особый и редкий талант, которым ККК обладал. Он включал в себя множество под-талантов и навыков, и они, о, не должны быть недооценены. Самое важное и сильное исходило не от богов вовсе, в то время как навалять можно и без их силы тоже; сила - любая - это всегда лишь приятное дополнение, методы и аргумент, однако не абсолют. Когда речь о человеческом факторе и глупости, практически любую силу можно обернуть против неё же самой. И это же казалось того, что кто-то считал своим преимуществом; к примеру, умение прятать. Предсказуемо и тщетно, в данном случае. Потому что следил не кто-то, а Кэйя, знавший толк в сокрытии, лжи и тайнах так, как сама Селестия местами не хотела бы. Так получилось, он не виноват, правда.

Фатуи, Орден, кто-то ещё - намечалось, как вы помните, нечто. Нет, не так: НЕЧТО. Кэйя был в курсе, и даже хитрыми трудами отсеял часть предположений, сформулировав в голове достаточно четкую картину. Достаточно четкую, чтобы предположить: лучше бы ей не воплотиться, иначе масштабное несчастье, что успокоить на раз-два, и даже на три-четыре, не получится. Поддерживать мир в регионе, создавая иллюзию ничего_не_происходит_всё_застыло_и_рутина - труд неблагодарный и на деле почти неподъемный. Они все над этим пыхтели как и когда могли, зачастую игнорируя собственную жизнь и возможности (как, к примеру, Джинн, за что Олберич не осуждал и понимал), а капитан отставать не смел, не мог, не должен был. По слишком длинному перечню личных, идеологических, долговых и объективных причин. Просто знайте: мусор оставляет за собой след, что рано или поздно приведёт к горе или источнику, а то приведёт куда-то ещё. Спасибо, Искатели. Благодаря таким моментам капитан и закрывал лаза на их деятельность чаще положенного; польза перевешивала вред, а с вредительством и остальные справятся. Рыцари, обладали Глаз, Дилюк - решать проблемы большие и маленькие дотасточно эффективно имелось кому.

Слежка, приведшая к слежке, а та, в свою очередь, к ещё одной слежке. Умение слушать, быть незаметным, правильно социализироваться и присутствовать, снова слышать, разговаривая, и вот он здесь: место чёртовое. Воистину. Кэйе не нужно большое количество аргументов для этого, потому что главный и самый показательный уже имелся: как же ему здесь было хреново.

О том, что будет хреново, Кэйя догадался ещё в тот момент, когда в изученной до "ходить с закрытыми глазами" области обнаружилось большое скопление бывших сограждан. Обычно их тут меньше, капитан в курсе основных лагерей и позиций, ничего особенно в сравнении с другими местами. Но не в этот раз. Их сюда словно что-то тянуло, притягивало, манило; и путало одновременно: ни у одного из монстров ни словом, ни силой узнать ничего не удалось. Они все были не в курсе и просто... тянулись, как это было всегда. Тщетное, печальное, едкое существование, что сейчас имело какие-то отличные от типичных причины. И шепот в собственной голове, что всегда шёл задним фоном, уже едва ли замечаемым, стал навязчивее - значит, будет хреново. А если хреново будет даже Кэйе, то дела в потенциале действительно настоящая дрянь.

У него не имелось цели зачистить здесь всё. Если честно, в среднесрочной перспективе оно даже вредно, исключительно подозрительно и так далее, потому, пользуясь льдом и бывшими согражданами, добрался до конечной (предположительно) точки с минимальными потерями и минимальным привлечением внимания. Возможно, кто-то из них ещё пригодится. Олберич не в курсе плана, не в курсе круга просчитанных, по ути вообще не в курсе ни о чём, потому глупо решать всё простым высоком. У него, если уж на то пошло, к бывшим согражданам претензий не имелось, пока они не намеревались (чужой волей или собственной деградацией) навредить этому миру таким образом, что ответить тому окажется проблематично или не под силу вовсе. Возможно, один из тех случаев прямо перед ним... висел. Буквально.

"Какого... Они совсем ум потеряли, это... Блядскую бутылку мне в пятую точку, что за... Как да такого вообще... Чего?"

Шёпот в голове не повторяющийся и навязчивый, а перестал быть шёпотом вовсе, обернувшись в гром внутри головы, что перекрывал и мысли, и фокус, и даже местами здравый смысл: в голове тяжело, тяжело в груди, тяжело на кончиках пальцев. Они готовы ни то взорваться, ни то порвать пространство, ни то собственную глотку. Эта штука... Чертовщина. Подобным питались черти, и видят все, в кого люди там верили: создала э т о не мать-природа. Идиоты, ничего не знающие чудовища, что даже не предполагали, с чем... к чему... Чёрт, как же гудела голова, как же невыносимо хотелось наружу.

Без понятия, что здесь произошло прежде, кто и что успел натворить под сим произведением искусства, однако Кэйе отчего-то не весело, не смешно и даже не любопытно; оно должно быть уничтожена - факт. Подобные технологии, совмещенные с силами богов - интересное явление, непременно достойное должного внимания, однако оно слишком очевидно не приоритет. Изучить остатки, задаться вопросами, проследить да выждать, кто-зачем-как-скоро сюда прибудет, чтобы проверить неполадку - это после. Сейчас же капитан ощущал, как эта штука работала. Вероятно, не в полную помощь, однако нее непременно имелась цель, и времени ждать, чтобы узнать все результаты - не было. Слишком опасно. Он видел достаточно технологий и игрушек в детстве, достаточно искажений и последствий после, достаточно игр с Бездной и памятью прошлого, чтобы кое-что понимать. Вот только сказать проще, чем сделать: с собственной головой и сутью творилась чертовщина тоже, хотя вообще-то Кэйя убеждён, что прежде был всегда в состоянии обращаться с теми дарами-проклятиями, что наградила его соседственная природа. Тем не менее, придётся.

Достать льдом так высоко - очень непросто. Фокусировка, время, ресурс, обнаженный тыл: если полезет туда, станет потенциально уязвимым, ибо черти только и знали, кто, когда и откуда мог появиться. Однако выбора не имелось: статую нужно скинуть на землю, а дальше будет импровизация и практика с тем, что последует после. Эта сфера - кусок поганого дерьма и непременно что-то вызовет; Олберич справится, уверен, впрочем. Прорва внутри жаждала напитаться и проглотить так много, как сможет, и если капитан не справится, даст ему-себе это сделать. Хуже не станет. Или, по крайней мере, блажен всяк, кто веровал.

Времени на размышления и просчёты не имелось. Может быть, вообще - чистый рандом, тыканье пальцем в небо.

Посредством манипуляций со льдом и стенами, удалось выстроить себе подобие подъема, дабы до  крепления цепей было не так далеко. Всё сразу разом не получится, слишком большая площадь, высота, необходимость смотреть двумя (одним) глазом за всем, что по всем сторонам кругом, но... Это всё равно импровизация, не так ли? Не имело смысла притягивать к этому магов, потому что и с ними в этот раз что-то не так. Они слушали, но были какими-то... растерянными. Знал бы Кэйя, как скоро словит себя на этой мысли вновь.

Оказавшись выше-ближе, удалось пустить по стене лед, дабы тот частично проморозил несколько целей от основания (большего и не надо). Пустить туда вальс, закинуть меч, не навернуться самому, потому что концентрация грозится сдаться из-за войны в собственной голове - и несколько целей удалось оборвать, отчего статуя вполовину накренилась и повисла, начав едва пошатываться.

"Неплохое начало. Повторить бы," - до боли надавив на глаз сквозь повязку (стоически игнорируя, что происходило с глазом и кожей), закусывая губу от раздражения и того, что переполняло. Слишком приятно, чтобы позволить обнажиться. Ему нужно понимать и рационализировать, ничего другого - нельзя. Видимо потому, что так близок к этой штуке.

Планировал было съехать вниз или попытаться посредством льда перебраться на иную сторону, дабы повторить и с другими цепями, но... "Глаза на затылке" - то, чего определенно не хватало. Плевать, что было бы некрасиво: в ненужные моменты всегда можно прикрыть лишние глаза волосами. Сейчас этот затылок пригодился бы очень. Потому что вместо запланированного Кэйе пришлось скатиться - едва ли не кубарем - с высоты, и если бы не собственный лед, то that would be the end of him. Что-то прилетело, явно среагировав на вмешательство. Источник - не техника и не самая Статуя.

Пользуясь тем, что в принципе выжил (спасибо!) и очень быстрый, Кэйя поспешил подняться и не терять направление, откуда, кажется, прилетело, из вида.
Открытие оказалось... приятным. Перспективным, скажем.
По крайней мере, он не ошибся.

А фигура оказалась ближе к земле, качаясь вместе с оставляемыми тёмными разводами, что теперь давили и чувствовались куда более ощутимо.

"Кто же тебя смотреть оставил..." - процедил сквозь зубы про себя, щуря глаза и сохраняя фокус.

Чтецов прежде встречал и даже наблюдал трансформацию от-до, хотя вне самой Бездны они были гостями редкими; скорее даже не так: исключительно редкими, а потому всегда являвшими собой предвестников какой-то чертовщины и очень больших проблем с потенциальными массово-плачевными последствиями. Там всегда были задействованы Орден и кто-то-ещё, всегда имелись задачи, странные ощущения причастности-давления-страха и одинаковые, словно бы заученные трактаты. Сквозь растерянность, которую Кэйя увидел и в этот раз.

С Чтецом говориться не вышло; сегодня с этим правда какие-то дикие проблемы. Пришлось драться, что было нежелательным исходом. Но, по крайней мере, ор в голове оказался хоть немного удовлетворен, имея возможность выплеснуть накопленное на "своих же". Это не важно. Капитану до сих пор нужна информация; хоть какая-то; в идеале - прямо сейчас. От этого Чтеца. Пока не появились другие или пока не стало этого, ибо жизнь никому из свидетелей капитан сохранять не намеревался в любом случае.

[...]

- Полагаю, это последний раз, когда я повторяю вопрос, - усевшись на замороженной фигуре с чёрным дымком, подобным той, что исходила от статуи, Кэйя провёл длинными и слишком очевидно острыми ногтями по чужой голове, уткнув в проём-щель шлема (на деле, трансформация делала их людьми куда меньше, чем могло показаться; сама природа менялась в принципах своей работы, заменяя и объединяя то, что прежде было раздельным). - Что это должно было спровоцировать?

- Эт... Ваше В... Не могу. Приказ... - в который раз Чтец повторял одно и тоже. В который раз - а сегодня особенно ощутимо - Кэйя ощущал замешательство существа. Он наблюдал подобное с робо-технологиями, когда был ребёнком: иногда заложенная программа путалась в задачах и, не зная, какую выбрать, зависала, давала свои, делала не то, что ей поручено и что заложено; тогда подобное отправляли на переработку. Вот только то были изобретения, а это - анти-живое, но ещё не покойное существо, имевшее элементы сохранившейся памяти и сознания. Ограниченного и программного, но куда более продвинутого, чем у "сограждан статусом пониже".

"Он словно бы не знает, чьим поручениям следовать, чьи слова громче, чьи... Кто может стоять ещё выше?" - точно не Солнце Империи, точно не... Кэйя без понятия, если четно. Но ему досадно. Потому что ни-че-го. Раздражение подкатило с новой силой, окутанное тьмой и чем-то слепым, пульсирующим в висках. Он ненавидел наступать на эти завивания, они словно бы задевали что-то неприятное внутри него самого и... что делать? Для чего? К чему? Хождение по кругу. Омут поднимался и мутился, а это опасно близко приводило к потере контроля. Ладно над собой, но хуже - над ситуацией и, самое ужасное, над большой картиной.

- Ты ведь, должно быть, принадлежал к палате Лордов... А, всё равно не помнишь, полагаю, - процедил сквозь зубы с досадой, раздражением и чем-то ещё. Так злило, что почти весело. Но всяко лучше, чем не ощущать совсем ничего, не так ли? Что же, они хотя бы понимали язык, и не нужно было объяснять жестами. - Досадно.

Значит, настал момент порешать с ним. А потом... а что потом?
Кэйя без понятия.
Пытаться добить Статую, или просто ждать... чего-то.
Если даже Чтецы задействованы, то непременно выползет кто-то покрупнее и... Ну конечно, как же, в одиночку справится, ага. И всё поймёт, и всё получится, и-и-и-и.
Что делать?
Не останавливаться. И, если потребуется, ждать.

Но сначала добить Чтеца; из лучших, рациональных и эгоистичных побуждений. И потому что самую малость (нет) приятно.

Плевать на голоса, на онемение, на то, что творилось под повязкой и на лице, как и на ощущения в руке. Кэйя не очень понимал и, кажется, что-то уже было вне его контроля. Даже чужая голова с собственной рукой перед глазами то и дело ехала-мерцала-отъезжала, словно фатально пьян. Надо дышать.
Ужасное ощущение. Привет.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-07-12 03:31:36)

+2

3

Во сне он все еще бродит по мощеным улочкам, освещенным ярким искусственным солнцем, касается пальцами перил моста над обрывом, смотрит, как по его дну узкой белой лентой вьется подземная река. Бурный поток размывает границы берегов, сметает мелкие камни, грохочет, но этот грохот далек и его почти не слышно за разговорами людей на улице, также пришедшими полюбоваться своим миром. Его узнают прохожие, улыбки жителей Каэнри’ах мелькают перед глазами Хранителя Ветви и в какой-то момент смазываются в одно сплошное полотно цветных пятен, растущее, угрожающе нависающее над ним. Тень от него закрывает собой солнце. Грань сна размывается, как берег во время разлива, улыбки превращаются в оскалы голодных пастей чудовищ, а сквозь резко приблизившийся оглушающий грохот реки пробиваются выворачивающие внутренности наизнанку вопли людей, сотен и тысяч людей, и ему самому уже не хочется улыбаться — хочется точно так же закричать, разорвать криком на части рисующуюся перед глазами трагедию, окрасить красно-оранжевое в сине-черное, погрузить привычный мир в спокойствие и безопасность, в сумрак подземелья под белым искусственным светом, подобным мерцанию ветвей великого Ирминсула.

Во сне Дайнслейф сражается с чудовищами и призраками, во сне его сумеречный клинок покрыт кровью, ею же залиты его глаза, ею же залиты улицы его родного города, она же жжет его кожу словно кислота, разъедая, казалось бы, плоть и обнажая нервы.
Во сне он сжимает клинок и забывает про боль, во сне он спасает свой народ, во сне он подхватывает на руки смуглого мальчишку и командует своим людям защищать мирных жителей до самого конца.
Во сне Хранитель Ветви Каэнри’ах убегает, оставляя позади себя руины.
Во сне он…

Ему часто это снится — гибель мира, который он поклялся защищать, снятся последние мгновения великой империи, неугодной богам, слишком независимой, слишком возгордившейся своим прогрессом, слишком уязвимой, как оказалось, для вмешательства извне. До дрожи любимой им страны без бога. Его дома, его единственного настоящего дома. Но дом теперь является развалинами в огне, является ночными кошмарами, грохотом реки и грохотом осыпающихся зданий, когда самый центр начало затягивать в черно-звездную воронку портала в Бездну. Крики стихли, как только Бездна захлопнула над их головами голодную пасть, отрезая от внешнего мира, оставляя поглощенный кусок великой империи человечества в неприятной темноте и тишине, которую, казалось бы, можно резать ножом.

Дайнслейф часто видит именно ту часть своей истории, где он остается один, когда Черное Солнце, брошенный им, удерживает в руках сына.
Дайнслейф думает, что мог бы сделать больше.
Должен был сделать больше.

Зараженная рука пульсирует болью в месте шрама, когда он открывает глаза и выныривает из снов-воспоминаний, сжимает зубы, сжимает пальцами запястье и проклятую руку — в кулак. Шум воды переносится из его кошмарного сна в реальность, маня к реке неподалеку прохладой и обещанием освобождения от боли. Он опускается на колени и наклоняется, погружая испещренную сияющими венами руку в струящийся поток чистейшей воды, спазм сковывает мышцы и мужчина хмурится. Кажется, будто плоть пульсирует под водой, но Дайнслейф знает, что это просто иллюзия, созданная его заскучавшим по кошмарам сознанием, как будто их ему мало по ночам. Боль в руке постепенно сходит на нет, будто слившаяся с человеческой плотью ветвь Ирминсула напиталась не зараженной влагой и снова начала делиться со своим носителем силой лей-линий. За силу всегда нужно платить и каэнриец уверен, что это и есть расплата: боль — расплата, сны — расплата, все его жалкое существование — расплата. Священное древо так много дает и так же много забирает, он чувствует его глубоко под своими ногами, в недрах земли, оплетающее всю ее живыми мерцающими корнями, вырывающимися наружу белыми побегами, которые люди ошибочно принимают за самостоятельные деревья. Однако Дайнслейфу некогда больше медлить, он итак уже слишком задержался из-за своих видений, он поднимается и стряхивает с руки воду, стягивает рукав и прислушивается к себе. Чувство направления, ощущение порчи и греха почти осязаемые и имеют отвратительный металлический привкус на языке.

Догадаться было совсем не сложно, он понял все, едва поймал остаточный, но пока еще совсем свежий след Бездны, и проследовал по нему. Чем дальше Хранитель Ветви заходил, чем больше ему встречалось отупевших от зова и влияния Бездны монстров, тянущихся вперед подобно пьяным в стельку работягам, плетущимся за новой дозой спиртного или наркотика, тем очевиднее становилось, что впереди его ждет лишь еще больший ужас, еще более сильное разочарование. Нескольких магов Бездны он выпотрошил даже до того, как они успели почувствовать его присутствие, — это было убийство из милосердия, потому что ничего лучше они никогда не получат, всю жизнь продолжив влачить жалкое существование в теле чудовищ.

Он шел за ними, за этими ущербными, несчастными, страдающими, глупыми существами, переходил от одного к другому, но каждый раз краем глаза, мельком, на долю секунды перед убийством цеплялся за отличающиеся от искаженных каэнрийцев следы, оставленные кем-то или чем-то неизвестным, имеющим другую природу и несомненно ждущим его впереди. Призванный клинок, искупавшийся в крови, чуть дрожит в руке, словно отзываясь на низкий потусторонний гул, который слышен лишь тем, кто запятнан Бездной. Дайнслейф стряхивает с него кровь бывших сограждан и коротко качает головой, отгоняя давящее виски чувство совершенной безысходности, но при этом накатывающего волнами гнева, будто вложенного в его голову кем-то со стороны. Дайн никогда не испытывал к обращенным ненависти, только сочувствие. Только вину. Всепоглощающую бесконечно глубокую вину за то, что не смог сделать большего для них всех.

Запечатанное проклятие будто начинает сходить с ума, по измененной коже то и дело прокатываются волной спазмы, горят вены-трещины, обдает обжигающим жаром половину шеи и лица. Отдаленные звуки сражения доносятся до него и заставляют поторопиться, перестать отвлекаться на собственное проклятие и ускорить шаг, но быть осторожнее, однако к началу битвы он не успевает. Орден явно устроил что-то посерьезнее нашествия монстров на Мондштадт, и когда в поле зрения появляется каменная арена и перевернутая статуя между колоннами, Дайнслейф останавливается, давая себе несколько мгновений, чтобы понять, осознать происходящее, чтобы увидеть то, на что сначала не упал его взгляд. Вот почему монстров так сюда тянуло, вот почему он чувствовал энергию Чтеца — магам бы такое попросту не поручили, вот почему Ирминсул в его теле резонировал жгучей болью, требуя исполнить их соглашение как можно скорее и очистить это место от накопившейся скверны. Внимательный цепкий взгляд перемещается от оскверненной статуи к двум фигурам, замершим посреди арены: закованному в лед Чтецу и кому-то, стоящему спиной к Хранителю Ветви. От мужчины там, впереди, веяло чем-то неприятным, колким, как первый сильный мороз, щипало глаза и щеки, сводило кончики пальцев и их же неприятно покалывало, как от слабого электричества. Дайн сминает губы в тонкую полоску и идет вперед, поднимая клинок. Ему хватает мгновения, чтобы оказаться рядом, призрачный клинок режет лед, как масло, вспарывает горло чудовища и отбрасывает его голову назад. Дымящаяся серая кровь взрывается фонтаном, тянется прерывистой дорожкой вслед за укатившейся головой Чтеца, пока его тело начинает медленно тлеть в ледяных оковах.

