как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » evolution in reverse [genshin impact]


evolution in reverse [genshin impact]

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

albedo x kaeya



история о том, как однажды мондштадта (upd: мира, людей, всего сущего) чуть не стало, но вы об этом никогда не узнаете.

иногда жажда создавать и познавать новое является ничем иным, как прямой дорогой в ад. не всё, что может быть создано и познано, должно быть создано и познано. не всё что, от разума - от бога. за каждым стремлением к лучшему может лежать заложенное стремление к худшему. and vice versa.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-07-25 21:03:07)

+3

2

Альбедо мог бы сказать, что забыл, когда это началось и сколько времени уже прошло, но это было бы ложью. Прошло ровно 6 дней, 5 часов и 12 минут. Он всё помнил — и особенно ярко то, что хотел забыть, даже будучи на грани изнеможения. Он не спал и почти не ел, и его набрякший от безостановочно воющей пурги плащ в какой-то момент стал больше мешать, чем помогать и защищать. Ему пришлось выудить из коробки в лаборатории особые очки, чтобы иметь шанс если не слышать рычание и крики сквозь мутную пелену миниатюрных ледяных кинжалов, то хотя бы увидеть, как те, кому принадлежат эти утробные голоса, кинутся на него, презревая опасность для своих и так потрёпанных тел.

Прошло 6 дней с тех пор, как он спустился в лагерь у подножия Драконьего Хребта в сопровождении двух патрулировавших рыцарей Ордо Фавония и пары-тройки членов Гильдии Путешествнников и тихим голосом велел всем присутствующим эвакуироваться в Мондштадт. Ответом на звучавший несколько раз вопрос о причине неизменно было одно: «Поднявшаяся метель спровоцировала уже несколько лавин опасно близко к людям. Были жертвы. Ради вашей же безопасности, возвращайтесь в Мондштадт».

тебе тоже следует
помни, кто сделал тебя
помни: никаких ошибок

Эти мысли — мутировавшие в строчки приказаний воспоминания: холодные, мозолистые руки, сжимающие его шею, губы, касавшиеся уха, глаза, в которых он видел отблески кроваво-красного огня Божественного разрушения, потушенного ледяным стеклом очков и жадности. Её волосы — пепельно-светлые, как и у него, и они напоминали гомункулу, из чьего тела было создано его, такое прекрасное и такое запятнанное грехом. Тем самым, который покрывал руки его матери, стекал по её лицу, вырывался толчками изо рта с каждым безразличным словом, капал с пальцев, впитывался в него, в его сущность.

Кхемия. Наука о создании и трансформации жизни, которую практиковали те, кто никогда не жил. Те, кто не умели чувствовать. Те, чья собственная жизнь была отвергнута и не воспринималась как часть великого цикла, установленная Первым Троном, поддерживаемого Селестией, те, кто не должен был существовать сейчас и вообще. Разбитая семья, невыполненные обещания, собранные в медленно бьющихся сердцах и холодная логика, правящая телами, заставлявшая сжимать крепче мечи, обнажать их друг против друга и против тех, кто дорог, повинуясь заложенной программе.

Почва стремилась заместить мел, следующий за золотом. Когда-нибудь Хранитель Ветви сложит о них историю, над которой не властны боги Селестии и даже Истарот — как и над всем, затрагивающим Каэнри’ах. Их история — не семя, принесенное в землю ласковым ветром: она полна крови и предательства; в ней отказывается в личности чувствах, и перечёркивается всё страшной ошибкой, допущенной благодаря смертельнейшему из качеств — любопытству. Ошибкой столь ужасающей, что она даже пробудила узы братства, связывающие поверхности направленных друг на друга зеркал, отражавших отражение, воспоминание неидеальной версии той, что уже давно вышла за узкие золотые рамки двух ограничивающих её поверхностей, так отчаянно пытавшихся последовать за ней.