Дайнслейф лишь на мгновение оказывается с открытой второму врагу спиной, но затем уже отскакивает — еще одно мгновение, — и разворачивается лицом к лицу, выставляя вперед клинок. Если это очередная марионетка Ордена, то он просто обязан избавиться от этой помехи, но чем дольше Сумеречный клинок смотрит на человека перед собой, тем более и более не по себе ему становится. Неприятный холодок пробегает по его спине, заставляя сжать рукоять клинка лишь сильнее. Нет, этого не может быть. Не может быть.
Не. Может. Быть.

Каэнриец хмурится и стискивает зубы, коварство Ордена Бездны не знает границ, он уже видел случаи, когда восставали мертвые и являлись к живым, но мужчина перед ним не мертвый. Страх закрадывается в сознание, пускает корни, расцветает черными цветами, застилая глаза пеленой, затягивая мысли дымкой ужаса и путает их, мешая мыслить рационально.

Не может же?...

Статуя покачивается в стороне от них, опасно накренившись на одну сторону: Дайн смотрит на нее краем глаз, прикидывая, упадет она сама или же продержится, но тогда разрушающая энергия продолжит собираться вокруг и кому вообще известно к чему это может привести из-за нарушенного ритуала. Дайнслейф переводит напряженный взгляд на живого, но явно блуждающего где-то в своих мыслях призрака перед собой, но вскидывает свободную руку в сторону статуи: полученная от Ирминсул сила позволяет каэнрийцу сорвать еще одну цепь. Конструкция омерзительно скрипит, крошится камень колонн по сторонам, а перевернутый архонт почти упирается головой в землю. Мир вокруг наполняется еще более громким негодующим гулом беснующийся без своего центра энергии. Дайн просто не может отвлекаться, он не может бросить все это сейчас, но одновременно прямо перед ним стоит…

— Проклятье, — цедит он про себя сквозь зубы.
Из двух зол выбирают меньшее.
В его сне всегда улыбается смуглый мальчишка.

+2

4

Не верь всему, что видишь, ведь даже соль выглядит как сахар.
Арабская пословица

Мельтешит, рябит, уводит цвета в негатив: от этой штуки действительно исходило слишком много чего-то, раз оно штормило и влияло даже на Кэйю; в такой степени. Если сейчас появится подмога Чтецу, он не уверен, что сможет вытянуть или хотя бы убраться; по крайней мере, не обращаясь в иную форму, дабы выпустить всё накопленное и необходимое в возвращении восвояси (т.е. Бездну). Это всегда выводило голову из строя на какое-то время, а сейчас, после подобных находок и масштабных планов, капитан такого позволить себе не мог. Но если вдруг, если что...

Нескольких мгновений оказалось достаточно: на то, чтобы быть открытым, чтобы что-то упустить, чтобы...

В памяти резанула вспышка. Из самых далеких её отсеков, забытых и перемытых, закопанных десятилетием благополучной и "не такой" жизни в Городе Свободы, как всё прежде.

Мальчишка понимал, что ему не увернуться: чудовище слишком большое, а его жалкое орудие, подобранное у них же, разлетелось в щепки. Чёрное Солнце Империи слишком далеко, чтобы подскочить и отбить нападение, и Ху'ИнТау Мокью уже было зажмурился, извиняясь за то, что слабый, за то, что наверное причинит всем оставшимся с ним боль своей смертью, но... из-за спины раздаётся резкий режущий звук, и буквально над плечом проходит лезвие меча. Знакомого меча. Знакомая рука. Знакомая скорость, манера. Монстр отшатывается, а после падает, рассыпаясь на части. Успевший испугаться Ху'ИнТау широко раскрывает глаза и торопливо оборачивается. Приходится поднять голову наверх, буквально задрать, чтобы увидеть высокую статную фигуру Дайнслейфа. Пришлось бы, ели бы тот не опередил, наклонившись первым, дабы сразу же проверить, всё ли в порядке с принцем; в следующее мгновение, когда падает иной монстр, это же сделал и Солнце Империи. А после они двинулись дальше; очередная дверь, провал, схватка, что никогда не кончается, являясь тут единственно и формой жизни со меняющимися локациями и похороненными достижениями ещё боле древнего прошлого.

Что-то похожее - тоже самое? - случилось и сейчас, из-за ряби и рёва в голове воспроизведясь криво от настоящего, но равносильно прошлому. То же движение, та же рука, словно бы тот же клинок. От этого капитан на несколько секунд оцепенел, не понимая, что это было и что с ним происходило. Что-то хреновое и опасное, потому что по-хорошему оно сделало его уязвимым достаточно, чтобы оказаться убитым.

Это почти и случилось.
Очухаться так или иначе - очухался, да вот на секунды позже, чем стоило при лучшем из раскладов. Инстинкты - или всё, что имелось в голове - подсказало, что у него оставались ногти, и это можно использовать для защиты или отвлечения, чтобы попытаться перейти в контр-наступление, но... Это враг?

Думай, думай, быстрее, скорее, чётче.
То, что неизвестный прикончил Чтеца, не значило ничего. И Орден, и Фатуи достаточно циничны, чтобы убивать тех, кто проиграл, кто потенциально мог проговориться, кто более не нужен или не справился со своей ролью - это всё, так или иначе, относилось к Чтецу. Он мог быть убитым своим же.

Тогда почему не убили и Кэйю? Возможно, не ожидали его здесь увидеть. Возможно, фокус нападавшего был на Чтеце, потому о чужой фигуре он элементарно сходу не подумал, осознав это после; точно также, как этого не сделал сам Олберич до появления фигуры.

Взгляд, впрочем, на мгновение-другое прояснился резким фокусом, пытаясь не выпадать более, не уступать и не переключаться на альтернативное восприятие. Оттого сразу стал цепляться за детали, и первая из них - глаза. Глаза напротив. Глаза.

- Ты ещё кто такой... - едва ли не глухим рычащим шипением, скорее всего себе, а может и нет. Не обратил внимания, как сам звучал и какой язык использовал; разумная и не с концами мутировавшая часть монстров по-прежнему частично понимала Каэнри’ах, чужаки и Фатуи - нет, кто пониже - там всё ложно. Капитан и без того слишком открыт, уже и почти неважно. Слишком многое происходило одновременно, если честно. И, по факту, он не был готов ни к чем из.

"Проклятье?..."

Монстры скрывали свои лица, и хоть их зрачки, если сумеете добраться до них, походили на почивших жителей, всё же отличались. Они не были.... такими же. Олберич же отчасти словно бы смотреть в свои собственные глаза, и одновременно с тем куда более знакомые, застучавшие на подкорке... Съехав взглядом чуть ниже уже в следующее мгновение, он зацепился за ряд деталей одежды и... Чёрт, как же гудела голова. Это точно статуя. Содержимое черепной коробки противилось мыслительному процессу, потому надо было делать как всегда: действовать; увы, исключительная импровизация.

Если это кто-то из Каэнри’ах, и это - враг, то не имело значения; мог просто не деградировать до конца, этот процесс сне одинаков во времени для всех. Информация всегда полезнее, но если не получится, то и к чёрту, Кэйя отчего-то слишком путается, немного медлит и не понимает, что за ворох мыслей и странных ощущений завертелся в голове, не позволяя фокусироваться на чём-то одном. Ещё и перед глазами меркло-менялось то и дело. Без этого было бы так проще. Многое стало бы так понятнее, так очевиднее, но... Если бы якобы, как говорится.

Добить статую. Вслепую или нет, надо. Всё.
Кэйя не может отвлекаться, нужно думать линейно, иначе сейчас было трудно. И это самое неожиданное и малоприятное: внезапно оказаться под влиянием того, что по всем законам прежнего опыта не должно было так отражаться. Олберич готов поставить всё на то, что с другими бывшими согражданин происходило нечто иное. Они же... как, не "особенные", да? Уж кое-что о своей "ты надежда" уже успел понять, как и познакомиться в нелицеприятной частью данного явления.

Не важно, враг эта фигура или нет.
Отчего-то Кэйе иррационально кажется, что можно положиться: он здесь не для того, чтобы убить капитана, и все действия говорили о том, что как минимум в отношении Статуи у них общая цель.

"Проклятье?..."

Сначала - дело и долг; потом - всё остальное. В Кэйе разве вообще осталось что-то личное и своё, чтобы выдвигать это поперёк?

Силу чужака различить не удалось, но если имелось то, что позволило ему сделать то, что он сделал - значит, может повторить ещё раз, надо это использовать.

Капитан стал тем, кто разорвал этот взгляд. И не только.

- Сможешь повторить это с другой цепью? - нарушив странную, оседающую на нём самом очень тревожными ощущениями и мутностью воспоминаний, словно бы что-то пытается пробраться из-под налета ила и тины, Олберич повернулся к Статуе, предварительно отступив на шаг. Словно бы не видел ни клинка, ни самой фигуры, составленной из знакомых деталей; но оставшихся в прошлом, там же и погибших, а потому невозможных по определению. Кэйя не верил практически ничему из того, что видел, полагая, что это может оказаться проделками места, статуи, технологией, реакцией собственного подсознания, искавшего визуализации и за что зацепиться, чёрт ещё пойми чего.

- Без понятия, что случится, но это точно расползётся.  Я подберусь поближе и проморожу до самых атомов, оно не невесомо. Если сможешь раздавить лёд своим... этим, есть шанс, что оно закончится, - трудно говорить о том, чего не знаешь, и тем более объяснять это в подобных условиях, состоянии, подобной компании. А всё же. Что перешёл на родной язык, давно считавшийся мертвым, утерянными, никому неизвестным - плевать. Сознание само решило, что эта фигура понимает. Что... Нет, Кэйя путается, он не ищет определений, не цепляется за причины. Цель. Держаться за цель. Тогда не потеряется. Всё потом.

Кто-то может прибыть. Что-то может случиться.
Он не паникует, но отчего-то фокусирует внимание не на том, кто, а на том, что.

- Это место слишком жестоко высасывает душу, затрагивая непозволительно глубокое, - пробормотал себе под нос, цокнув и намереваясь начать действовать, как озвучено.

Прошлое осталось в прошлом.
Значение имелось лишь в настоящем.
Никакие образы и желания не могут быть полезны теперь.
Кэйя его переступил; кроме неопределенной воли Отца, которого больше нет тоже (Олберич уверен), он не хранил в и из прошлого ничего. Если уж самого себя не выкинуть на мусор, хах, как пьяную тушку из таверны - себя ему достаточно.

Боги не дали миру ничего хорошего.
Технологии людских рук в объединении с ними не могут дать ничего хорошего.
Только самые болезненные, самые обезоруживающие иллюзии, что будут отвлекать от запланированных злодеяний.
Ни на что больше они не способны.

Кэйя не верил в богов.
Он верил в рационализм и момент; если сбросить с него всю мишуру, оставив нагим и не обёрнутым в ложь.
Если эта фигура окажется другим Чтецом, кем-то выше, врагом или проблемой - кто-то из них просто ликвидирует друг друга, кто первым успеет. Вот и всё. А пока оставалось лишь игнорировать терпкую душащую обёртку, к которой отсылало оно.

"Проклятье..." - даже голос... Нет, Олберич мотнул головой.
Слишком коварно, слишком безвестно, слишком опасно.

Пожалуйста, не надо это менять.
Кэйя не бесконечен.
Он лишком давно нёс слишком многое.
Просто. Действовать.

+2

5

За долгие годы одиночества забывается многое, рано или поздно подергиваются туманной дымкой даже те воспоминания, что были важнее и дороже всего остального: Дайнслейфу это знакомо, как никому другому, проведшему практически вечность, блуждая по Бездне после того, как они с императором разделились в той злосчастной битве. Во время падения Каэнри’ах он потерял не только свою родную страну, но также друзей, дом и кое-что еще - самого себя. Выйдя из Бездны, каэнриец напоминал скорее тень самого себя, призрака, потерявшегося в сумраке трагедии. Найти цель и следовать ей было скорее необходимостью для дальнейшей жизни на тот момент, чем четко осознанным решением, и прошло не мало времени, прежде чем эта необходимость помогла встать на ноги и отошла на второй план, оставив после себя лишь четкий план действий и трезвый взгляд на мир. В бесконечном течении времени человек меняется, по своей воле или же принудительно, но все равно неизбежно. Из великого некогда народа не осталось никого и ничего, кроме кучки бессвязно лепечущих монстров, и если в первые годы Дайнслейф еще пробовал общаться с ними на родном языке, то в последующие он тихо забывался, вытесняясь всеобщим тейватским, а монстры же были ничем иным, как мишенью: Сумрачный клинок даровал им смерть во имя милосердия.

Он не ожидал увидеть кого-то живого с такими же глазами, как у него. Он не ожидал услышать кого-то, кто говорит так же, как он. Каэнрийский резанул по ушам, заставил поморщиться, поднял в голове пыльные воспоминания, сдавил грудь и вышиб из легких воздух. Дайн не думал, что его поймут и тем более - ответят на том же почти забытом наречии. Становится душно, что в целом совсем не удивительно для той ситуации, в которой они оба оказались, перед проклятой статуей, стремительно переваривающей чужие незащищенные мозги в настоящую кашу: Хранитель Ветви виде это воочию, когда его неожиданный союзник путался, когда по его лицу пробегала тень, когда голос или движения казались нечеткими и рассредоточенными. Дайнслейф смотрел на него и видел на его месте человека, которому срочно нужно убраться отсюда подальше, самого же Дайна спасал разве что Ирминсул, да и то не до конца. Влияние статуи чувствовалось подкоркой, фиолетовая дымка застилала глаза, а в воздухе осело напряжение такое, что его можно было резать ножом и подавать вместо пирога на завтрак.

Атмосфера угнетала, выворачивала наизнанку, скручивала желудок так, что к горлу подкатывал отвратительный едкий комок, отчаянно жаждущий оказаться на земле под ногами, но выдержка была сильнее, Дайн видел и терпел куда худшие вещи, чем это проклятая статуя, держащаяся на одном честном слове, покачивающаяся угрожающе и готова упасть без посторонней помощи, являющаяся лишним доказательством сумасшествия членов Ордена Бездны. Случайный укол ненависти проскальзывает в мужчине, но он быстро задавливает этот жалкий росток, оставляя разум чистым и незамутненным, а себя - способный действовать, ведь время для разговоров прошло, сейчас нужно было сосредоточиться на цели. Он тоже поворачивается к ней лицом, опустив призрачный клинок острием к земле и подобравшись, бросает короткий взгляд на неожиданного союзника и коротко кивает.

— Вперед, — командует Сумрачный клинок и больше не отвлекается. Во всей его позе чувствуется только сосредоточенность и никакого напряжения, он пропускает давящую атмосферу мимо себя, концентрируя мысли на легкой пульсации в руке и отзывающемся на силу сумрачном клинке, на цепях, которые ему нужно разбить и на знакомом-незнакомом каэнрийце, каким-то чудом оказавшимся здесь и сейчас, живым и невредимым, из плоти и крови. О нем Дайнслейф еще подумает, но позже, после того, как они оба отсюда выберутся. Он ждет, когда союзник проморозит цепи и как только это случается, он срывается с места, за пару мгновений оказываясь рядом и точными быстрыми движениями разрезая лед, словно масло. Цепи даже не звенят, распадаясь на обрезки, а статуя начинает ползти вниз словно в замедленной съемке. Дайн смотрит на нее снизу вверх, но уже через несколько мгновений бросается назад, сбивая с ног своего помощника и опрокидывая и себя, и его на каменный пол, игнорируя больно впивающиеся в тело мелкие камни и каменную крошку, потому что примерно представляет, что сейчас произойдет.

Когда статуя касается каменной лестницы под собой, когда фигура анемо архонта раскалывается, покрывается трещинами, гремит так, что почти оглушает, свет прорезается в стремительно растущие трещины и Дайнслейф наваливается на каэнрийца под собой, практически укрывая собственным телом не на инстинкте, а совершенно осознанно, подсознательно понимая, что именно его нужно сейчас защищать. Через секунду мир вокруг накрывает вспышкой под нарастающий вой, а затем все разом стихает, полностью уничтожая звуки в ядовитом лиловом свечении и волной пронесшейся над спиной Хранителя Ветви высвобожденной проклятой силы. Его обжигает, но он сцепляет зубы и опускает голову, дожидаясь, когда вибрация проклятия утихнет и оскверненная энергия рассеется по ближайшей местности, давая возможность подняться. Он практически уверен, что волна уничтожила остатки монстров, прячущихся поблизости, и почти наверняка убила бы его и его союзника, не окажись они ниже уровня взрыва.

Дайн поднимается первым. В ушах все еще звенит, голова гудит отчаянно сильно, но он лишь мельком касается виска пальцами и поворачивается к тому месту, где совсем недавно висела перевернутое изображение анемо архонта, сейчас же на каменный ступенях покоится лишь гора обломков и каменной пыли, в которых с трудом можно распознать стройную фигуру Барбатоса. Проклятия больше не чувствовалось, по крайней мере жалкие его отголоски практически не беспокоили Ирминсул, и рука каэнрийца перестала так отчаянно и требовательно болеть, прося исполнить свой долг и свое соглашение с великим древом.

Хранитель Ветви разворачивается и переводит взгляд на безымянного каэнрийца, но на месте ожидаемо растерянного и выбитого из колеи проклятой силой, он видит нездоровый блеск в чужих глазах. Глазах? Дайнслейф хмурится и клинок в его руке появляется сам собой, он подходит стремительно и бьет точно, но не чтобы убить, только вырубить, потому что то, что он почувствовал от этого парня, ему не понравилось совершенно, а ветвь Ирминсула отозвалась предупреждающим покалыванием в пальцах. Дайн ловит обмякшее тело под лопатки и опускает вторую руку под коленями бывшего союзника, после чего поднимается вместе с ними.

Как бы не хотелось ему сравнять то место с землей, ни времени, ни сил на это уже не оставалось, кроме того - ему еще предстояло выяснить кого он спас. Сорвавшаяся с чужого лица повязка покоилась в кармане штанов Сумрачного клинка, он не забыл прихватить ее с собой, на случай, если она окажется чем-то важным для сдерживания того, что он успел увидеть и почувствовать. Дайнслейф относит союзника в свой небольшой лагерь, к счастью подаренное Ирминсулом ускорение способствует быстрейшему прибытию в тихое место в прохладной пещере рядом с водоемом. Здесь нет практически ничего, разве что немного еды, теплая одежда и спальный мешок. Дайну не нужно было есть, пить или спать, но он так или иначе ощущал в этом потребность по памяти, не забывая насыщать тело энергией по возможности несколько раз в день, но все чаще под одному или вообще никогда, банально забывая в своих странствиях.

Он сажает теперь уже пленника у потухшего костра и разводит его быстро, чтобы согреть их обоих в промозглой темноте ночи после избавления от проклятия. Огонь взрывается вверх длинными языками, а после опадает, получая себе на питание толстые не до конца просохшие бревнышки.

Дайн возвращает каэнрийцу повязку на глаз, но все же связывает его руки за спиной и ноги, решим, что перестраховка еще никому не повредила. Он смотрит на него иногда, узнавая все больше черт, но боясь даже подумать о том, что это действительно правда.

Когда капитан кавалерии приходит в себя, костер уже хорошо греет, а над языками огня пыхтит чайник с водой. Сумрачный клинок сидит напротив, частично скрытый в тени, частично освещенный отблесками пламени, почти зловещий в оранжево-красных всполохах.

— Кто ты такой?

+2

6

— Я знаю, что я должен вернуться туда. Но это означает, что я должен встретиться со своим прошлым. Я так долго убегал от него...
[Рафики бъет Симбу по голове]
— Ой! Что это было? За что?
— Это было твое прошлое.
— Больно ведь.
— Да, прошлое может причинять боль. Можно или убегать от него, или научиться чему-то.

Одна из тех вещей, что сэр Кэйя не любил больше всего - это утрата контроля; очевидно, вы помните. И сейчас, к собственному раздражению, все возможные варианты развития вели именно к тому. В большей или меньше степени, но только к тому. Если расправа не последует со стороны незнакомца с глазами его прошлого, то смерть в сценарии не входила: Олберич имел ряд веских поводов полагать, что переживёт любую чертовщину и оправится от неё, даже если пострадает. Однако что случится в моменте потери контроля, что увидит, куда занесёт сам себя, чтобы выплюнуть всю эту впитанную энергию, насколько глубоко затянется в Бездну, сможет ли (и как быстро) отойти после, не добьёт или оно ничего внутри него самого или этого сообщества - слишком много неопределённости, повлиять на которую имелось слишком мало способов со лишком незаметным эффектом.

Это не было актом героизма или альтруизма, хах, вот уж точно что не о сэре Кэйе Олбериче, тем более что условно нашёлся кто-то, чьи руки способны были что-то сделать, а может даже принести себя в жертву и без капитана - кто знает, собственно, что есть этот незнакомец. Просто... Приоритеты. Кэйя знал, что избавиться от статуи, как и от сферы в её руках - главная задача, иначе плохо будет всем, разумеется включая его же самого; не сегодня, так завтра, ведь проект явно в разгаре и ещё не набрал полную мощь, уже доставляя проблемы. А поскольку доверять никому нельзя, даже если на первый взгляд цели могут казаться одинаковыми, делать всё стоило самому; даже если кое-что о незнакомце понятно по короткому взаимодействию и словно бы мелькало где-то в прошлом дотошным знанием - этого недостаточно. Из последних сил охраняя эту вою часть рассудка, именно то Олберич и понимал.

То, что неизбежно должно было наступить, почти наступило: волна энергии от разбитой сферы, пропитанная божественным влиянием, заела глубоко в его сущность, выдирая ту из-под контроля. Что конкретно происходило после было сказать сложно, хоть и возможно: зрительное восприятие, когда это случалось, менялось, всё виделось и ощущалось иначе. Всегда хотелось больше, всегда хотелось всего и всех; желательно мёртвыми, желательно с концами, чтобы как и они тоже.

Спасибо инстинктам и рефлексам, заставившим тело ненадолго онеметь, а мозг выловить некоторое время на то, чтобы всё осознать и перестроиться.
Спасибо проворности незнакомца, что заметил нечто и ликвидировал это быстрее, чем Кэйя начал действовать; моментами позже, и подобной возможности бы не осталось. Вопросов у капитана стало бы больше, но в таком состоянии все они осознанно решались преимущественно одним способом, по крайней мере, имея непрерывную подкормку, коей после развала сферы был переполнен зал, обещавшийся теперь вот-вот обрушиться.

А потом всё закончилось, так и не дойдя до точки кипения.
Всё по плану, взрыв, тот человек над ним, твердость сзади, искривление восприятия, какие-то собственные действия и... темнота.
И темнота.
И опять темнота.
И по-прежнему темнота.
Она, впрочем, пролетела достаточно быстро, ведь оказалась заполнена ужасами и воспоминаниями, что наперебой пытались показать себя; словно забытые, если вдруг забытые.

А потом Кэйя понял, что его движения ограничены. Именно потому, придя в себя, не открывал глаз какое-то время, разве что периодически подавая признаки жизни в виде содроганий или вздохов: чтобы это было привычной картиной для того, кто его связал, и для того, чтобы проверить, сколько времени ему понадобится, чтобы от веревки избавиться. На руках - дело быстрое. Если не хватит сил, чтобы приложиться как следует к промерзшим веревкам онемевшими руками, завалится на спину, чтобы создать давление, насядет до треска, а после перекатится, разобравшись и с ногами. Это не трудно, можно было провернуть прямо сейчас. Однако Кэйя не знал, что и кого увидит, когда откроет глаза. Что его ждало, насколько оно разумно и опасно - информация отсутствовала. Следовательно, ничего подобного делать не стоило; лучше выждать. В конце-то концов, если бы его хотели просто прикончить, то сделали бы это уже бесчисленное количество раз. Раз ещё нет, значит это не их цель; раз Кэйя связан и сейчас с ними,а не на свободе в принципе - им нужна информация. Что просто замечательно, ведь, какое совпадение, ему тоже.

"По мне звучит как план."

Эти мысли помогли преодолеть боль и дымку в голове, немного вернув рассудок на место. Иногда по-прежнему рябило, давление оставалось, как и голоса по-прежнему раздавались очень громкими и настойчивыми. Нахватался, с этим ничего в данный момент не поделать. Однако, теперь ничего не увеличивало давление, потому капитан ощущал, что главное у него в наличии - контроль над собой. Дальше время приключений.

Едва вздрогнув в очередной раз, он неторопливо открыл глаз спустя несколько секунд, неизменно не зная, чего ожидать.
Понадобилась пара мгновений на то, чтобы привыкнуть не к темноте, но к свету костра, потому сначала зажмурился, собираясь воедино. Когда глаза... глаз (второй прикрыт; тоже говорило кое о чём) полноценно привык, чтобы открыть его в полной мере, оценивая обстановку. Не то чтобы оценивать имелось что, впрочем: обычное место для ночлежки привыкшего к путешествием человека. Никаких дополнительных врагов, никакой компании, никаких флагов, каких-то особых артефактов. Не Бездна. Кэйя в человеческом положении, и ничто не намекало на то, что его намеревались, к примеру, жечь; или пытать. Это не критично, конечно, но приятного мало, как и дело, ай, усложнило бы.

Впрочем, единственно-важный элемент всё-таки отыскался.
Тот человек.
И всё те же глаза.

Кэйя не мигая уставился на него, теперь имея возможность изучить все детали и нюансы, что не вышло сделать прежде в cилу обстоятельств. Теперь всё изменилось, и подмеченные детали вызывали... кто бы знал,что где-то в затылке и на кончике языке способно появиться острое, колкое, беспокойное ощущение? Спустя столько лет и кромешную загнанную опустошенность внутреннего мира. Почти обидное, какое-то личное, царапающее. Кэйя не помнил о прошлом многого, но запомнил достаточно, чтобы часть этих деталей всплыли сейчас. Он, в конце-то концов, не один из монстров: ничто не стирало его память, и если порыться, в ней можно найти всё что угодно; не в сознании, так в подсознании, не в воспоминаниях, так во снах.

- Я это спросил первым, - он усмехнулся, но вышло ни то ехидно, ни то мрачно.

Впрочем, играть в игры сейчас не имелось ни настроения, ни смысла. Мужчина не в том положении: они с неизвестным (но слишком знакомым, как теперь понятно) уже прошли через ситуацию и увидели достаточного, чтобы кое-что понимать друг о друге. К тому же... когда-то принц когда-то существовавшей страны вспомнил достаточно, чтобы это теперь стало личным.

Прошлое осталось в прошлом, от прошлого остались лишь грехи, недостойные упоминания. Прошлое только прошлое. Прошлое осталось в прошлом.

Главное - не терять контроля. Никогда.
Ощущение того, что не готов ни к чему из проходящего, продолжало бить по висками и в солнечном плетении. Точно также, как и в пещере, только... сильнее и по-другому. Главное - не терять контроля. И помнить про необходимые для освобождение секунды. 

- Капитан Кавалерии сэр Кэйя Олберич, - проговорил спокойно уже вскоре, впрочем. Ровно, не мигая голосом точно также, как и взглядом, что не отрывался от фигуры напротив ни на секунду. От фигуры, взгляд на которую порождал едва ли не материальные фантомы рядом, накладывая выдержки из памяти на реальность, друг на друга; приложи, накрой, прижми, сравни. Видишь разницу? Кэйя не уверен. Он - нет, не видел. А она должна была быть. Обязана.

Сердце должно быть под контролем тоже, вот только билось настолько громко, как самому казалось, что аж раздражало.
- А ты, я так полагаю, не из Ордена Бездны? Интересно, - это теперь казалось очевидным. Просто по тому, как развернулась ситуация. Просто по тому, что (не) делал этот человек. Просто потому,что...

- Этот облик... - голос едва не сел, но капитан умудрился сохранить его ровным. Может, прозвучало более грубо, но так даже лучше. Что, зря его навыки такие хвалёные, в самом деле? Особенно когда... страшно. И непонятно, от чего именно. Слишком много лет прошло. "Плохой Человек" слишком долго носил всё в себе, начав убеждать, что,возможно, вынашивает один лишь пепел, заслуживающий рассеивания над океаном. Прошлое осталось в прошлом, от прошлого остались лишь грехи, недостойные упоминания. Прошлое только прошлое. Прошлое осталось в прошлом. - Откуда ты взял это тело? - на родном языке, отчётливо, буквально по слогам, с каким-то скрытым откровенным давлением.

"Перенимают воспоминания, говоришь? Хах..."

Невозможное возможно, как стоило убедиться. Однако некоторые вещи, они... Альбедо когда-то упоминал доппельгангеров и скинуолкеров. Нет, теперь Кэйя знал, о чём тот говорил именно и к чему вёл, та история в прошлом-закрыта, но... Как бы их существование сейчас объяснило всё. Насколько проще это бы всё сделало, даже если бы выбора у капитана тогда не осталось совсем; он только-только начал избавлять себя от обязывающего чувства обреченности, допуская мысль, чтобы... Пускай мифы, хорошо? Пускай с него просто содрут лицо (Дилюк подмену заметит, может Джинн тоже, они разберутся) точно также, как посмели содрать это с Него, каким-то раком выбравшись из Бездны.

Один из плюсов прошлого в том, что оно в прошлом.
В прошлом.
Прошлом.
Прошло.

+2

7

Мерное потрескивание костра практически убаюкивает, погружая все вокруг в атмосферу некого уюта, даже в какой-то степени романтики, если бы до нее хоть кому-то сейчас было хоть какое-то дело. Дайнслейф не столько слушает каэнрийца, сколько вглядывается в пляшущие языки огня, словно ищет ответ в них, а не в словах того, кто сейчас сидит напротив него, связанный, но не надолго - Хранитель Ветви в этом полностью уверен. Нет такой веревки, которая могла бы сдержать этого человека, по крайней мере до тех пор, пока ему не надоест игра. Это мужчина видел в чужом взгляде, это успел узнать, пока они были там, у проклятой статуи, именно этому он учил того, кто имел такие же глаза, такую же кожу, такие же волосы и такой же голос, пусть этот голос к этому моменту уже значительно возмужал. Учил выпутываться из любых неприятностей и действовать так, чтобы противник не заметил подвоха, он сам бы поступил точно так же, потянул время, отвлек внимание, но сейчас было что-то еще в чужих словах и действиях, было что-то иное, постоянно ускользающее от внимания.
Это слегка злило.

Дайнслейф ворошит обгоревшие дрова сырой веткой, мелкие угли осыпаются, поднимая снопы искр, раскатываются в стороны, и мерцающе-оранжево-алое напоминаем ему о том, как горела Каэнриа’ах, как рушились с треском здания, как исчезало в безумии монстров и богов то, что он так любил. Он сминает губы в тонкую полосу и смотрит на своего союзника-пленника-призрака прошлого с легким внимательный прищуром, прошивая взглядом, прибивая к земле. Кейя, на удивление, не хладнокровно брошен на голую землю, он сидит на спальнике, он связан так, чтобы это было прочно, но не натирало кожу, и все это дань старой памяти, мечущейся сейчас разбуженной гневной осой: нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что возможно это и на самом деле он.

Он.
Он ли?
Это было так давно, что для любого другого человека стало бы неважным, бесполезным и глупым, но Дайнслейф не отпускал момент своего предательства из головы, все долгие годы своих скитаний и борьбы против Ордена Бездны он помнил, как остался, чтобы задержать наступающих монстров, и оставил императора и маленького принца одних. Черное Солнце Каэнри’ах был силен, но не всесилен, вместе они, возможно, были бы сильнее и эффективнее. Возможно. Да, возможно… Но тогда остаться - было единственным по его мнению верным выходом.
И он остался там.
И он спасся.
Один.

Чувство вины, засевшее в человеке, способно рано или поздно убить. Оно подтачивает изнутри, грызет постоянно, методично и старательно, снимая слои с внутреннего стержня, как стружку снимают с дерева топорами, истончая ствол, чтобы повалить вековую сосну на землю, чтобы она стала топливом, или забором, или еще какой-нибудь бесполезной вещицей, но не тем, что не мог сломать ураган. Вина проделывает в человеке дыры, как вода вымывает отверстия в прибрежной гальке, образует в груди черную дыру, засасывающую в себя все светлое и хорошее, поглощает жадно и без остатка, но не дает ничего взамен. Чувство вины отвратительно, от него хочется избавиться, оно сводит с ума, берет под руку и подводит к краю вырытой могилы, чтобы человек посмотрел на свой бледный труп там, внизу - это твое будущее, это ты заслужил за то, что сделал или не сделал в прошлом. Чувство вины преследует Хранителя Ветви вот уже пять веков.

Они — Дайнслейф и Кейя, — смотрят друг на друга с одинаковым выражением в глазах, одинаково друг другу не доверяют, одинаково ищут расхождения в облике нынешнем и в облике настоящем, предпринимают одинаковые попытки принять очевидную действительность, в которой они оба живы. Они одинаковы и это пугает. Дайн не хочет верить, но, кажется, он обязан поверить в то, что видит перед собой.
Он снимает воду с огня и достает металлическую кружку, наполняя ее кипятком, в который сыпет бережно завернутые в бумагу и кожу травы.
Он, кажется, совершенно никуда не торопится, какой бы ураган не бушевал внутри.
Он словно дает время капитану освободиться.
Он проверяет догадку.

— Это тело мое, — коротко отвечает Дайнслейф и поднимает на каэнрийца взгляд пронзительный, цепкий и совершенно холодный. Уголок его губ чуть дергается, словно рот хотел было разъехаться в усмешке, но остался упрямо сжатым. Он складывает руки на согнутых коленях и больше не отводит от капитана глаз: время вышло, проверка завершена, больше нет никаких шансов, только оставаться лицом к лицу и предпринимать что-то именно так, глядя друг другу в глаза, как бы не было сложно, как бы не хотелось верить в туманное прошлое, как бы не требовало сознание подняться и немедленно выпотрошить самозванца, чтобы никто и никогда!... — Всегда было и будет моим, Ордену больше ничего не достанется, я не позволю им забрать еще больше жизней. Куда более интересно, откуда у тебя эта внешность. Я знаю всех, кому удалось выжить, но теперь люди истребляют их, как агрессивных чудовищ, мешающих им спокойно жить, растить детей и вспахивать землю, собирать дикие ягоды и навещать родню в соседнем городе. Я знаю это, как и знаю то, что человек с твоим лицом не может существовать здесь и сейчас.

Мужчина берет палку, которой ворошил костер, и пишет на земле у костра имя, ставшее практически неосязаемым, блуждающим на закорках сознания, но не способным быть забытым и кануть в Лету. Это имя всегда будет преследовать Дайнслейфа, вертеться на кончике языка, но никогда не будет произнесено вслух. Он пишет его так, чтобы пленник мог увидеть его в тенях от костра и прочитать, Сумрачный клинок знает — этот человек поймет написанное.
Это имя потерянного во времени принца.
Это имя наследника его друга.
Это имя его ученика.
Его имя.

— Если ты будешь делать резкие движения, попытаешься напасть или сбежать — я убью тебя на месте, ты этого даже увидеть не успеешь, — спокойно поясняет Дайн, прежде чем подняться на ноги. Он оставляет кружку с травами немного в сторону, в ней кипяток и от него уже распространяется аромат заваренных в нем листьев и цветов, терпкий и наполненный, забивающий нос мгновенно людям с обонянием слишком тонким, к которым каэнриец попросту не мог себя отнести.

+2

8

У Кэйи ещё никогда не возникало столь сильного желания попросить кого бы то ни было заехать ему по лицу. Просто чтобы вызывать в себе сиюсекундную злость, раздражение на что-то очень примитивное, что нельзя проигнорировать, и удар по лицу - это было бы очень кстати. Возможно, это бы отвлекло и перекрыло ту кашу, в которую капитан оказался погружен прямо с головой. У этого человека (?) непременно хорошо поставлен удар, в том Олберич не сомневался, знал точно и отчасти уже убедился, потому вмазать он бы точно смог так, чтоб отвлечь от... тремор ли это?

Эмоции - не то, чего когда-то принц когда-то существовавшей когда-то великой империи был лишен совсем, однако его спектр померк, сузился и искривился, не давая схлопнуться-заглохнуть совсем, но являясь слишком скупым для того, что перенести всё то, что подступало к горлу, стремительно захватывая. Кэйя не знал, что это; не знал, что с этим делать; не испытывал подобного целую вечность, а если когда-то и было дело, то успел забыть, схоронив за несколькими слоями пыли, ила, мусора и свежей насыпи. А теперь Кэйе... страшно.

Нет, он не боялся смерти здесь и сейчас: пускай стремления умирать у юноши не имелось, жизнь он так или иначе ценил весьма высоко и прощаться с ней не намеревался, сейчас перед ним возникла вещь куда более страшная, чем смерть или даже боль (если честно, её он просто ненавидел, даже считая очень полезной и единственно способной напомнить о разнице между живым и мёртвым).

Кэйи, чёрт подери, страшно; он в ужасе. Его буквально тошнит и мутит: от восторга, от воспоминаний, от боли, от былого, от обиды, от облегчения, от интриги, от незнания, от того, что чёртово ровное движение в никуда по старым рельсам наконец-то уткнулось в поворот, которого Кэйя на самом деле хотел (хотел ведь?) избежать всеми возможными способами. Его пугала мысль о том, что кто-то мог остаться, как он. Его пугала мысль о том, что это могло что-то значить. Его ещё больше пугала мысль о том, что это могло не значить ничего. Ужас от осознания, что тот_момент_ради_которого_он_жил, возможно, стал на шаг ближе; как и ужас от того, что эта ситуация лишь покажет: момент не наступит никогда, нечего ждать, всё лишь пыль и прах, всё... бессмысленно. Кэйя ведь почти заставил себя верить о то, что прошлому положено быть в прошлом; за столько лет не было ни единой секунды, ни единого повода или знака, что это не так. Что что-то есть, зачем-то есть, для чего-то должно продолжаться. Лишь собственная когда-то безграничная любовь, преданность и вбитые постулаты тянули его, волочили, спотыкаясь о появившуюся связь с этой реальностью да миром, и теперь...

Кэйя не знает, что делать. А это для него самое страшное, ведь он знает, планирует, предугадывает и предполагает всегда; в крайнем случае, у него имелась импровизация. Чтобы выжить или добиться цели. Но сейчас... какая у этого цель? Итог? Какой должен быть результат? Куда и зачем и импровизировать, чего добиваться, что бы это все зна... Внутренне стягивает и скручивает, что делать с этим - с такой неожиданной переполненностью собственного внутреннего могильника, что не производил ничего своего, но поглощал и выдавал реакцию на чужое - капитан не знал. Не был готов. Не собирался быть готов. Ему... Кэйе это не нравится. И даже той другой части его - не наваривалось тоже. Он един в своих ощущениях как никогда и...

Именно поэтому не делает, не предпринимает, собственно, ничего.
Зачем освобождаться? Зачем не освобождаться? Напасть? Слушать? Убежать? Куда это приведёт? Успокоит ли хоть что-то из этого то болезненно бурлившее, что стало мучить столь торопливо, невыносимо и умело, что Кйэя даже не подозревал о возможности испытывать, да в принципе существовать, подобное?

Он не знал, что ему делать.
Он впервые в жизни... в новой жизни - совершенно, абсолютно, тотально растерян.
Было ли хоть сколько-то иначе с этим человеком (?) напротив? Могло ли так быть с человеком (?) напротив, если это действительно тот, кого Кэйя помнил, долгое время видя во снах как одно из самых запомнившихся ярких и значимых пятен в своей памяти...

- Удивительно: могу с точностью повторить эти же слова, но уже про тебя, - выдал ни то очень ядовито, ни то совершенно бесцветно, потому что это в коем-то веке правда (Кэйя терпеть не мог правду, она оголяла его, путала, потому что он с ней знаком больше других; правда опасна). И это раздражало, потому что подтверждало больше, чем отрицало; Кэйя был готов только к отрицанию, он не готов к подтверждению. Не знает, что будет делать с ним. В какой-то момент сама возможность появлении прошлого - в любом виде, походившем на надежду - стала для когда-то принца когда-то великой когда-то существовавшей когда-то империи невозможной, едва ли вероятной в принципе. Ничего не могло случиться; груз так и тянул бы, не отсвечивая и не затрагивая настоящего. В этом ведь имелись и результаты, и польза, и оно почти заменяло смысл в той жизни, к которой Кэйя по сути никогда не принадлежал. Плохой Человек с очень плохой, откровенно дурной историей.