Альбедо поднял голову, щурясь скорее по приобретённому рефлексу, чем по необходимости, стирая хрустящий снег мокрой перчаткой. Ему казалось, что он видел мелькавшую в мутной пелене фигуру, ловившую его действия буквально на пару мгновений позже, чем поверхность озера рядом, чем снег, облекающий его не-кожу осколками тающего мела. Он видел меч, который отбрасывал редкие лучи света, пробивавшиеся сквозь рыхлую пену грязно-серых облаков, и бесстрашно поворачивался к нему спиной, начиная ещё один обход горы, но не спускаясь слишком низко. У подножья гомункула поджидала тень исчезнувшей империи, его личная тень со зрачками в форме метки жизни, с глазами, полными агрессии и хорошо скрытого ужаса.

Все трое умели расставлять приоритеты. Воля дерева, воля мести, воля мела объединились в одну: волю к жизни. Враги друг другу по выбору, они по выбору же и не сговариваясь стали союзниками человечества, сдерживая на горе то единственное, что упустил из поля своего зрения Альбедо. Но себя сдерживал только он сам.

уничтожь
уничтожь
уничтожь

Чужой голос начал скрести сломанными ногтями его виски изнутри 5 дней назад, пока он инстинктивно и быстро поднимал самого себя на Гео платформе от прыгнувшего на него охотника за сокровищами. Под ногами обезумевшего, полуразложившегося человека хрустела успевшая замерзнуть кровь, разбиваясь на мутные кристаллы и мешаясь с запятнанным снегом и промерзшими обрывками одежды и кожи. Его тело было тонким, а изо рта и дыр на щеках валил пар: оттуда с мокрыми, шлепающими звуками вываливались пульсирующие комки плоти сомнительной принадлежности. Там же издевательски высовывался и трепыхался разбухший фиолетовый язык, как хвост гигантской змеи, которая двигала мертвое тело, вонзившись клыками в нервы.

Его глаза были похожи на хищные солнца: желтые клыкастые лучи, пронзившие заполненное кровью заката небо, и Альбедо замутило именно от вида этих нечеловеческих, неестественных глаз. Не от влажных звуков, с которыми это… существо прыгало за ним, ломая ногти и разрывая сухожилия между пальцами в попытке ухватиться за острые края цветка, не от вида шейных позвонков, натянувших и прорвавших кожу, как плёнку, не от продиравших его сущность ножами воплей и даже не от вида вздувавшихся и лопавшихся на лице волдырей. Нет. Эти глаза, в них было нечто такое, что заставляло что-то шевелиться в нем — нечто столь базовое и вживлённое, нечто, что он получил, ещё будучи в бутыли. То, что когда-то текло в жилах всех его братьев, и стекалось в самое большое сердце из всех, лихорадочно бьющееся во льдах в такт зову неба.

уничтожать
присоединись
разорви всех рождённых
повинуйся мне!

Альбедо вздрогнул, как от удара хлыстом, выпрямился и спрыгнул, с хрустом пригвождая отчаянно, сипло кричащего не-человека сквозь открытый рот к земле, не обращая внимания на то, как он царапал и рвал его рукава, пытаясь добраться до кожи. Страх и вина — отличные обезболивающие: лучше всего, что мог предоставить он сам как алхимик, и это было очередным напоминанием о том, как далёк он был от цели, поставленной ему матерью. Матерью, что сейчас смотрела на него сквозь чужие глаза, всё ещё залитые светом потустороннего живого солнца, и приказывала холодным голосом, который гомункул слышал в едва слышных, полных коричнево-кровавых брызг хрипах существа, пытавшегося кричать с пробитыми голосовыми связками. Глазные впадины переполнились кровью, и она потекла в дыры на щеках парящими слезами, смешиваясь с бурой, гнилой слюной.