Знакомец-незнакомец каждым своим движением, взглядом, даже ничего-неделанием призывал смотреть на него, наблюдать, считывать детали, делая в свою очередь тоже самое с Олберичем. И у обоих не то чтобы имелся выбор, кроме как следовать этому: демонстрировать, наблюдать, обходить это, не выдерживать, спотыкаться, падать лицом в грязь, но всё равно делать вид, что имелось, куда обходить; не по кругу. Паршивое ощущение. Оно перекрывало рационализм и выходило... личным. То, что отмечали отменно отточенные навыки, меркло и гасло, не цеплялось сознанием. Оно всё о другом.

Знакомому-незнакомцу даже не нужно было дописывать до конца, чтобы Кэйя понял, что именно тот напишет.
Сердце пропустило удар.
Невыносимо захотелось словить сердечный приступ; или, опять же, сильный удар, лучше чтобы с переломом челюсти: тогда Олберчиа праведно перекроет и всё закончится дракой, где даже умереть будет лучше, чем тот холодный пот, что прошелся по спине и словно бы внутренним стенкам глотки.

Взгляд уставлен на надпись на земле, и лицо не выражает ничего: просто смотрит, даже не пытается ничего выдать.
Это бред.
Нет, Кэйя не может сломаться, он ведь всё пережил, похоронил, нашёл новые крюки, и...
Если честно, что происходило - происходило ли вовсе - дальше он даже не заметил, так и глядя на это имя.
Оно подняло воспоминания и знакомые голоса. Всё то, что теперь не имело смысла; и больше никогда его не заимеет.
Этот человек (?) - очень жесток; куда более жесток Кэйи, да?

- Да-да, мне конец, я понял, а быстрая смерть - это определенно звучит как  очень страшная угроза, - прошипев с очевидным, буквально певучим скепсисом, капитан оторвал абсолютно_отрешенный, полный разве что холода и черной, кипящей ярости (без адресата?) взгляд от надписи лишь под конец фразы, усмехнувшись. 

Чёрт знает, как долго молчал и молчал ли вообще, прежде чем отвести взгляд в противоположную от имени сторону, вроде как бесцветно уставив его на пламя костра.
Кэйя упустил все моменты освободиться.
Если честно, ему... плевать.
Надо ли?
Это не то освобождение, что ему нужно. В принципе. Все эти годы. Что уж говорить про эту секунду, про данный момент, который он ненавидел всей душой; за надежду, за крушение таковой прямо на месте в ту же секунду, за запущенную под все занесённые слои руку. Лицом, грубо, в наглую, не спрашивая на то разрешения. Допросы, как и пытки - это, знаете ли, всегда процесс обоюдного согласия, как и акт соития; ты не даешь то, от тебя просят, и соглашаешься получить за это плату, ведь отказался от варианта дать, выбирая иное развитие событий. Так вот: Кэйя не соглашался. Ни на пытку, ни на соитие со своим прошлым: любой из вариантов являлся лишь неочищенным мучением, на которой он не давал согласия, не подписывался и не искал.

- Такое месиво никто не был способен пережить. Если только Бездна самопроизвольно не решила открыть свои двери в не-случайном месте в не-случайный момент из своих не-случайных соображений, выплюнув в мир не успевшего погибнуть, но уже отравленного вместе с монстрами. Но Бездна не настолько жестока и слишком бесстрастна, чтобы проделывать подобное. У неё нет идеи как таковой, в принципе, никакой, - его голос очень спокойный, глуховатый и негромкий. Словно зимняя река: сверху лежит толща льда, а под ней течение бьется своим чередом.

- ДаЙ'Н СлеЙ'Ф был проклят, и хоть являлся дальним родственником имперской крови, что позволило ему не пойти по пути бывших сограждан сразу - это не то, что позволило бы... даже Чёрное Солнце Империи не устоял от того, что поглотило его народ. Даже когда увидел не искусственный свет внешнего мира, оказавшись вне Бездны, - Кэйя закрыл глаза, потому что, если честно, держать хотя бы один из них открытым - невыносимо. У него ощущение, что он сейчас рассыпется, треснет, разольётся. Просто так. От ерунды, от пустяка. От давления, что рисовало собственное больное воображение в виде картин из прошлого (в огне, темноте, воздухе - всюду), когда-то увидевшее и испытавшее слишком много (как для одного маленького человечка - так точно, слишком).

Не открывая глаз, помотал головой, скинув таким образом часть ставших дико раздражать волос. Хотя бы что-то. Словно это поможет отвлечься, сбросить и наваждение, и неопределенность в момент. Конечно же нет, Кэйя знал, но...  Как же этих "но" много. Когда так - он тоже ненавидел. Удивительно, насколько на самом деле длинный список "ненавидел" у человека, что давно распрощался с этим чувством, как и со многими другими.

- Твоё тело должно быть либо пустышкой, не успевшей деградировать и заполненной теперь чужой душой, либо... пустышкой, гоняющимся призраком долга, будь то горечь, клятва или месть, - открытый в какой-то момент глаз утаивался себе под ноги, не поднимаясь даже на пламя костра. - Стало ли этой душой уничтожение Ордена Бездны? Кто-то вложил это в тебя?

Олберич встречал много странных созданий, чтобы допускать вероятность подобного; чего угодно (кроме самого очевидного - истины). В конце-то концов, он как минимум (буквально недавно) ликвидировал около-живое творение Альбедо, так или иначе созданное из основ и принципов имевшихся форм жизни - уже прецедент. Невозможное возможно. Знакомый-незнакомый мог быть одним из этих "чудес" рукотворных (чего-кого бы то ни было), как и все прежде увиденные.

Жаль, что факт в том, что нет, н е м о г.

Конечно, рационально выводы об отношении к Ордену и связи с ним сделаны, ведь вся эта ситуация ещё в пещере и особенно то, что было после, при наличии деталей, которые у Кэйи в целом даже имелись, объясняли многое, и так далее, и так далее, вот только... Как рационализм мог быть столь бессмысленным? Как настолько бессмысленными могли быть повороты судьбы? С одним и тем же человеком: лицом в землю, протащить по ней, оставить кровавый след, содрать кожу, дать залечиться, а после повторить; поверх шрамов и улыбки, что стала единственным способом их прикрывать.

- Возможно, это всё лишь галлюцинация от тёмной материи, воздействующей схожим образом на наши аудио-визуальные рецепторы, чтобы вытащить самое забытое, но отчего-то зацепившееся в памяти, а на самом деле мы не те, кем кажемся друг другу, и говорим совершенно другие вещи. Всё это - от и до лишь порождение подсознания, - с улыбкой и играючи вдруг, конечно же.

- ... ладно, признаю, согласен, не звучит, - впрочем, и для этого смысла тоже нет. Ему на плечи ложится всё больше тяжести, и Кэйя никогда не подозревал что рациональность и объективизм способы быть настолько невыносимо тяжелыми. Не подозревал, что сам будет от них когда бы то ни было убегать, хотя вообще-то обычно они служили ему в качестве самого действующего  и сильного оружия.

- Я не знаю, - неизменно не переводя взгляда да не глядя никуда, кроме как "куда-то на свои сраные шикарные сапоги за которые можно убить, а ещё лучше наступить кому-то на лицо". От собственных слов захотелось ни то порвать себе глотку, ни то вмазать до невозможности сильно, чтобы челюстью дело не обошлось: подобные слова максимально не соотносились с проекцией и образом Кэйи Олберича, он сам не верил, что озвучил подобное, что озвучил правду.

Справедливости ради, он и в реальность ситуации-то особо не верил. Реакция психики, знаете ли, даже если в их мире не существовало психиатрии.
Будет здорово, если сейчас с дурной больной головой проснётся от того, что Дилюк за те самые сапоги тащит его куда-то в стону мусорки, упитого в хлам и успевшего вывести того из себя активным флиртом ... да с любым созданием в таверне в принципе. О, как бы Кэйе того хотелось. Даже больше, чем сломанной челюсти.

Oh god he would be amused
Dark shadows of an evil mind
God has a sense of humor

[nick]Hu'InTau Moq[/nick][icon]https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/120/286837.jpg[/icon][ank]Ху'ИнТау Мокью[/ank][sign]

You will shiver
Till you deliver
You will remember it all
Let it blow your mind again.

Among the living
Who had been rendered unwhole
As a little child
He was taken

And then forsaken
You will remember it all
Let it blow your mind again
You will remember it all

[/sign]

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-08-07 02:02:07)

+2

9

Дайнслейф стоит над ним и смотрит, смотрит, смотрит и вглядывается в человека напротив себя, связанного, напряженного, потерянного, напуганного до состояния небольшой неадекватности, несущего полный бред, но все еще такого, что мужчине попросту хочется опуститься перед ним на колени и бесконечно извиняться за то, что он когда-то сделал, за то, что не догнал их, что не выбрался вместе с ними, что вообще выбрался в этот мир, покинув жадную черную глубину Бездны в то время, когда Черного Солнца с сыном не было рядом. Ему хочется упасть на колени прямо сейчас, развязать Кейе руки, взять смуглые ладони в свои. Улыбается капитан точно так же, как в детстве, только чувства иные. Дайн смотрит прямо и словно бы безразлично, но внутри него мечется точно такой же страх, пробегая противным холодком между лопаток, цепляющийся за Хранителя Ветви мерзкими склизкими щупальцами осьминога, стараясь добраться до самого нутра и вывернуть его наизнанку. Каэнриец отмахивается от этого отвратительного чувства, отодвигает на другой план, выставляя вперед трещащее по швам недоверие — оно подходит ситуации лучше, ведь ему надо убедиться в том, что перед ним сын Императора.

— Звучит, как полный бред, — наконец-то подает голос каэнриец и нет, он не садится на колени перед Кейей — для этого еще не пришло время, даже если сомнений почти не могло быть, — но обходит его вокруг, материализуя в руке сумрачный клинок по пути, перехватывая его удобнее. Мужчина останавливается за спиной капитана, берет его за ворот и заставляет наклониться вперед, после чего одним движением разрезает сдерживающие руки веревку и отпускает, позволяя снова выпрямиться и сесть ровнее. Остались путы на ногах и Дайн возвращается, быстрым взмахом рассекая и их, после чего клинок из его рук не исчезает, но опускается острием в землю, становясь мерой предосторожности, но не угрозой, по крайней мере не сейчас. Он наклоняется, чтобы поднять чашку с отваром и поставить ее рядом с пленником. — Выпей, приводит в порядок мысли и эмоции.

Хранитель Ветви снова садится напротив Кейи. Их разделяют пляшущие языки пламени костра, дым от которого делает контуры лиц размытыми и неявными, искажая восприятие еще сильнее, чем капитан думал в сторону Дайнслейфа. Мужчина не винит своего потенциального воспитанника, он сам его учил проверять все теории и только потом верить в то, что видит, потому что иногда глаза могут солгать и если достаточно способов проверить, реальность ли происходящее. Клинок из руки Дайна исчезает, взамен ему мужчина достает из своих вещей небольшой кинжал, снимает перчатку с не зараженной руки и проводит лезвие по ладони, показывая порез после капитану. Кровь у Дайна совершенно обычная, темно бордовая, без признаков какого-либо заражения, хотя это не единственное доказательство, какое могло бы потребоваться для подобного разговора. Мужчина смахивает кровь и хмыкает: порез вскоре затянется, потому что симбиоз проклятия и ветви Ирминсул делали его бессмертное тело фактически неуязвимым. Проклятие вечной жизни Дайнслейф не пожелал бы даже злейшему врагу.
Он поднимает на Кейю пронзительный взгляд.

— Когда я отправил Императора с его сыном вперед, а сам остался защищать их отступление, монстры едва не убили меня, но мне удалось справиться. Однако это имело свою цену: я не смог последовать за Черным Солнцем, Бездна поглощала все, окружение постоянно менялось и там, где должна была скрыться императорская семья была лишь пустота. Я бродил в этой пустоте, время в Бездне не существовало и я не знаю, сколько я там провел в постоянных сражениях, попытках найти выход и пережить свое проклятие, — он делает паузу, переводя взгляд на огонь, однако даже в видимое задумчивости, даже не смотря на своего уже не пленника, Дайнслейф проверяет его, выжидает, прикидывая параллельно основным мыслям, что этот человек может сделать, что он сделает будучи освобожденным от сдерживающих его веревок. Он ждет, когда это проклятое порождение Бездны покажет себя или докажет ему, что даже остаточные сомнения излишни и перед ним выживший принц, его принц.

Пауза затягивалась на минуты, в одну из которых мужчина берет подобуглившийся, но еще действенный прутик и ворошит в костре угли, заставляя сноп искр вырваться вверх, кружась и стремительно догорая в воздухе. Тысячи красных светлячков, привлекающий взгляд. Дайн встречается глазами с чужими — это как выстрел в самое сердца, как клинок, распарывающий его плоть. Больно, но так хорошо от того, какую надежду может подарить эта ошибка, если она перестанет ею быть. Дайнслейфу хочет верить в то, что он не ошибся и то, что он сейчас делает — это все не зря, не пустое, не лишние для. дела. Если бы он только нашел принца, если бы он снова смог быть с ним рядом… Хранитель Ветви бы никогда больше его не оставил. Никогда.

— Бездна выплюнула меня, не могу описать это как-то иначе. Возможно я просто стал ей не нужен или же ей стало скучно и хотелось новых жертв, которые могли питать ее своим отчаянием, которое я перестал испытывать очень быстро, поняв, что от него нет никакого помощи в моих скитаниях и бесчисленных сражениях с теми, кто когда-то был моими друзьями. Я чувствовал себя так, словно выбрался из долгого кошмарного сна в реальный мир, очнулся, но так и не научился дышать заново. Мир вокруг был другим. Мир, в котором не существовало то, что было мне дорого. В один миг, когда я сделал тот выбор, я потерял даже то немногое, что смог сохранить ранее: моего Императора и моего принца, — Дайнслейф хмурится и сжимает предплечье проклятой руки пальцами с силой, сминает губы в тонкую полосу и хмурится, опуская взгляд на грудь Кейи, чтобы не видеть его глаза, глаз, вернее. Даже сквозь ткань своей одежды он чувствует прохладу пульсирующих силой голубых вен на его руке слившейся с его плотью ветви великого белого древа. Иногда Дайну хочется вернуться туда, коснуться настоящего Ирминсула под землей, когда дух захватывает при одном взгляде на гигантское древо, пустившее свои корни к самому центру земли. — Потом я нашел способ справиться с проклятием, остановить его распространение.

Мужчина снова встает. Медлить больше нельзя, чем дольше они пытаются понять реальность друг друга через домыслы или разговоры, вглядеться друг в друга, заметить различия, которых нет и изъяны, которые додумывает сходящее с ума воображение, тем становится хуже. Дайн видел как среагировал капитан кавалерии на имя, написанное на земле каэнрийцем, так реагировать можно либо на то, что причиняет боль, либо…

Дайнслейф наклоняется и берет лицо не_принца умершей империи пальцами за щеки, заставляя смотреть прямо на себя, глаза в глаза, не имея возможности отвести взгляд или хоть как-то спрятаться от чужого. Дайн смотрит твердо, серьезно, пронзительно, словно этим взглядом надеется вывернуть чужую душу наизнанку и добраться до истины, либо же собрать ее по крупицам самостоятельно. Он сжимает пальцы на щеках парня, наклоняется еще немного, понижает голос, когда медленно выговаривает на древнем давно забытом всеми родном языке:

— Так назови же наконец свое настоящее имя, капитан кавалерии Кэйя Олберич, — каэнрииец суживает глаза, смотря с долей превосходства, смотря сверху вниз на того, кому, возможно, он должен поклоняться и служить. Сверху вниз даже не смотря на то, что бывший союзник на деле был выше него ростом.
Назови, пока я не вытряс его из тебя силой.

Отредактировано Dainsleif (2022-08-07 04:03:35)

+2

10

Существовало такое мнение, что если попадаешь в плен, заключение или руки человека c нехорошими намерениями, тянущимися из его прошлого и влияющими на восприятие мира, лучшая стратегия - следовать его правилам. Чтобы выжить, в смысле. Кэйя не совcем с этим согласен, однако имелись ситуации, где стоило выбирать именно такую линию поведению. К примеру, как сейчас: когда есть то, что тебе надо узнать, при этом сам ты по тем или иным причинам не способен рассуждать холодной головой, а часть - критической - информацией тебе недоступна; и особенно когда это непосредственно задевало, имея потенциал оказаться "личным". Уже ведь понятно главное: при отсутствии рискованного поведения Кэйю убивать не намеревались, да это в целом не являлось - до сих пор - самоцелью, если даже в перспективе и могло входить в перечень. О намерениях капитана можно было сказать тоже самое, если откровенно, потому по данному поводу он не переживал. Оно меркло и гасло на фоне того кромешного Ада, что разразился внутри. Противоречивого и абсолютно не поддававшемуся контролю. Слишком много ожиданий, слишком долгий прессинг, слишком глубокие шкафы, в которых приходилось прятать-прятать-заталкивать-прятать.

Кэйя ничего не говорит, не возмущается и просто позволяет знакомому-незнакомцу делать то, что тот делал: в конечном счёте, это избавило из пут, вернув свободу без каких бы то ни было усилий, а ещё немного зачесалось в носу от травяного отвара. Олберич даже повёл им, как бы сбрасывая желание чихнуть. На какое-то время эти попытка будут оставаться успешными. Проследил взглядом за передвижением чужой фигуры, прежде чем отвёл взгляд, переведя его на костёр да потерев запястья.

Молчание затянулось. Кэйя сказал, теперь либо молчать вечность, пробуя её на прочность, либо говорить уже знакомому-незнакомцу, его ведь очередь. Подождёт. Диалог - слишком тяжелый и обременяющий - сложился и с самим собой вполне успешно, чтобы заполнить им время ни то ожидание, ни то переваривание. В голове столько мыслей, нет, воспоминаний, столько пережитых после_конца ощущений, уже не детских, на тогда по-прежнему живых ожиданий и надежд, казалось бы утихших к моменту здесь и сейчас, оставленных где-то там разве что для собственного бичевания... Столько ночных кошмаров, что не давали спать долгие годы и от которых, тем не менее, не кричал и не плакал ночами (его люди слишком страдали, чтобы принц плакал, надо терпеть и верить), чтобы не вызывать подозрений у новой семьи, да и слёз уж не осталось, чем они помогут. Воспоминания, надежды и кошмары, в которых он, Дайнфлейф, фигура этого человека, что лишь немного изменился в деталях и цвете за целую вечность, одна из ключевых в жизни когда-то изолированного в силу статуса и долга принца, присутствовал почти всегда; и умирал сотни раз, каждый раз.

В каком-то смысле, это было даже смешно. В смысле, сложившаяся ситуация и поведение двух людей, что по-хорошему на десять поколений старше любого из простых ныне живущих людей. Но, зная предысторию и хотя бы немого улавливая суть, винить их в этом, конечно же, не стоит. И тем не менее. Один искал спасение в огне и бытии недвижным, словно глыба, чье замершее положение с малыми движениями отбросят необходимость решать ситуацию и как-то помогут. Второй, пушистый и взъерошенный подобно коту, занимал себя всем, что имелось кругом: невозмутимо покидал остатки веревок в огонь, ещё более невозмутимо пододвинул к себе настойку, взял в руки, понюхал, чихнул несколько раз, что даже глаза заслезились, поморщился, лапой отодвинул; завис на какое-то время, после вовсе вылив одержимое куда-то от себя, а емкость, уложив на землю, перекатил обратно в сторону чужой фигуры подобно мячику. Впрочем, не имея цели ни привлечь внимание, ни отвлечь в принципе, ни  докатить её ровно до знакомого-незнакомого. Ибо в скором времени переключил внимание. На тишину и, в конечном итоге, наконец-то раздавшиеся слова.

Обняв колени руками, капитан устроил поверх них подбородок,. Пока Дайнслейф... он сам, его тело или остаточное материализованное воспоминание говорил, капитан лишь молчал, слушал, будучи не в состоянии не вслушиваться, да смотрел на пламя костра. Чем дальше заходил рассказ на той стороне, тем более мрачным, грузным и холодным становилось одержимое как Кэйи, так и его нутро. Он понимал, о чём говорил этот человек (?), видел в этом смысл и осознавал, что оно скорее реально, чем нет. Как и прекрасно понимал, что это означало. Спустя только лет, спустя занесённый песками и пылью смысл, в тот самый момент, когда стоило это наконец-то отпустить...

Взгляд с огня, но через него, перефокусировался на чужую фигуру, лицо. Неизменно молча, теперь спокойно; как для себя - пугающе спокойно. Это тот уровень паники, что Кэйя прежде не испытывал никогда, а потому едва ли способен что описать, что вынести его. Это что-то... за гранью. Реальность настолько плотная, что ты выпадаешь из неё, а мир кругом, момент, время, осязание, ты сам в этом - всё трескается и рушится. Беззвучно, но необратимо, как невозможно вновь собрать осыпавшееся стеклянное окно.

Никто не мог знать эту историю, кроме Дайнслейфа.
Если кто-то перенял его тело, то знали бы тоже, но тогда не имелось бы смысла делать всё то, что этот человек (?) сейчас делал. Кэйя знает, что он не на стороне Ордена Бездны. Можно списать ситуацию на банальное желание получить информацию и разобраться после, но слишком много фактов - объективных - говорили о том, что... Дайнфлейф сейчас не действовал из рациональности; не в первую очередь. Он исходил, как и Кэйя, из личного и импровизации. Чужаку, подмене, замене, клону, копии - воспоминания не дали бы ничего, ведь не задевали бы ни отсутствовавшей души, ни эмоций, ни чувства долга. Олберчи имел причины полагать, крутясь в научных кругах разных мастей, что это проблематично в плане техники и реализуемости. Особенно с теми, кто затронут Бездной и не поддавался традиционным манипуляциям. А что Этот человек (?) ею затронут - знал точно, и не только Бездной, но и древом, что не скрывал (это отдельный пункт, чесавшийся в голове, но не к месту, пока ещё нет). Они в разной степени, но в одном проклятии, собраться и прошлым, и тем, что настало после.

В какой-то момент, когда мужчина замолкает, Олберич подумывает встать, однако тот опережает его во всех смыслах. Что же, от перестановки слагаемых сумма вё раво не меняется; данном случае, результат - прямое взаимодействие.

Про себя парень сглотнул, потому что в лице этой фигуры воплощено слишком много всего. Того, к чему бывший принц себя готовил, к чему его готовили, чему должно быть, однако и к тому, что в конечном смысле потеряло всякое направление и смысл, став лишь призрачным болезненным хождением по кругу, а значит необходимым в прощании. Заместо же окончательного прощания, оно всё воплотилось в виде одной из самых близких и показательных фигур, что когда-то имелись у Ху'ИнТау. Которого самого больше не было.

Дайнслейф смотрел с нетерпением и превосходством, а Кэйя знал, как просто сдёрнуть это с него, насколько просто раскачать и выбить, чтобы посыпалось точно также, как и вся реальность кругом подобно выбитому стеклу. Насколько просто изменить его лицо, видение, поведение - всё. Знал. Они оба знали, насколько просто. Вот только Олберич неизменно не имел ответа о том, что делать с этим после. Чем оно поможет, поможет ли хоть кому-то? Хотя бы Дайнслейфу, может? Успокоение? Борьба с вечным (необратимым, непреодолимым, воющим вовнутрь) одиночеством (брошенностью) (кинутостью) (забытостью) (ненужностью) в мире, что всё больше походил на цикличное повторение одного итого же, нежели на реальную (естественную) жизнь, какой она была в подземном царстве, не обремененном подобным? Как будет выглядеть путь дальше? Куда?

Чем больше Кэйя думал об этом, тем более промозглый, холодный, липкий и едкий огонь проницал его нутро, заставляя тяжесть и желчь становиться едва ли не материальными, отзываясь в каждой частице тела и того, что могло быть душой когда-то. Чёрными едкими руками за уши, за глаза, в солнечном плетении, шёпотами и языками облизать, да вот от слюны не легче, а морозит и печёт ещё сильнее. То, во что переросла паника, не задержавшая надолго и привнёсшая следом за собой неопровержимость.

Кэйя был бы так счастлив в любой другой момент жизни, случись это всё чуть раньше.
Кэйя мог бы быть счастлив и сейчас, но... разве кому-то вроде него дано счастье? Осталось способность пускать его вовнутрь, за декорации разбитого и опустевшего? Разве судьба не продолжает мстительно шутить и издеваться, потому что когда-то его народ предпочитал писать её самостоятельно, а не отдавать на откуп фортуне, богам и другим народам?

Выбора в самом деле не остаётся. Глаза в глаза так глаза в глаза.
Глаза бывшего народа, коих Ху'ИнТау не видел слишком долго, чтобы миру кругом теперь не крошиться, а вместе с ним и ему самому, теряясь в этих проклятых голубых кристаллах. Не как у самого принца, но таких схожих в своих истоках, родных, знакомых, естественных и привычных в прошлом. Как казалось ещё утром - единственно у него только и оставшихся во всём сраном мире, а теперь...

Едва уловимая ни то улыбка, ни то ухмылка приподнявшегося уголка губ, пока голос негромкий, приятный, но очень холодящий и прицельный:

- А ты готов его услышать? Знаешь, что будешь делать? - если ответ понравится, или если не понравится. Если Дайнслейф в принципе сам знал, чего желал услышать и что неожиданная находка могла ему дать; или находка, оказавшаяся не тем, чего он не искал, но случайно почти нашёл. У Кэйи, к примеру, ответа не имелось: ни у него в настоящем, ни тем более у Ху'ИнТау, исчезнувшего вместе с империей, вместе  заданием отца. Олберич неизменно не знал, что делать; даже сейчас, с ужасом понимая, что самое желанное долгие годы до недавнего времени оказалось правдой, наконец-то дав о себе знать. - Его больше нет, Дайн, лишь только плохой человек заместо, как есть лишь провал в ничего заместо величия и свободы от подлых игр богов.

Да, Дайнслейф, да.
Нет, Дайнслейф, нет, тебе не нужен ответ.
Держи его, но ведь он тебе не нужен.

Ему всё равно не понравится то, что найдёт; не понравится то, во что вырос мальчик с глубокими голубыми глазами, словно в них мешанина из нескольких вселенных воедино, ограненных в кристаллы.

Когда прежде Кэйя мечтал о подобных моментах, о возможном воссоединении, когда так изгонял ночные кошмары, тревожность и бессонницу, всё происходило и ощущалось иначе. Мечты, конечно же, сбываются, но иногда это случается когда уже, вроде как, не нужно, и способами, что... слишком извращены и жестоки; лучше бы не надо?...

Что же так крутилось и щекотало внутри, такое противоречивое и предательское. Где абсолютный самоконтроль и холодная голова?

[nick]Hu'InTau Moq[/nick][icon]https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/120/286837.jpg[/icon][sign]

You will shiver
Till you deliver
You will remember it all
Let it blow your mind again.

Among the living
Who had been rendered unwhole
As a little child
He was taken

And then forsaken
You will remember it all
Let it blow your mind again
You will remember it all

[/sign][ank]Ху'ИнТау Мокью[/ank]

+2

11

В древней, хорошо продуманной, хорошо выверенной, возведенной в абсолют маске спокойствия и невозмутимости проявляется стремительно растущая трещина. Дайну не нравится происходящее, не нравится реакция Кейи, не нравится то, во что он превратился. Трещина на его собственной маске вторит контурам нелепой ухмылки-улыбки на чужих губах и глаза Дайнслейфа затягивает алым туманом ярости с ядовитой примесью кусачей обиды. Она вгрызается в него, как голодная псина в брошенную кость, выламывает из него куски, выворачивает плоть нервами наружу. Его пальцы дрогнули, сжимая чужую челюсть сильнее, словно намереваясь разорвать тонкие перепонки щек, сплющить, сломать, отбросить от себя и понять, что существо перед ним — не принц, не тот, кого он знал, помнил и поклялся защищать ценой своей жизни. Этот человек недостоин зваться принцем Каэнри’ах, не с ним Сумрачный клинок хочет идти в будущее их народа, каким бы оно не было.

Дайнслейф брови сводит к переносице, уголок его губ дергается, становясь лишним свидетелем закипающей внутри бури, грозящейся смести с ног их обоих. То, что не удалось сделать ранее проклятью, разрушенной башне, клинками врагов и клыкам чудовищ, сейчас сделает человек, призванный со всем этим бороться. Эмоции разрывают, клокочут в груди, царапают нутро когтями, раздирая в кровавые лоскуты то, что зовется душой. Его внутренние демоны, посаженные на цепь, сейчас рвутся из черной дыры на месте сердца, готовые сожрать, жрать, рвать, метать, уничтожать, вторя нарастающей пульсации проклятия, набатом в голове звучащего “убей, убей, У Б Е Й”. Освободись. Хранитель Ветви закрывает глаза на долю мгновения, втягивает в легкие воздух шумно, сквозь стиснутые зубы, затем резко выдыхает и отпускает лицо капитана кавалерии из захвата, но сразу же после этого он бьет его другой рукой, сжатым кулаком, целя в скулу. Его рука, слитая с ветвью Ирминсула, бьет больно, сильно, отчаянно, оставляя ссадины на чужом лице, отбрасывая парня назад, но Дайн ловит его второй рукой за ворот костюма, дернув обратно к себе, снова заглядывая ему в лицо.

— Я не этому учил Вас, мой принц, — холодно проговаривает-выплевывает мужчина, стискивая в кулаке дорогую ткань чужой одежды. Он смотрит прямо в лицо, в глаза, в нутро, в самую душу, ища там ответы, которые знакомый незнакомец никак не хотел ему давать. Ведомый отчаянным желанием знать, верить и понимать, Дайнслейф кривит губы и отталкивает парня, разжимая кулак и позволяя капитану завалиться обратно на шкуру под собой по чистой инерции после рывка вперед. Каэнриец выпрямляется, потирает костяшки проклятой руки, смотрит на Кейю сверху вниз, и ему чертовски хочется верить, что все происходящее только плохой сон, совершенно обычный кошмар, который вот-вот развеется дымом, оставив после себя только потерянного много сотен лет назад мальчишку, что приносил ему венки из белых цветов. Он видит его в чужих глазах, в глубине ромбовидных зрачков-звезд, блеклым сиянием былого величия, превратившегося в глаза труса. Проклятого и труса. Сумрачному клинку хочется никогда не встречать его, повзрослевшего и чужого, но сейчас, когда кулак слегка ноет от удара, Дайнслейф четко осознает, что он нашел свое прошлое, догнал его и схватил за хвост, на котором теперь болтается подобно лишнему грузу. — Я не учил Вас лгать другим и самому себе, не учил быть трусливым увертливым подонком, не способным в лицо признавать факты. Мне почти отвратительно смотреть сейчас на Ваше лицо, как будто годы со мной канули в Бездну, как Ваш народ. Если не забыл я, то почему забыли Вы?

Хранитель ветви скрипит зубами, сминает губы в тонкую полосу после и чуть отступает, всего на полшага. Его силуэт размывается тянущимся от костра дымком, обращая Дайнслейфа в угрожающую темную фигуру во мраке и оранжевых бликах. До того, как Кейя задал вопрос, он не знал, что будет делать с той информацией, которую получит. Не знал сначала, но теперь он совершенно уверен в том, что поступил правильно, что разливающийся по скуле бывшего пленника синяк — это верное решение, заслуженное полностью и не обрекающее Дайна на новое чувство вины за содеянное. Пусть болит сейчас, болит так, как никогда не болела ни одна рана, но эта боль позволит им то, чего не позволял простой разговор, чего не позволяло то, во что вырос принц погибшей страны. Пусть болит сейчас, чтобы перестало болеть потом.

Дайн сжимает и разжимает руку, которой ударил своего бывшего ученика. Он качает головой, расчесывает пальцами волосы, убирая короткие пряди от лица, показывая затянутую проклятием половину лица, вздыхает снова — шумно, тяжело, чуть рвано, слегка беспокойно. Он поднимает чашку из-под отвара из последней порции собранных им самим и высушенных трав, которыми пренебрег Кейя. С одной стороны этот факт тоже кольнул его, но лишь на несколько мгновений, только потому что Дайнслейф не задумывался о мотивах тогда, но задумался после, когда убирал пустую чашку в сумку к остальным вещам: он бы тоже не принял ничего из рук неизвестно кого, он учил его этому.  Он отступил сейчас, но все его тело говорит об одном — мужчина готов развернуться и ударить еще раз, предотвратить чужой удар, если он последует. Он готов, напряжен, взвинчен, взведен, как курок готового выстрелить ружья.
Он готов.

К сожалению, кажется, урок не пить того, что приготовил не сам — это единственный урок, который Олберич усвоил из всего, что Дайн дал ему когда-то, о чем рассказывал и к чему готовил. Кейя не справился, его принц не справился и это, должно быть, его вина. Его, потерявшего ребенка в Бездне, отправившего вместе с отцом на верную смерть: Хранитель Ветви никогда не перестанет винить себя за это, но и пытаться все вернуть тоже не перестанет, пока не найдет то, что принесет его народу успокоение, если не счастье. До сих пор это что-то являлось банальной смертью от его клинка, рассекающего врагов, как масло в жаркую погоду. Смерть — это наиболее простой и наиболее же действенный метод, потому что все остальное приносит лишь лишние страдания. Дайнслейф страшно устал смотреть на то, как страдают жалкие останки Каэнри’ах, как теряют разум все больше, как новые поколения рождаются уже такими же безмозглыми уродами, как обращенные много сотен лет назад. Нет той магии, что вернула бы все вспять, ничто не может отменить божественный приказ, кроме бога, его наложившего. Это горько, а чувствовать себя бессильным и бесполезным и того хуже.
Кейя — это лишнее живое напоминание об этом.
Дайну надоело чувствовать себя пустым.

— Я бы встал на колено перед Вами, но сейчас Вы недостойны даже моего присутствия рядом, — снова подает голос каэнриец, поворачиваясь, холодный и колкий, возвышающийся над бывшим учеником и бывшим принцем. Дайнслейф не собирается его пугать, но в его взгляде помимо трескучего мороза читается разочарование. — Я был готов сделать это, если найду Вас или Вашего отца, но теперь я не вижу человека, за которым готов был пойти в пасть Бездны.

+2

12

Боль Кэйя терпеть не мог. Однако она же, именно она и ничто другое, заставляла почувствовать себя живым. Во снах не чувствуют боли, мёртвые не чувствуют боли, без сознания не чувствуют боли. Боль есть здесь и сейчас, она тупая, простая и понятная, она вызывает моментальную реакцию, независимо от того, низкий или высокий порог: когда боль начинаешь чувствовать, боль есть боль. Притягивает к себе всё внимание, облегчает и упорядочивает мысли. С ней - с болью - можно делать безумно много вещей, полезных и не очень, для дела или для выплеска наболевшего, очень личного. И именно потому, что Кэйя не любил и знал, как именно она работала, боль стала любима им как метод. И даже сейчас, в этой странной, дикой, не желанной ситуации, боль оставлять неизменной: боль была болью и делала то, что ей и полагалось делать. При всей к ней нелюбви, капитан кавалерии не против. Потому что физическая боль лишает мыслей и перекрывает собой боль внутреннюю; самую невыносимую, самую мучительную, хроническую и ту, что не проходит, если выпить обезболивающее, приложить компресс или просто подождать.

Если это действительно Дайнслейф, хотя бы вполовину такой, каким его запомнил бывший принц, то он приблизительно понимал, что будет дальше. Пока не оценить уровень искажений и того, за что всё это время продолжал цепляться Клинок, чем руководствовался, кем являлся сейчас, но... немного - ауч, в самом деле больно, отвратительный звук клацнувшей челюсти звук, фу - боли позволит это выяснить. Подобные моменты вообще достаточно продуктивны, и если честно, прежде Кэйя (разве что там оно являлось частью плана) переживал похожее. Есть конкретная цель - все методы хороши. Вот только никогда прежде на той стороне не был кто-то из его прошлого, кто-то личный, кто-то... Выяснить, да. Лучше делать вид, что у этого имеется цель, и просто позволять боли болеть. Омерзительная, презренная, ненавистная боль. Которая делала то, что и требовалось.

В том числе нарушала координацию и позволяла самому тоже что-то да выплеснуть, словно бы частица вины и немощности, подавляемой годами, скапливавшейся и не имевшей никаких перспектив на выражение или оценку, наконец смогла отколоться и испариться вместе с этой болью. Как цена за неё.

- ...

Приходится потратить несколько секунд на то, чтобы вернуть баланс, найти себя, приподняться на руке, усевшись, оценить боль как таковую. Непроизвольно коснуться щеки, злобно и раздраженно фыркнув. Не болезненно, нет. Кэйя не слабак, хотя иногда очень хотелось им быть; так проще. Так ожиданий не имелось бы даже от самого себя. Но увы. 

Злобный прищур не_местного глаза направлен на чужую фигуру. Гнев, обида, раздражение, досада, много чего ещё подкатывают с новой волной, однако Кэйя не делает ничего ещё какое-то время, лишь глядя исподлобья. Это ещё не конец. О, нет. Теперь - точно нет. Только начало.

Он позволил знакомому незнакомцу выговориться и выплеснуть всё, что тот в моменте собирался.
Удивительно, как его слова одновременно задевали и не трогали. Как макали в болото и вызывали улыбку.
Он судил, ничего не зная.
Он судил теми мерами, что знал.
Он был прав и ошибался одновременно.
И это всё вызывало бурю. Холодную, опасную, но... нарушающую равнодушие. Кэйя что-то испытывал. Настоящее.
В конченом итоге, внутренняя боль всегда с ним.
Проходит боль физическая, вино испаряется, акт заканчивается, информация добывается - и она всегда возвращается. И так по кругу.
Теперь же оттенки слишком яркие, ведь даже чёрный - даже он имеет тональность; до гранд финали в ванда-блэк.

Кэйя ещё раз хмыкнул, однако больше не улыбался. Всё его выражение - в глазах. Абсолютно не читаемых, лишь только играет с гранями зеркал, что отвернулись от внутреннего мира во внутренний, отражая.

Но знаете, что самое обидное? ( трагичное )
Сэр Кэйя Олберич мог быть самым последним, ужасным, трусливым ( трусливым ) ( трусливым ) ( трусливым ), мерзким и лживым человеком на земле, однако он не являлся идиотом.
Правда жаль. Ведь в этом всём - даже среди блеска в глазах, что бывал у бывших сограждан, проклятых и сгорающих, за всей этой реакцией, за жалением причинить боль, за мраком и словами он ясно и отчётливо, словно солнце на безоблачном небе днём, видел одно-единственное. Мучительную истину, что... делала Дайнслейфа абсолютно несчастным.

"Он по-прежнему пытается верить.
Он по-прежнему был был рад ждать и найти.
Ему по-прежнему не всё равно."

И это воистину ужасно.
Самое ужасное, что могло произойти с Клинком, и самое ужасное, что мог лицезреть сэр Кэйя Олберич, пошедший совершенно по иному пути. Не по своей воле вовсе, а потому, что ему избрали этот путь... из веры. И последней надежды (зубы стиснуты от досады: Кэйя ненавидел эти слова отца; он ненавидел, когда они всплывали; он ненавидел их смысл; ненавидел их... невоплотимость. Всё то, что они несли. Однако от этого они не переставали существовать, даже по сути потеряв всякую ценность в настоящем, не получившем ни единого знака об актуальности прошлого; самый ужасный из призраков).

Кэйя - плохой человек.
Это его роль. Это его новое лицо. Это его метод. Это его секрет.
И если эта новая истина поможет освободить хотя бы одну душу, хотя бы одну исковерканную судьбу, привязную (и застрявшую в нём) долгом, прошлым и поисками... Наверное, это то, что должен сделать Ху'ИнТау Мокью. Единственный оставшийся человек его народа. Он должен сделать его счастливым, подарить свободу. Тогда долг как не состоявшегося правителя будет исполнен; ведь больше не осталось никого. Тогда...