Он выдернул засветившийся золотом Гео меч и опустил его снова, ещё, ещё, с хрустом и треском, пока от головы существа не остались лишь осколки и быстро остывающая каша, заметаемая жадным снегом. Лишь тогда Альбедо смог найти в себе силы остановится, прервать цепочку программы и втянуть в легкие обжигающий воздух, приходя в себя и снова включая логику. Последняя безжалостно резала наконец слишком тихую действительность и столь далёкое прошлое на крохотные части, разбивала на точки, которые потом соединяла бурыми нитями разложения, приведшего алхимика сюда, на труп, который ему пришлось буквально уничтожить — пойти против всех своих принципов.

10 дней назад он спустился в Ущелье спящего дракона со стеклянной колбой в виде сферы, чистейшим магическим кристаллом и ветвью Древа Вечной Мерзлоты, и вышел оттуда 7 дней назад, бледный, будто высушенный, с миниатюрными трещинками вокруг знака, обозначавшего начало его жизни. В его руках был запечатанный стеклянный сосуд с почерневшими остатками древесины и осколками мутной руды внутри и кружившимся агрессивным красно-фиолетовым туманом, который при ближайшем рассмотрении был больше похож на жидкость — живую жидкость. Она билась в стенки колбы, бросалась из стороны в стороны, кружилась и кружилась, будто надеясь сточить гладкие стенки, усиленные алхимическими добавками, и вырваться наружу. Но Альбедо держал дергающуюся жидкость крепко, пусть пальцы его ослабли и будто темнели под неярким свечением непонятной формы жизни, и рассматривал её взглядом уставшим, но полным любопытства и отчасти — отвращения.

Это был старт активной фазы проекта «Гумус» — самого амбициозного проекта в его карьере на данный момент. Крайдепринц не мог создать жизнь — пока что, но ему под силу было дать сосуд той, которая лишь рассеялась, создать тело столь же чудесное, сколь и непонятное, как у него. Он мог снова вернуть в небо ребенка подземелий, но на этот раз им не будет руководить Бездна или мать, натягивающая колючую проволоку узды безразличной гордости и желания «покрасоваться» своим созданием.

Дурин будет полностью свободен. Дурин сможет очистить своё имя и обрести семью и друзей — то, что он хотел с самого начала, то, в чем не должно быть отказано любому живому существу. И когда чёрный дракон взмоет в небо, когда он может счастливо внимать песням бардов и ловить крыльями ветра, которыми командует Двалин, когда опустится на землю, чтобы услышать восторженный голос Кли и взглянуть на своих братьев — тогда Альбедо признает, что он стал ближе к своей цели.

Но пока что эти цели были в далёком будущем. До памятной даты план «Гумус» был структурирован и организован, с четкими шагами и примерными сроками выполнения с опорой на его знания и умения - всё, как любил алхимик, и первая фаза прошла на удивление успешно, пусть и потребовала от него вложения огромного количества сил. Чуть больше, чем он рассчитывал, но ничего такого, что не могли восполнить еда, долгий сон и восстанавливающий эликсир, который Альбедо специально разработал под свои регенерационные нужды и к которому прибегал лишь в крайних случаях. Его нечеловеческая природа имела свои преимущества, и одно из них заключалось в ускоренном темпе заживления и залечивания ран. Тем не менее, алхимик не полагался на счастливый случай, и всегда имел в лаборатории не меньше пяти бутылочек с эликсиром - что и пригодилось тогда.

Альбедо вспомнил, как он тщательно укрыл сферу от посторонних глаз, замотав её в плотную ткань и спрятав в небольшой ящик с канцелярскими принадлежностями, на самое дно. То, что было внутри, требовало изучения для правильного уничтожения: алхимик был уверен, что просто «вылить» в землю и закопать эту жидкость будет недостаточно, поэтому был полон решимости приступить к детальному разбору состава извлеченной из сердца Дурина порчи и подбору компонентов для антидота или агента для полного уничтожения этой дряни. Насколько воодушевленно Крайдепринц не выступал за право жизни для всего и вся, этому нельзя было позволить существовать. Если оно превратило мягкого дракона, фактически ребенка, в машину для масштабного разрушения, то что оно могло сделать с обычными людьми?