Он на секунду прикрыл глаза, неизменно охлаждая скулу ледяными пальцами. Делал так прежде: оттёка вскоре не останется, а обилие пожранного из Бездны не позволило лицу ни треснуть, ни сломаться. Увы, по-разному, но это проклятье не обошло никого из Каэнри'ах. Никого, кроме тех, кому посчастливилось просто благополучно умереть; человеком и на родине.

Значит, принц Каэнри'ах Ху'ИнТау Мокью, сын Чёрного Солнца Империи, в лице сэра Кэйи Олберича сделает всё, чтобы Дайнслейф получил свободу. В конце-то концов, игра слов, ложь, заблуждения и манипуляции - это то немногое, из чего капитан состоял теперь. Возможно, все эти годы оттачивал это мастерство именно для этого момента. Для заботы о последнем, когда-то одном из самых преданных подданных своего царства, своего народа.

"У правителей и королей разные задачи."

- Ты думаешь, что выглядишь выше сейчас? - не убирая одной руки от лица, он призвал меч, прокрутив тот вокруг себя. - Ты думаешь, что застрять в прошлом, борясь с тем, что не может быть ни изменено, ни даже рассказано людям - это достойнее? Ты думаешь, что попытаться найти место там, где для тебя его нет, чтобы предостеречь и спасти кого-то другого от того, что еще не произошло - это хуже? Попытаться просто жить, даже при невозможности этого делать, среди живых, а не топчась по кладбищу - это тоже считается плохим, - чуть наклонил голову, игнорируя то, что боль неизменно отдавала к шее и, самую малость, уху. Ерунда, скоро пройдёт. Удар хороший. Меньшего не ожидалось, меньше - было бы печально. - Я понимаю. На такое способен только очень плохой человек, никак не верховное наследие трагедии.

Подняв ту руку, что касалась скулы, выше, он снял повязку, закинув её куда-то просто магией рук. Ванда блэк, чистейшее и самое чёрное, в чем словно бы парило подобно ночному небу чистое золото, переливающееся и гранённое точно также, как кристалл. Сама суть Бездны, скормленная, втянутая, поглощенная, переваренная имперской кровью, Древом и чем-то ещё, что по-прежнему осталось для Кэйи загадкой, которую он пытался загадать, но в получении разгадки которой перестал верить.

- Кого ты ожидал встретить спустя пятьсот лет в Бездне, а, чёрт бы тебя побрал? Такого же призрака на старых принципах, как и ты? Пожранного проклятьем монстра? Застрявшего во времени и вечных мучениях ребёнка? - он улыбнулся, разведя руками, однако на деле меч готов. Тоже. Независимо от того, недооценивал ли его Дайнслейф или нет, Кэйя способен на многое и прямо сейчас видел многое; чужую скорость оценил прежде, силу удара предусмотрительно - совсем недавно. Это дало достаточно дополнительной информации. - Чего ты хотел для Чёрного Солнца Империи, чего ты хотел для принца после всего этого? В чёртовом настоящем, - золото, как и синий зеркальный холод, неотрывны и играют переливами кострового пламени, но их содержимое совсем невозможно прочесть. Кэйя ставил цель - Кэйя к ней шёл. Он всю жизнь закрывался, и в этом едва ли кто-то превзойдет его когда-то; к их собственному счастью. Значит, у них ещё имелся шанс. - И было ли бы это тем, что лучше им, павшей стране, народу, а не тем, что стало бы легче для тебя?

Сделал несколько небольших неторопливых шагов в сторону Клинка, сохраняя при этом дистанцию. Они оба готовы к нападению, оба готовые к обороне. Стратегия и цель Кэйи не в этом. Ему не трудно - из-за всего пожранного, если честно, почти физически необходимо, хах - погрязнуть в драке. Однако у неё будет цель, будет смысл, если уж на то пошло.

Чувство вины, ненужности, упущенного, недостатка силы, "а если бы, то" - вот, что мучило Ху'ИнТау Мокью.
Это же то, что должно было мучить Дайнслейфа.
И это то, что будет методом здесь и сейчас.
Принц даст верному поданному то, о чём тот просил. Никогда при этом не уточняя - и не зная - чего же именно просил и как оно должно было быть. Значит, оно и не важно: хоть как-то.

- Я понятия не имею, чем ты живешь сейчас, Дайнслейф. И не против бы узнать, прежде чем браться делать выводы и осуждать, -  переключение струн. Запустить руку в собственный илл, чтобы приправить заколоченной в ящике и зарытой на самом дне личной историей, правдой, всю выстроенную (игру-ложь ) конструкцию. Контрастом, продолжением на износ, на издевку. - Вообще-то раньше я мечтал встретить тебя так сильно, фантазировал и думал, как здорово бы было, как мы бы вместе работали над волей Его Величества, как непременно нашли бы и его, но потом... Задал себе эти же вопросы, - повёл плечом. Части меха, кажется, конец. Оу. - Это многое расставило по своим местам, знаешь.

"... и роли у них тоже разные."

Отстегнул его между делом совсем. К чёрту нужен, прицепит новый. Тот упал, Кэйя толкнул мех ногой в костёр. На секунду пламя стало ярче, однако Олберич даже не скосился на него.

- Без понятия, как ты получил эту силу, - разумеется, Древо. То немногое, во что верил их народ. Сила, что использовалась Императорами и оберегалась такими, как Дайнслейф. Иронично видеть её в подобном виде на ком-то вроде него, но... Если четно, Кэйя - правда не тот, кому стоило судить об этом поле всего случившегося, кому стоило осуждать. Это его не касалось. Не в том смысле, что могло бы подуматься, по крайней мере. Он отметил из факта то, что необходимо. - Рад, что ты пользуешься ею... по мере возможности. Полагаю, на благо, - усмехнулся.

- Но если бы ты был моим учителем, тем, чье преклонение было стоящим, ты бы повёл себя иначе, - отзеркаленный тон, вот только пока треснувшая маска Дайна показала так многое, Кэйя оставался заколоченным пуще прежнего, выдавая иное и иначе. Переживания королей не должны доходить до людей, из боль и жертвы - часть долга, и было то, что показывать не должно. Они живут обманом, они живут с руками, по плечо в крови из-за решений и последствий своих слов, чтобы народ продолжал жить и существовать (их решение - кровь на руках, они берут ответственность за неё на себя, давая право запачкаться). Кэйя это умел. Только без царства и без людей, как король без трона и человек без дома, без пристанища и с целью, что отстаивал призрак, почивший в болоте. - Меня учил другой человек. И учил совершенно другому, - глухо и низко, холодно, на грани пренебрежительности, что могла бы проскользнуть, но до которой не дошло.

"... как и разные грехи. Цена и их вес."

- Впрочем, если это пропитанное презрением разочарование делает тебя счастливее и свободнее - хорошо, - совершенно легко, чётко, без угрозы и... беспечно. - Хоть кто-то из нас способен быть свободен, значит. Продолжай свой путь без этого груза.

Вот только... только... Сэр Кэйя Олберич всё-таки человек; кажется. Которому за маской не плевать. Который несчастен от всей этой ситуации, от этой встречи, но который... тоже относился к прошлому. Тоже носил его в себе. Тоже, черт, тоже... тоже бы... Да, к чёрту.

- В конце-то концов, не тебе осуждать волю и задачи, данные Чёрным Солнцем. Если ради них надо потерять честь и веру, стать плохим человеком или ждать, погрязнув в трясине незнания - если это то, что Его волей способно дать надежду... Так тому и быть. Если я не справился, если я чёртов трус - значит, не справился и чертов трус. Не смею осуждать. А тебя это всё так вообще не касается, - усмешка, ухмылка, а чёртова предательская капля горькости и невыносимой застоявшейся хронической печали проскользнули. Лучше бы им потеряться в черных цветах, в яде и желчи, в настроении Дайна, в его шторах и проклятии, что шептало зло каждому из бывших сограждан (и ему самому), кому не посчастливилось просто умереть. - У тебя свой долг. Принца в нём с того самого дня нет.

[nick]Hu'InTau Moq[/nick][icon]https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/120/286837.jpg[/icon][sign]

You will shiver
Till you deliver
You will remember it all
Let it blow your mind again.

Among the living
Who had been rendered unwhole
As a little child
He was taken

And then forsaken
You will remember it all
Let it blow your mind again
You will remember it all

[/sign][ank]Ху'ИнТау Мокью[/ank]

+2

13

Меч появляется в руке Дайнслейфа, когда он слушает поднявшегося ученика, когда он смотрит в его лицо, в его широко открытые глаза: голубой и янтарный, как рассветные блики в витраже, как пламя костра, как золото, как само солнце на фоне непроницаемо черного зева Бездны, поглощающего свет и все живое без остатка. Только золото на чернильном фоне плавится и переливается ненормальным, совершенно потусторонним, пугающим и глубоким цветом. Золото притягивает внимание, вытягивает эмоции, крадет саму душу и выворачивает естество наизнанку. Золото в глазе Олберича может свести с ума, потому что если долго смотреть в Бездну, то она начнет вглядываться в тебя. Дайн сжимает рукоять призрачного клинка, но не поднимает его, он вообще не движется, только смотрит, наблюдает, вглядывается, не желая отводить глаз, не в состоянии отвести глаз от этого завораживающего зрелища — взрослого, великолепного, пусть израненного, потерянного, прячущегося за маской доброго правителя сейчас, но все еще не безнадежного молодого мужчину. Хранитель мог бы гордиться, мог бы радоваться, но Кейе нужно еще немного подрасти, раз Ху’ИнТау сгинул в этом человека, не оставив после себя ни следа доблести, которой его учили, ни следа всего, что Дайнслейф так старательно вкладывал в этого мальчишку.
Он мог бы гордиться, но оставляет это на потом.

Мех вспыхивает в пламени мгновенно, языки огня, взметнувшиеся в воздух, лизнули металл перекладины, на которой покоился котелок с кипятком, прежде чем снова опуститься до первоначального уровня, полакомившись дорогим топливом и избавившись от него в считанные секунды. Кейя не успевает договорить до того, как сгорает его одежда. Дайн не обращает на костер внимание, только оранжевые и алые блики пляшут по его фигуре и даже когда огонь стихает, его всполохи остаются в глубине его глаз опасным напоминанием о том, кто стоит сейчас перед выжившим молодым наследником: лучший из воинов Каэнри’ах, его наставник, его телохранитель, его друг, призрак прошлого, способный при желании лишить капитана головы, но по личным соображениям сохраняющий Олберичу жизнь.

Дайн хмыкает и прикрывает глаза, смотря на Кейю спокойным ровным взглядом, только его глаза немного темнеют, огонек на дне зрачков становится более явным, красноватым, немного хищно-диким и угрожающим. Он приподнимает клинок, опуская его призрачным острием в пламя костра, в то время как сам не отводит от противника глаз. Сейчас Кейя — противник, но не враг, оппонент, с которым Дайнслейф готов вступить в громкий танец клинков до первой крови, после которой тренировка всегда останавливается. В Империи никогда не нежничали в учебе, если ученик получал незначительные ранения, то это было в пределах нормы, это учило куда быстрее ушиба деревянной тренировочной палкой, после настоящего ранения больше не хочется проигрывать. Хранитель Ветви смотрит на Кейю, но видит на его месте маленького Ху’ИнТау с коротким клинком, явно не по его руке, но не напуганного, нет — Дайн учил не бояться, Дайн учил смотреть в глаза и мыслить холодно и быстро. Дайн учил его так многому, кажется, большему, чем остальных своих учеников. Он был для принца больше, чем наставником и больше, чем нянькой, он и сейчас оставался больше всего остального, но почему-то Кейя воспринимал его как простого призрака, которого можно прогнать. Дайнслейфа нельзя прогнать, он не морок, от которого можно просто отмахнуться, он прошлое, настоящее и будущее, если Кейя позволит ему остаться, в противном случае он просто застрянет в своем настоящем, в погоне за Бездной и желании остановить Орден.

Клинок не знал, но хотел когда-нибудь узнать всю его историю, вникнуть и понять, разобрать по полочкам, найти себе там место и остаться, осесть, склонить колено…или нет? Когда-то давным давно Дайнслейф был рыцарем, сейчас он не более, чем убийца, помогающий своему страдающему народу монстров и калек. Сейчас Дайнслейф спаситель, идущий по следам Ордена Бездны, сейчас он тот, кто не желает лезть в конфликты с богами, которых он так ненавидит. Спаситель, приносящий успокоение своим клинком.

В суждениях принца есть и правда и то, о чем он понятия не имеет. Дайнслейф не в плену, он свободен и живет в настоящем, потому что прошлое — это всегда прошлое. Он не пытается никого спасти в буквальном смысле, потому что по сути ему некого и не от чего спасать, лишь предотвратить ненужные страдания из-за методов Ордена, которые он не одобряет. Он хотел встретить выживших, но никогда не думал, что действительно встретит наследника Черного Солнца в подобном месте, в подобных обстоятельствах, он не знал, не мог представить и даже не стал бы предполагать. За годы своих скитаний он вообще перестал строить далеко идущие планы и чем-то мечтать, потому что мечты — это на девяносто процентов проигрышный вариант, об истинности этого суждения не мог не догадываться капитан. Когда потеряно уже все, когда на пепелище прежней жизни не построить новый дом, только и остается, что сделать целью своей жизни странствия по миру. Дайн, кажется, обошел уже весь континент, преследуя Орден Бездны, но именно сегодня, именно в этот проклятый день Судьба повернулась к нему лицом, подкинув из колоды на стол Джокера, словно насмехаясь над своими игрушками в виде обликах живых людей.
Гадание приобрело совсем иной смысл.

— Нет ничего плохого в том, чтобы жить дальше, мой принц, чтобы найти свое место в чужом для Вас мире. Я учил Вас смотреть страху в лицо, не бежать и не лгать самому себе, но даже сейчас Вы продолжается натягивать на лицо маску за маской в надежде, что никто не докопается до сути, но она здесь, совсем на поверхности. Бездна смотрит на меня Вашим правым глазом и хочет вырваться наружу. Я учил Вас тому, что знаю сам и как жил сам. Я надеялся когда-нибудь увидеть Вас достойным человеком, но сейчас передо мной лишь Шут с игрушечным мечом, разыгрывающий мудрого Короля, — Дайнслейф щурится, отступает на полшага в сторону, крутить в руке меч, но снова опускает его острием к земле, намекая, что не бросится на бывшего ученика первым, что не станет тем, кто поднимет клинок против другого. Хранитель Ветви не сошел с ума, не свихнулся до такой степени, чтобы убивать без выяснения всех моментов, он в целом совершенно не хочет ранить Кейю, но готов получить удар от него, потому что это было бы логично и… Наверное, правильно. — Ты определенно прав, сначала нужно узнать человека, а потом судить его по строгости закона, но никто не взялся бы судить нас друг с другом.

Принца нет. Это осознание бьет под дых, бьет непониманием, просто бьет и выбивает кислород из легких. Его нет, нет, нет. Нет. Дайнслейф хмурится, он мрачен, рукоять его меча затрещала бы под хваткой проклятой руки, но его меч — это создание его силы, чужой силы, не сталь и дерево, в нем нет души, присущей оружию, созданному руками человека. В этом клинке есть только пустота и тупая пульсация корней Ирминсула. Принца нет, но есть Кейя Олберич, есть взрослый человек, тот, в кого превратился за эти годы маленький наследник империи. Дайн качает головой и опускает ее, но затем поднимает на воспитанника взгляд снова.

— Наши планы на будущее, наши цели и поручения Императора сгинули вместе с Каэнри’ах, мой принц. Нашего дома нет, как нет больше Черного Солнца. На том, что осталось от нашего дома, нельзя построить новый, тем более теперь этот город, Мондштадт — это новый дом, а люди вокруг новая семья и друзья, возможно, новые учителя, не такие, как я. Я учил сражаться и учил стойкости, но маленькому принцу нужны были и другие науки, — Хранитель Ветви позволяет себе тонкую спокойную улыбку. Глухая боль внутри его не отпускает, она тисками сдавливает сердце и, если быть честным, пусть лучше оно лопнет под давлением, чем продолжит доставлять ему неприятности своим мятежным лихорадочным стуком, выламывающим реберную клетку. Дайнслейфу не нужно прощение, он все равно себя не простит, ему не нужна свобода, потому что он итак не привязан ни к чему, кроме желания закончит историю, тянущуюся много сотен лет, ему, наверное, нужно только немного гордости за выросшего ученика, но Кейя — плохой человек, трус и лжец, не тот, за кого он себя выдает даже сейчас. Дайнслейф сдвигается с места, делает шаг, потом еще один, но клинок из его руки никуда не исчезает. Мужчина обходит костер и огонь за его спиной слепит, обрамляет его фигуру, превращая лишь в темный силуэт с горящими глазами. Кейя на напротив него освещен ярко и сейчас они словно две грани одного целого, двое выживших, двое тех, кто прошел через ад и выбрался на волю. Дайнслейф останавливается в шаге от пропасти чужих глаз. — Чего ты хочешь, мой принц? Возродить наш народ? Наш народ уродлив и безумен, все они заслуживают лишь спокойствия в быстрый смерти, а не медленных мучений в руках Ордена Бездны или этого мира, контролируемого безжалостными богами. Вот их спасение. Хочешь исполнить последнюю волю Императора? Я не знаю, чего он хотел, когда оставлял своего сына одного, меня не было рядом, потому что я убивал, убивал за вашими спинами, прикрывая ваш побег. Но если это так важно, если это цель та, что оправдывает средства, если это она сделала из моего ученика Шута, то я хочу узнать ее, я хочу понять ее и видеть, за что ты сражаешься теперь, и может тогда я смогу поверить в то, что вижу и пойти за тобой.

Сумрачный клинок сминает губы, смотрит чуть исподлобья: он слегка ниже своего принца, но это совершенно не мешает Дайнслейфу смотреть на него без подобострастия, смотреть ровно, так же, как он смотрел в самом начале, разве что разочарование мешалось со всем этим, не желая никуда уходить, не желая оставлять его в покое, не желая давать ни повода сейчас посмотреть на Кейю другими глазами, воспринимать его иначе.
Сейчас Кейя Олберич не заслуживает ничего.
Сейчас он — плохой человек.
Лучше бы он повзрослел.

— Если я еще нужен тебе, — добавляет в конце.

Отредактировано Dainsleif (2022-08-12 06:39:33)

+2

14

Если честно, Кэйе не совсем понятна реакция Дайнфлейфа. Что сработало, что нет - первое. Что он в итоге подразумевал, ради чего и для чего - второе. Не то чтобы оно сильно важно, ведь в конечном счёте не изменить ни прошлого, ни момента секунду назад, да вообще никакого сослагательного наклонения, но... Встреча вcё-таки состязалась. Как бы и на чём они бы не разошлись, от одного в этом вcё при любом раскладе не избавиться: знания о том, что живы. Со всем вытекающим спектром и... как минимум учётом потенциального присутствия, очередного носа к носу, мешаясь или заодно. И, наверное, принять это будет труднее всего, ведь когда ты уверен в кончине всего из прошлого, в том, что ты один - труднее всего научиться жить со знанием, что это не так; и речь далеко не о случайно выжившем или прохожем, что лишь двоит сознание, а то и троит, а то и просто разводит, раздирает в разные стороны.

Кэйя не  пытается разобрать, что происходило у него внутри сейчас. Это самоубийство. Ничего понятного, ничего обнадёживающего; что-то происходило, а это уже больше, чем значительную часть времени его жизни. Он ведь голоден до эмоций, до реакций, до того, чем можно заполнить собственность пустоту, собственное нутро подобное дуршлагу, но сейчас... Отказаться бы от пищи, не производить бы её самому. Или всё-таки да? Еда на этот раз, впрочем, хоть и приготовлена из самых изысканных и редких деликатесов, отравлена и горчила, что хоть язык мой, высунув его как псина. Если бы рот не зашили, заставив прожевать и проглотить.

Казалось, что они друг друга не понимают. В смысле, Олберич это нарочно так делал, но... Так странно разговаривать. Но даже если бы он был собой (а какой Кэйя Олберич на самом деле? Разве у него было лицо? Когда-то в принципе? Разве оно успело сформироваться и вырасти, как у того же Клинка?), если бы оставался каким (а каким?) его хотел видеть оппонент-собеседник, делу бы оно не помогло; ещё одно точное знание. Странное и такое...

Это тотальный абсурд в своей конечной стадии. Хуже хождения по кругу, хуже похмелья, хуже пожирания собственного хвоста. Дайнслейф настолько серьёзен, что Кэйя, вообще-то такой же серьёзный, буквально не верил в существование подобных вайбов, потому что... вы посмотрите и подумайте сами, честно только. Два выходца из страны, которой нет чёртовых пятьсот лет, пускали драму и мрак о том, что более не имело значения и что остаточно захламляло мир в любом случае, и... какие-то клятвы какому-то имперскому роду, какое-то разочарование в ученике, какие-то... Это просто... Кэйя посмеялся даже, непонятно, искренне (скорее всего) или снова игра (немного), а после заставил своё оружие исчезнуть.

"С меня, впрочем, хватит."

Дайнслейф уже имел свою карту мира, врагов, достижимые или не очень цели, свой путь - сформирован и по-своему монолитен. Зачем это менять? Да и разве имел принц воздуха, принц могилы, принц ничего, отнимать у него это, заменять? Разве надо Дайну вообще за ним следовать, надо ли оно Кэйе, надо ли...

"Нет, серьёзно, хватит."

Принц тогда был ребёнком, застрявшим в вечности, когда они находились вместе. По-настоящему не имел возможности узнать, что и кто такой Дайнслейф. Сейчас тот говорил о презрении и клоунаде, однако у Олберича откровенно и не имелось поводов - вне красной нити прошлого - желать ему угодить, понравиться или зацепиться. Они в этом не-обязательстве на равных. Совершенно. Что бы Кэйя не сделал - этого Клинку будет недостаточно и не по душе. Просто потому, что то, что мужчина мог себе вообразить, заочно и по определению являлось невозможным. Так сложилась история, в которой иных комбинацией, кроме ошибочных, для бывшего принца не дано. Значит, и конченой картины - образца, точного представления - у Сумрачного клинка иметься не могло. Отбрасывая же личное и трагичное, больно сжимающее и путающее так невыносимо сильно, оставался сухой остаток в виде грядущих перспектив. Не сладких, если честно. Имевшихся вне зависимости того, что эти двое о них думали.

- Хочешь знать, чего я желаю? Тогда имей в виду: мы определённо по-разному видим не только бывших сограждан, но и Бездну. О главных разочарованиях принято предупреждать в самом начале - считай, сделано, - не глядя более на второго-выжившего (но живого чуть более формально, чем сам Олберич), капитан вернулся к костру, снова усевшись поодаль от пламени. На этот раз одну руку устроил поверх колена, второй же уперся о землю. Нет, Кэйю ничего не смущало. Ничего не ломание комедии, ничего не переключение. Если Дайнслейф не сможет себя держать, решив напасть - что же, удачи; значит, Древо или проклятье в нём дерзанули, не вынеся столь противоречивого, аномального (омерзительного? противного? неестественного? непонятного?) для природы присутствия не_такого, но_такого.

Клинок может стоять, может устроиться на другой стороне, может уйти - что угодно может. Кэйя на него более не смотрит, как не держал, так и не держит. Однако отчего-то уверен, что не уйдёт. Потому что и себя, хаха, не обманывал. Уйти физически не значит уйти - теперь - и потому... Кэйя прикрыл глаза, настаиваясь на костёр; пламя теплое, через обувь особенно ощущалось, хорошо, что сел подальше. Ему не то чтобы не наплевать, но хорошо, ибо не давало уйти в себя и держало на плаву.

Нажать на рычаг "отключить", очиститься от всего, огородившись от эмоций и переживаний, что давили, обещая разорвать к чёртовой матери, своим натиском уже заставив швы трещать вдоль и поперёк. Это никому не поможет. Выпить бы.

- Я начну с конца и вопроса тебе. Ничего личного: для более эффективной подачи информации, - прикрыв глаза, приятным неторопливым голосом нарушил это тяжелое молчание во всём лагере, едва ли не материализоваться в какого чупокабру от переизбытка бесноватости, безноватости и закрученной обречённости.

Если честно, Кэйя никогда и ни с кем об этом не говорил; только с собой, со всеми версиями себя. Частично - с теми, кого Клинок предпочитал уничтожать, называя это единственным избавлением или коло того. Сейчас же появилась возможность открыть заколоченные замки, попробовать уложить все бумаги воедино и, если поучится, может даже не уронить стопку; не всю, хотя бы. Этот разговор может быть полезным, совершенно точно - информативным. До тех самых пор, пока не скатится в монолог (односторонний поток) и... на личное. Как разбираться с эмоциями, что с ним делать и как не удушиться - Кэйя не знал. Он учил себя адаптироваться и вытягивать желаемое, двигаться к цели и жить методами, а остальное всегда топилось или отодвигалось, закидывалось глубоко-глубоко, ведь собственная бездна казалась бездонной. Видимо (слишком очевидно) проваливалось не всё, что-то цеплялось за выступы по мере падения, может даже образовав затор, а значит... Снова обходить и проталкивать. 

"Обвиняя в лживости, не лги сам. Поехали, учитель."

- Скажи, Дайнслейф, ты уже встречал путешественников?  Ну, которые здесь вроде как застряли. Одного или обоих, того, что без памяти слоняется по миру в поисках другого или... другого, - повёл плечом. С мехом, пожалуй, было бы даже жарко. Удивительно ли или закономерно, что представитель подземной цивилизации с крио-глазом предпочитал теплу прохладу. В конце-то концов, когда холодно всегда можно напялить на себя всего побольше, т.е. контролировать, а с теплом хоть шкуру сдирай - ничего не поделать, даже если сам по себе не мерзлявый (оно по одеждам обычно и видно, хах). Разве что подохнуть можно что от того, что от другого. - И, если подобная удача подвернулась... что ты думаешь об этом? Вне очевидно едкой иронии.

Потому что информации у Олберича много. Он может быть плохим человеком, ещё более ужасным и вообще не принцем, но с наблюдательностью, логикой и смекалкой у него всё в порядке - отведённая роль исполнялась на ура, став воистину личиной и смыслом, в каком-то роде. То, что он наблюдал и то, что нависло над его настоящим, в коем прошлое о недавнего можно было игнорировать хотя бы одним глазом... Так или иначе, начать стоит с этого. Иначе ответ поучится неполным. Иначе Дайнслейф снова будет торопиться с выводами, поддаваясь тому, чем стал и что им руководило.

Внутренняя "бездна" копошилась, вертелась, изворачивалась и теснилась. Но... Кэйя потерпит. У него много мест и способов, как освободить себя, вернув чёрной оболочке свой искомый цвет, вернув золото с неба обратно на землю; пока снова не нажрётся.

"... если даже Черное Солнце возненавидел меня за настоящую сущность, то как ты переплюнешь его, а, Хранитель Ветви, хах?"
Но до этого ещё далеко. До этого лучше и не доходить. Дайнслейф, как и Кэйя, всегда может это прекратить; развернуться и исчезнуть, к примеру, уйдя или пропав в портале.

+2

15

Еще какое-то время Дайнслейф ждет, что ученик бросится вперед, что нападет, что Бездна всем заговорит громче, сотней голосом убитых и сгинувших, поглощенных и лишенных будущего в ее чреве. Он ждет, когда воздух разорвется песней клинков, как в далеком прошлом, как совсем недавно, даже если их клинки в этот раз не сталкивались друг с другом, лишь рассекали цепи подвешенной статуи, чтобы ее освободить. Он ждет, почти уверенный, пусть и сделавший все, чтобы он не кинулся вперед, чтобы им не пришлось проливать кровь друг друга, или что там у них обоих теперь течет в венах? Дайн смотрит прямо и спокойно, он готов, он настолько сосредоточен, что пропускает мимо ушей все посторонние звуки, разве что прекрасно слышит свое дыхание и дыхание человека напротив себя. Это звенящее, сводящее с ума напряжение угнетает, бьет под дых и пожирает в легких кислород со скоростью лесного пожара, жадно разгорающегося на ветру. Он ждет, но не получает ожидаемого.

Кейя убирает клинок, Кейя пресекает этим любые возможности к сражению и Дайнслейф, если быть честным, выдыхает спокойно и ровно, и он действительно рад тому, что сейчас произошло. Это то, чего ему хотелось бы ожидать от принца и он охотно (или не очень) подогревает эту надежду в Сумрачном клинке. Возможно, Дайн действительно погряз в прошлом и не видит это, возможно, он действительно ошибается и если это окажется так — он готов это признать, готов взять на себя вину, готов поверить в то, что может ошибаться и ошибается. Учиться никогда не поздно, а признание своих слабостей и ошибок делает сильнее, дает понимание собственных границ и возможностей. Дайнслейф рад и он тоже позволяет клинку исчезнуть, после чего провожает принца взглядом.

Хранитель Ветви не собирается никуда уходить. Он ждет, когда Кейя устроится у всех еще горящего и греющего их обоих костра, после чего разворачивается и идет к своему месту, садится напротив, складывает руки на коленях и наклоняется вперед. Каэнриец смотрит на Олберича сквозь костер, сквозь сизую поднимающуюся от него дымку, и все это делает момент каким-то особенным, значимым, практически уютным, если бы не царящее вокруг напряжение, предсказывающее важный разговор. Он наверняка будет открытым, он наверняка будет тяжелым, потому что им обоим есть что сказать, что рассказать и что обсудить. Это всегда лучше, чем пытаться выбить правду силой и доказать свою правоту, угнетая другого — так не работают отношения, так не работает ничего, разве что выбивание информации из пленника, но и тут лучше работать мозгом и хитростью, от боли может стать только хуже.

Дайн редко с кем-то говорит долго и открыто. Последние такие его разговоры были с Путешественниками, как с одной, так и с другим, с кем-то раньше, с кем-то позднее, уже в нынешнее время, спустя пятьсот лет отвратительных скитаний в поисках чего-либо. С Рейндоттир он говорил мало, были занятия поважнее, с Черным Солнцем разве что обсуждал дела, рыцарь не мог назвать господина своим другом, с принцем это было обучение и редкие моменты близости, сделавшие Дайнслейфа почти другом, но все еще не совсем. Поэтому то, что готовилось произойти, что читалось в позе и взгляде Кейи, что почти готово сорваться с его губ — это потрясающе, даже не смотря на достаточно трагичный, достаточно напряженный, достаточно поганый во всех смыслах момент, он все равно делает Клинка капельку счастливым.

— Я знаю их обоих, — наконец подает он голос, когда последний вопрос повис в воздухе, высказанный принцем. Дайнслейф слегка хмурится. Это серьезно, это требует от него копания в памяти, хотя некоторые моменты он попросту не может забыть, плохое и хорошое, отвратительное и потрясающее, но все больше звеняще-напряженное, с обоими пришельцами из другого мира. Мужчина хмыкает, сцепляя пальцы в замок перед собой и опуская взгляд на костер. Пляшущие языки пламени и мирное потрескивание прогорающих остатков дров успокаивают и дарят умиротворение и силы. — Вы были совсем малы и скорее всего не помните многого или не помните вообще, но один из близнецов жил в Каэнри’ах долгое время и застал падение нашей Империи. Я не знаю, куда он пропал после, но точно знаю, что теперь он стоит во главе Ордена и этот факт меня…слегка угнетает. Я не могу понять мотивы человека, видевшего страдания и теперь причиняющего еще большие страдания тем, кто был к нему добр когда-то. Это сложно осознать в какой-то мере. После разрушения Империи и моего спасения из Бездны, но до появления Ордена, мы встретились вновь и путешествовали, но после того, как он добрался до истины этого мира…

Дайнслейф замолкает, сминает губы. Он не был рядом, когда близнец узнал что-то настолько ужасающее, что изменился навсегда, отринув мысль о побеге из этого мира, но он видел момент, когда все изменилось: его поведение, его взгляд, его помыслы. Это оттолкнуло Дайнслейфа, это проложило между ними огромную пропасть из непонимания и злобы.

— Мы расстались в какой-то момент, а спустя долгое время, действительно долгое, я встретил его близнеца. Они так похожи и не похожи в тот же момент, что становится не по себе, но одновременно это действительно удивительно. Близнец оказался полной противоположностью, чистый и незапятнанный правдой этого мира, искреннее желающий помогать всем, кого встречает на своем пути, лишь бы снова обрести свою потерянную семью,  — Сумрачный клинок поднимает взгляд на своего ученика, смотрит ему в лицо, в глаза, задерживается взглядом на черной бездне под золотом радужки и качает головой. — Зная их обоих, зная их цели, я боюсь, что их столкновение, что их битва может уничтожить с трудом сохраняющий хрупкое равновесие мир. А битвы не избежать. Они хотят одного и того же: чтобы второй шел рядом и помогал первому, либо чтобы не путался под ногами, но по природе своей они просто не способны это реализовать. Первый не прекратит эксперименты, второй не прекратит поиски, и я не могу допустить конца, я обязан их остановить. Их обоих. В конце концов, они оба любят те цветы.

Взгляд Хранителя Ветви на пару мгновений устремляется в пустоту над плечом принца, словно он мысленно возвращается в далекое прошлое, вспоминая что-то, что его радовало, но теперь причиняет лишь боль. Но уже через пару мгновений он качает головой и проводит пальцами сквозь волосы, открывая проклятую половину лица и снова смотря на Кейю.

— У Вас ведь тоже есть история, мой принц?

+2

16

Проблема Кэйи заключалась в том, что он думал. Много думал. Слишком много думал. И это приносило результаты, взаимен забирая всякую возможность на успокоение и по-настоящему насиженное место.

Обилие мыслительного процесса делало Олберича достаточно высокомерным: чего греха таить, он даже мистера совершенство Дилюка находил временами глуповатым, и это не хорошо и не плохо, просто по факту. Подобное вызывало некоторые проблемы с доверием окружающих, разумеется, и возможностью делиться и, и... А, впрочем, позволить себе этого Кэйя не мог в любом случае. Потому что так для них же безопаснее, так для него же понятнее в сложившейся неразберихе. Так, погружаясь в мыслительный процесс и огораживаясь ото всех прочих, капитан знал не только как быть эффективным, в том числе распоряжаясь другими, но и как создать имитацию того, что справлялся со стрессом, будь то выпивка или разгульный образ жизни. Мозг парня был практически всегда перегружен, и даже врагу не пожелаешь, на самом деле, оказаться в его черепушке хоть ненадолго - не каждый выдержит. Отчасти, временами было завидно, что он не идиот тоже, не глуповат и не прост, ведь тогда и только тогда мог бы почувствовать себя хоть каплю... счастливым, причастным, уместным, нормальным, нужным. Но сэр Кэйя Олберич много думал и слишком много обдумывал, потому ни счастья, ни пристанища, ни сближения. Одни лишь домыслы, теории и картина мира, углубляющие внутреннюю Бездну, толкающие в отчаяние и под корень срубающие любую веру. В людей ли, в богов ли, в будущее ли. Кэйя никому не верил, Кэйя ни во что не верил - это было самой болезненной платой. И тем не менее, он всё равно предпочитал много думать, а не всё остальное.

Возможно, это было ради того, чтобы однажды сесть и вот так поговорить. А если даже нет, то данный разговор непременно подбросит дров в единственный процесс, от которого капитан не мог, просто не имел права отказаться. Сумрачно или призрачно, на него возложено слишком много; того, во что не верил, но того, что вполне могло быть. В той или иной форме. В конце-то концов, раз Дайнслейф оказался здесь и сейчас, то вероятность - гипотетическая - и всего остального также возросла. И придавливала ещё сильнее, вызывая парадокс, застрявший между физическим отторжением и смиренным принятием. Бултыхаться между этими двумя гранями - вот и удел бывшего принца, занавес.

У Кэйи имелись некоторые теории. О мире, о Бездне, об Империи. С появлением близнецов - вернее, с обретением его знаний об их существовании и истории - некоторые теории отсеялись, развалившись, другие же обрели более твёрдые и видимые очертания. Оттого сейчас он слушал, внимательно улавливая каждую деталь. Слушал, накладывал и... с мрачным удовлетворением, пропитанным едким привкусом войны, отмечал, как новое ложилось на собственные знания, вытекавшие в предположения. Неутешительно.

Как же хотелось выпить. Нет, не так: залиться, напиться, забыться.

Разумеется, Дайнслейф не терял времени все эти годы. Пришёл ли он к своей позиции из-за разочарования или потому, что увидел нечто, заставившее его определиться, сломаться, застопориться? Варианта "оказаться правым" Олберич не допускал априори: в его понимании, можно в этом всём быть каким угодно, только не правым. Не зря выбрал ложь своим местом обитания; она куда более... обнадеживающая и мотивирующая, как и дававшая ответы, нежели правда, что всегда может трактоваться по-разному, приводя к ещё более ужасным последствиям.

"Похоже, конечный вывод у нас схожий, несмотря на исключительно разный путь к этому выводу."

Не поднимал взгляда на Дайна, не смотрел на него даже, будучи исключительно глубоко в себе. Два каэнрийца, общее проклятье, собственные мысли и мысли собственные_с_той_стороны - за исключением Клинка, компания привычная, обыденная, хах.

- Недавно я познакомился с одним из близнецов, тем самым, который всем помогает. Без памяти, понимания, с ограниченными по его собственным словам силами, и тем не менее, способного на то, что не свойственному этому миру. Второй... Мы не встречались лично, однако я косвенно сталкивался с ним через Орден. Удручающее слабоумие, порождённое заблуждением и впечатлительностью, - не меняя положения, сквозь пламя перевёл взгляд на Дайнслейфа. Его проклятую часть лица не увидеть толком из-за освещения, однако Кэйя того почти не замечает. Несмотря на бытие ценителем эстетики, проклятье и его деформации относились к особой категории, выходившей за рамки этого понятия. Сие данность. Его и его народа.

- Один из чтецов, достаточно близких к нему, как-то обмолвился, что "Его Высочество принял решение, посетив Пик Цинъюнь", - неотрывно на Клинок. - Я решил посетить его тоже и... Не то чтобы утверждаю, что всё понял, но многие вещи стали иметь хоть какой-то смысл. Или по крайней мере то, почему события разворачиваются именно так, так разворачиваются.

Отведя взгляд от Дайна вновь, Кэйя подобрал одну из палок-сучков, что валялась на земле. Покрутив в руке, покрыл её тонкой коркой льда, выпустив звезду-льдину на конце, едва ли не ювелирная, хах, работа. После же принялся неторопливо крутить это туда-сюда, глядя на преломление света в гранях, создаваемое костром.

- По тому, что мне удалось собрать so far, Бездна не является естественной частью Тайвата, как и Селестия. Она мирно похоронила в себе множество цивилизаций и историй, поглощая, преображаясь и одновременно подстраиваясь под каждую из них, формируя то, чем является в конченом итоге. Однако Каэнри'ах оказался самой крупной, массивной и значимой среди них. Той, что придал ей форму и силу. Та Бездна, что мы знаем сегодня - это ничто иное, как основа в виде павшей империй, искаженная по законам того мира, что остаточно сохранил в себе другие. Оттого едино или красиво получиться не могло, - не стоило полагать, что все миры заселены людьми и им подобными, что все миры одинаковы, что все они полны света и добра. Скорее, все они полны одинаковым дерьмом и болью, имея лишь разное материальное воплощение.  Оно же объясняло и способность к стихиям тех, кто вообще-то был лишён всякого соприкосновения с богами любой масти. Так полагал Кэйя, предпочитая напиваться заместо того, чтобы считать себя правым или заблуждающимся.

- Не знаю, почему жители Селестии выбрали именно этот мир своим пристанищем, вернее сказать... игрушкой, однако Бездна явно не входила в их планы. Это не то, что они могут контролировать, и может быть что Бездна, что они сами - обычно делают одно и тоже, подстраивая и поглощая миры, только по-разному, - Олберич никогда не озвучивал то, что сейчас говорил. Никогда и никому. Даже себе самому не произносил то всё вслух, как нечто единое, и оттого понимал, насколько дико и... Но что с того? И что? Как минимум никому не станет хуже. Пускай лучше так и останется недостойным глупцом, не в первой. Научился спокойно относиться к тому, что его за спиной долгое время называли оборванцем и найдёнышем, и йоты о Кэйе не зная, так разве теперь что-то удивит или обидит? О, нет, судьбу в этом плане ничто ни переплюнуть, ни обыграть не способно.

- Я не знаю, кто такие близнецы, маги, боги или кто-то ещё, и почему они попали именно в этот мир. У них по определенно имеются огромные силы, не подчиняющиеся местным законам. Достаточные, чтобы изменить что-то здесь, но недостаточные, чтобы одолеть Селестию. Мне кажется... Каэнри'ах была угрозой силам Селестии. Угроза, которую теперь представляет Бездна как её прямое продолжение. Здесь я разделяю Орден и Бездну - это не одно и то же, потому что Орден... Ты ведь понимаешь, что это похоже на то, что оба близнеца, не случайно разброшенные по двух разным концам в совершенно разное, но не случайное время, скорее всего не действуют самостоятельно? Хочет ли Селестия войны, чтобы уничтожить Бездну, или хочет обратить время вспять, как говорят часть прич, а может вернуть мир в белоснежную чистоту, как говорят другие, но... С появлением близнецов всё резко обострилось и зашевелилось. Они - определённо часть чьего-то плана, перешедшего в активную фазу, - снова на огонь, или куда-то между ним и чужой фигурой, без какой-то конкретной точки фиксации взгляда. В голове миллиарды нитей, что Кэйя собирал долгие годы, сплетены, выстроены, закреплены, едва ли не собственная карта, только не мира и не неба. Мимика едва ли выражалась: он просто говорил, словно бы вытаскивая речь из головы ни то подобно считыванию записей, ни то когда-то полученному, а теперь пересказываемому озарению. С задумчивостью, но неторопливой, а застывшей, как тепло от костра. Внутри бурлит, когти слова царапают, обгладывают, но не препятствуют, соглашаясь словно бы.

- Архонты, не знаю, все или нет, кажется, в курсе этого и... Как и после Катаклизма - он им не нравится, по тем или иным причинам. Поэтому они пытаются собрать свою, третью силу, используя - снова - Каэнри'ах как базу того единственного из известного, что способно помешать этим планам. Или переиграть их на другой лад, - сучок с со звездой на конце занесён над огнём, вернее, прямо в него: лёд начал таять, капать и стекать, создавая нестабильность.

- Я знаю, это всё звучит как бессмыслица, но... - брови чуть насупились, голос стал более глухим и ни то отрешенным, ни то хриплым. От кончиков пальцев по сучку потекла черно-фиолетовая энергия, обычно источаемая Бездной. Она прошла от основания сучка до самой звезды, после вместе с каплями перекинувшись на пламя, что теперь обрело словно вы внешнюю оболочку, свой второй слой. Дальше не перекинулось, быстро распространившись разве что по самому костру. - Если говорить о моих целях, то я не могу позволить, чтобы великое наследие моей родины снова сыграло во имя чьих-то интересов и стало причиной новой войны. Против людей и обращенных, ставших частью мира, против простых жителей, которые из раза в раз теряют всё, хотя им вообще-то плевать и на Селестию, и на циклы мироздания, и на то, настоящий ли этот мир вовсе - для них это всё просто жизнь, они проживают её взаправду, здесь и сейчас. Как и ты, как и я. 

Пламя постепенно остановилось темнее, а после и холоднее, переставая источать тепло: лёд, пропускаемый по сучку под тёмной материей, стал охлаждать костёр, замещая и глуша его. Заместо тепла и яркости тот начало гаснуть и обращаться в пепел, пока пламя оставалось на месте, но только замещенное и другое, а не изначальное.

- Для этого мне надо собрать наследие своей родины. Не обратить обратно, что едва ли возможно, но использовать то, что осталось. Возможно, это проклятье сделало из них всех воинов, подготавливая к войне против чёртовых богов, а может... Может это лишь другая, из страха не до конца понятая форма жизни, которая вообще-то похожа на обычных людей куда больше, чем кажется. Куда больше, чем ты мог заметить, - взгляд снова уставлен на Дайна. Едва улыбнулся, ни то ядовито, ни то извиняясь. - Я не хочу никакой войны. Никаких больше трагедий. Если только из-за глупости, а не стороннего вмешательства извне ещё больших идиотов, - сучок пустил от себя лёд, и уже спустя несколько секунд чёрное пламя билось не само по себе, а вокруг красивой форменной льдины, что оказалась на месте костра.

- По крайней мере, у меня есть причина полагать, что именно в том моя задача. Либо задачи нет вовсе, и у судьбы просто слишком извращенно чувство юмора даже по моим стандартам.

+2

17

Дайнслейф знает такие моменты, те, которые наступают спустя долгое время в конкретное время, в конкретном месте и с конкретным человеком. Моменты, которых не ждешь, моменты, которые могут свести с ума того, кто устал ждать, моменты настолько же важные, насколько хрупкие: подобно тонкому льду они не прощают неосторожного шага, за секунду утягивая в ледяную отрезвляющую воду, разбивая вдребезги самоконтроль и лишая легкие кислорода. Сейчас — именно тот момент, Дайн чувствует это на подсознательном уровне, когда принц собирается с мыслями, когда готовится говорить с ним, впервые, наверное, за все эти сотни лет просто садится поговорить с кем-то, кто понимает полностью, кто не осуждает, кто примет если не все, то очень многое из того, что будет сказано. Кейя, каким бы он не вырос, не был чужим человеком, в Хранителе Ветви откликалось что-то из его прошлой жизни, неприятно зашевелилось в груди, колкое и холодное, как огромная ледяная снежинка, застрявшая в межреберье.

Клинок не прерывает своего бывшего господина, слушает внимательно и действительно старается вникнуть в несколько сумбурный поток чужого сознания, разгребая информацию по полочкам, отсекая то, что считал неважным, но принимая во внимание то, что казалось ему действительно интересным и полезным в его собственной борьбе. Дайнслейф долго вглядывается в меняющийся под чужим воздействием костер, сминает губы, сжимает пальцами согнутое колено, немного напряженный, чувствующий, как по спине пробегает неприятный липкий холодок, совсем не похожий на тот, что мог бы говорить о Глазе Бога Олберича. То, во что выстраиваются идеи принца, не совсем нравится мужчине, настолько, что заставляют его чуть дернуть уголком губ и нахмурится, бросая на капитана кавалерии быстрый пронзительный взгляд. Даже если это не месть и не желание возродить родину, оно все равно не нравится Дайнслейфу. Это дает во время безнадежности мнимую надежду на хороший исход.

Костер не трещит и не греет, пляшет проклятым светом вокруг льда, облизывая почти зеркальные сине-зеленые грани глыбы, впитавшей в себя свет и цвет окружающих стен пещеры. Дайнслейф вздыхает и выпрямляется, расправляет плечи, откидывает за спину накидку и складывает руки на груди, еще более задумчивый, чем до этого. Если он правильно понял своего принца… Ему хотелось бы верить в то, что он понял все правильно, но пока эта маленькая надежда откладывается выше и дальше, на дальнюю полку мысленного стеллажа, на нижних полках которого есть куда более важные мысли.
Как только Кейя заканчивает свои рассуждения, Клинок хмыкает.

— Я не думаю, что архонтам сейчас есть хоть какое-то дело до того, что происходит с остатками нашего народа, мой принц. Их больше заботит благополучие собственных земель, чем той, которую они помогли когда-то разрушить, либо не помогли напрямую, но и не остановили Селестию, когда она погрузила наш мир в черный огонь и небо над нами стало красным, — Дайн сделает небольшую паузу, обдумывая свои слова тщательно, чтобы не выдать лишнего и неоформленного, чтобы с языка сорвалось лишь то, в чем он мог быть наверняка уверен. — Машины, созданные нашими учеными, сейчас лишь груда металла на полях других стран, покрытые мхом и землей, они давно погибли, лишившись тех, кто давал им приказы. Я слышал, в Академии Сумеру какое-то время изучали механические формы жизни на основе того, что создавалось в нашей империи, но они не добились никаких успехов на этом поприще и исследования были запрещены. Я видел прощальные письма наших людей в развалинах роботов: они выполняли свои обязанности до конца, пока смерть не настигла их по той или иной причине. Величие Каэнри’ах почти забыто, мой принц, те жалкие оставшиеся крупицы лишь дань памяти и я предпочел бы оставить их в покое, как и наш вымирающий народ в обличии монстров. Проклятие Бездны убивает их, рано или поздно не останется никого, кто был нам другом или знакомым, кроме тех, кто рожден уже чудовищем. Я хочу спокойствия им. Я хочу знать, что мои люди не скитаются по развалинам империи в страданиях и что их не использует кто-то во имя своих якобы высоких целей.

Дайнслейф говорит прямо и жестко, смотрит твердо и уверенно, не пряча взгляд, не пытаясь убежать или оправдаться. Это — его цель, его Путь и его решение, от которого он не откажется даже ради желания снова быть рядом. Однако его “рядом” Кейе Олберичу вряд ли нужно, Кейя Олберич вырос совсем не таким, каким пытался воспитать его Дайн, не с теми истинами, которые Сумрачный Клинок вкладывал в юного господина. Это слегка уязвляло, но они оба теперь взрослые люди, со своими взглядами, и даже все еще оставаясь подчиненным принца, он не чувствует в себе желания сейчас встать перед ним на колено. Защитить — да, уберечь от бОльших неприятности — да, но не подчиниться, как слуга императору. Чувство вины неприятно покалывает, но он уже не захлебывается им, по крайней мере в этот момент, ведь оно всегда может вернуться позже.

— Что касается близнецов… — продолжает он. — Я знаю, что они оба не часть нашего мира, как Селестия, как Бездна, которая, кажется, просочилась в каждый мир из существующих, чтобы пожрать его часть. Она словно живой организм, ищущий что-то, но не способный это получить. Я также знаю, что родной мир близнецов был уничтожен точно так же, как наша родина. Не знаю, была ли это Селестия или нечто иное, настолько же могущественное и от которого они бежали сквозь миры, но это явно было что-то опасное, способное лишить сил. То, что мы видим сейчас у Путешественницы, не более, чем крупица в море, если верить тому, что мне удалось узнать об этих гостях Тейвата.

Хранитель Ветви на мгновение закрывает глаза и медленно выдыхает. Этот разговор неожиданно тяжелый для него, выматывающий сильнее, чем серьезное сражение, чем ночные кошмары или ежесекундная отвратительная ломка, которую он ощущает, стоит хоть немного отступить силе белого древа.

— Если Вы действительно хотите помочь, мой принц, то помогите мне дать нашему народу покой. Хотя бы дать им спокойно закончить свою жизнь в месте, максимально близком к их родине, к нашей родине. Я бываю там иногда, — он чуть понижает голос и опускает под ноги взгляд, складывая руки на коленях. Сейчас Дайнслейф выглядит ужасно уставшим, постаревшим, выжатым бесконечными скитаниями по миру. В его жизни долгое время не было иной цели, кроме уже озвученной им. И не было надежды. — Я не хочу позволять Ордену завладеть их разумом и дать ложную надежду на спасение от проклятия или что там Итэр им обещает, когда заставляет присоединиться к себе?

Дайн скрипнет зубами, стискивая челюсти практически до боли. Он уже насмотрелся на оскверненных Бездной и страдающих от ее влияния.

+2

18

Это так странно.
Сидеть с кем-то из твоего прошлого, разговаривать о чём-то значимом с кем-то очень значимым, о чём не разговаривал ни с кем и никогда более.
Сидеть с кем-то из твоего прошлого, разговаривать с ним на равных: не как ребёнок, не как наследник, не как ученик, не как объект охраны, не как почти что чистый лист, выдрессированной как все прежние будущие короли. Теперь они оба выросли и претерпели изменения, теперь у обоих за спиной слишком много опыта, схожего и разного. Теперь на их плечах куда меньше формального долга и обязательств, вся боль - в них, вся боль - они сами. Кэйя теперь осознанный взрослый и способен составить компанию в диалоге, как и слушателем выступить тоже. А ещё теперь каждый из них мог ставить цели, выбирать средства и... судить. Потому что правых в том, о чем они могут спорить или искать, нет. Пока всё - глобально, в этом мире - не кончится, по крайней мере; и даже тогда: правду пишут победители, их почившая родина тому очередное подтверждение. Которое они зачем-то пережили, и хоть ты тресни - это не могло быть просто так. В последнее время слишком много случайностей, слишком много для "просто так".

Ожидал ли, что они с Дайнслейфом будут во всем согласны, если встретятся когда-то? Хотелось бы, в каком-то смысле - да, но ожидать - нет, не ожидал. Кэйя шёл слишком странным путём, он пытался найти себя хоть где-то, надеялся не позабыть, но отказаться применять прошлое в настоящем, а это не понравилось бы никому, кто разделял и видел когда-то великую Империю: до падения и тот кошмар, что происходил во время. Если допустить при этом сами ожидания, то... едва ли на месте Дайнслейфа Кэйя был бы удовлетворён или воодушевлен хоть сколько-то. Потому что ожидал бы чего-то, исходя из собственных идеалов и опыта, а жизнь, знаете... она всё имеет привычку преобразовывать и менять так, чтобы вышло как ты и запрашивал, но таким образом, чтобы пожалел о когда-то желанном. Гротеск очень специфического, искаженного и болезненного порядка.

Кэйя мог бы разочароваться тому, что всё шло, как шло. Мог бы задаться беспокойством о том, каково мнение, каковы последствия, какова публика, осуждение, детали. Кэйя ведь вроде этим так заботился, так занимался, так бился, что... А в самом ли деле так уж сильно? Разве пытался он переубедить Люмин в том, что заслуживал доверия, а не играл по правилам её (взаимной) подозрительности? Разве пытался выбелиться перед Альбедо, чтобы в следующий раз при любом отступе встретить аналогичную реакцию, и так раз за разом, заместо того чтобы принять аналогичные Люмин правила и игру? Капля настоящего. Или, может, стоило быть со всеми маской, выжимающей лишь малый аспект себя, как с Джин или Кли? У Кэйи в голове черти, слишком много гнёта и осуждения, провоцируемых им самим на себя же самого, чтобы по-настоящему заботиться или пускать кого-то ещё делать это же самое. Ему хватало и собственного осуждающего топлива, собственной вины, собственного незнания, несовершенства, критики, чего угодно ещё; места для чужого больше не было. Так сразу его не найдётся и для Дайнфлейфа, который в чертогах собственного мрака Кэйи и без того являлся одним из тех голосов, что по определению осушал и осуждал, слившись в тягостное прошлое, являясь его частью по определению. Так стоило бы задаться сейчас? Стоило бы что-то менять, чтобы...

Пальцам стало холодно: не заметил, как почти обжегся собственным холодом. Он ведь испытывал это каждый раз, когда пускал лёд; Глаз Бога - чуть больше, чем наделяющая за просто так силой безделушка свыше; кем бы, каким образом и за что она бы не вручалась, а просто так не выпадала никогда. И если бы кто-то понимал, почему её получила Кли, если бы кто-то, блядь, хотя бы что-то понимал и видел... Осознали бы всю иронию и ужас ситуации. Потому что Кэйя, кажется, улавливал, и в одной только этой детали ощущалось яда и жестокости этого мира больше, чем он способен был вынести. А пальцы пришлось размять, вместе с ними сбрасывая наваждение.

- Избавить от мучений, убив всё, чем бы оно не являлось - мне понятны причины, по которым ты пришёл к подобному решению. Вероятно, было бы странно, приди ты к иному. В этом имеется смысл и, если уж на то пошло, так бы наверняка и звучало продолжение твоего предназначения, врученного званием и долгом, - можно услышать в чужом голосе и иронию, и едкость, однако то в самом деле исходило скорее от стресса, давления всего рухнувшего и необходимости иметь хоть какой-то оттенок. За этими потугами Кэйя глухой, спокойный и... даже словно бы понурый. чего лучше не улавливать. Он не переполнен уверенностью и твердостью, как Дайнслейф, потому что его опыт, его силы, его мышление, его долг - это всё отличалось, и оно не склоняло, не позволяло судить однозначно, отрицая (отрубая) всё, что выходило за рамки шторок. Лучше бы, чтобы так, было бы проще и эффективнее, но раз все эти годы ничего подобного Кэйя так в себе и не выработал - не по этому вопросу - то... Знал бы Дайслейф, сколько всего всколыхнула и продемонстрировала его фигура. Просто своим появлением. Сам факт того, что он жив, что он - независимо от поддерживавшей силы - сохранялся, и пускай не был прежним, но... Нет, Кэйя не скажет этого слух. Не сейчас и точно не тому человеку (?), что сейчас разделял с ним костёр. Он понимал его и с ходу принимал, потому что не имелось ни права, ни смысла этого не делать; как и не намеревался мешать тому, что Дайнфлейф озвучил. Ведь тот уверен, а уверенность и точное знание собственной истины, отсутствие всяких альтернатив - это то, чего не имел Кэйя. Потому и отнимать этого не мог. К Ордену Бездны оно не относилось, потому что там хоть и имелась решительность, но... Сама суть того, что делал и чего добивался Орден - вне мести Селестии - не имела смысла с самого начала, ошибочна и порождена не теми эмоциями и стремлениями, что следовало. Как и пыталось сделать то, что невозможно и необратимо. Орден Бездны и сам не понимал Бездну, её же, вероятно, не понимал и Дайнслейф, а Кэйя... кажется, он уже за чертой страха или ненависти, а месть в нём давно заменилась чем-то другим. Возможно, той самой Бездной? Или теплом Монда, встреченных там людей, которые также смогли преодолеть желание отомстить и жить дальше? Снова не туда, снова мыслей слишком много. И ими с Дайнслейфом тоже слишком явно не поделиться. Как и ни с кем прежде. Хоть на что-то эта встреча, заставившая содержимое головы и нутра перевернуться, не повлияла, оставляя данностью.

-  Путь, избранный Селестией  для этого мира руками в том числе Близнецов - не совсем наша история, даже если мы стали её эпицентром и последствием. Ты прав: всему миру плевать на то, что осталось от очередной уничтоженной цивилизации, если только оно не рассматривается как угроза, что вполне обоснованно. Однако, если честно, не то чтобы меня все эти игры касались или интересовали... Когда всё ещё существует трагичная история родины. И пока живы люди, способные повторить её судьбу. Не знаю, моя ли это забота - не решил ещё, вот как раз, хах, буквально тем и задаюсь, - Кэйя покачал головой, переведя взгляд на Дайнслейфа и глядя на него неотрывно, прямо, не  мигая. И чистым золотом в абсолютной тьме, и тем кристаллом, что так знаком. - Однако твоё появление прояснило кое-что, Дайнфлейф. Очень многое, если совсем честно. И... независимо от того, суждено ли нашим дорогам идти в параллель или сталкиваться, есть то, в чём я с собой согласен: бывшие сограждане заслужили дожить свою смерть ближе к родине, а не неприкаянными, разъедаемыми горечью и болью существами, которые, вообще-то, ни в одном из своих истоков даже Солнца не имели, как и неба, - он усмехнулся. Едва ли многие задумывались (и вообще были в курсе) над этой деталью, а она так многое способна была рассказать, она так многое проясняла про бывших сограждан и то, во что они "переродились"... Проще всего осудить, и куда сложнее попытаться понять, что если чего-то никогда не было, то ему и взяться неоткуда, а оттого и светлой, доброй реакции на это - тоже. Зато заместо имелось что-то другое, не всегда понятное и привычное на этом конце.

- Орден не понимает даже этого, а потому каждое их действие - неверно и вредоносно, следовательно должно пресекаться. Для памяти ли нашей родины, для спокойствия ли мира без неё, - хотя кое-чему у Ордена можно было и поучиться, как и у Итэра. Но об этом, конечно, Кэйя не скажет. Они многое (почти ничего) друг другу не говорили и не скажут, а потому совесть не грызёт. Так привычно. Как давно хоть один из них поступал иначе? Вот и так. При этом правды больше, чем лжи (Кэйя не врал вовсе), даже во всех этих крупицах. Уже больше, чем было прежде. Когда бы то ни было.

0


Вы здесь » как б[ы] кросс » ФАНДОМНОЕ » borderline