6 дней, 5 часов и 15 минут назад Альбедо проснулся от шороха и тихого ругательства. Открыв заплывшие сном глаза, он осторожно повернулся и увидел почти разгромленную мастерскую: стулья были перевёрнуты, все его реагенты в открытых колбах пролиты, в закрытых - свалены небрежно в какие-то сумки и ящики и раскиданы по столу. Кто-то явно попытался сдвинуть тигель, но особо не преуспел, и неудивительно: тот был тяжелым и соединён с горелкой под столом. Книги лежали вокруг алхимика и на нем, жалко помахивая загнутыми и погнутыми страницами, подметавшими каменный пол. Какие-то ящики с продовольствием и материалами исчезли, как и его верная сумка с материалами для рисования и записями, а кое-где рылись мужчины в узнаваемой одежде и масках с эмблемами ворон, вытаскивая всё, что привлекло их интерес и небрежно выбрасывая то, что они находили ненужным.

Признаться, это был первый раз, когда Альбедо так нагло грабили — особенно после того, как он много раз привечал представителей братства Ворона у своего огня. Он даже слегка опешил от такого бесцеремонного обращения со своими записями и реагентами, но лишь слегка. Вид разорённой лаборатории огорчил его куда больше, чем факт такой неблагодарности, но алхимик справедливо решил, что приоритетнее всего сейчас было остановить дальнейшее разграбление своего убежища, пока никто не заметил, что он проснулся.

Следующие 3 минуты были наполнены хаосом невнятного сражения со стороны грабителей и ослепительным блеском расцветающих золотых цветов, сбивавших растерявшихся разбойников с ног и на скорости вынося их за пределы пещеры, позволяя болезненно, но в целом безобидно упасть в снег. Альбедо даже не потрудился вылезти из спального мешка, сосредоточившись на манипулировании Гео: лишь выпростал руку и держал её на промерзшем камне, создавая новые платформы от единого большого цветка и посылая их в разные стороны, сбивая с толку и без того озадаченных лучников и горе-алхимиков в рядах грабителей. Битва закончилась без жертв и даже не начавшись — так думал Альбедо, наконец избавившись от своего уютного кокона и поднявшись на ноги, натягивая высохший плащ.

Однако затем он обнаружил пропажу канцелярской коробки, и тут же пустился в погоню за разбойниками, распихивая в стороны валявшиеся листы и колбы, ступая по осколкам и не обращая на это никакого внимания. Сфера должна быть в безопасности. Эти идиоты не знают, что попало им в руки, и он сам — идиот, что не укрыл её получше, но он был слишком доверчив. Слишком полагался на климат и суровость Виндагнира, и поплатился за свою забывчивость и желание верить во что-то большее, нежели человеческая жадность.

Сейчас Альбедо опустил взгляд ниже месива, растирая бордовые капли по лицу грязным рукавом, и поднёс мертвую, восковую на ощупь ладонь к глазам, рассматривая фиолетовые края плоти, будто бы стёкшей с костей пальца. Нулевой пациент. Осколки разбитой вместе с ящиком сферы он уже давно нашёл, осмотрел и собрал, но даже на вид и проверку они не были чем-то особенным: просто тусклые куски стекла, покрытые копотью и пеплом от ветви Ирминсула и кристалла. Безжизненные. Без малейшего следа той жидкой энергии, что так яростно стремилась наружу, снова овладевать чужой жизнью и подчинять себе волю.

ты не имеешь права
ты должен помогать
уничтожать

Альбедо схватился рукой за метку на шее, сжимая её так сильно, будто стремился задушить самого себя. Трещины вокруг неё исчезли ещё тогда, и сейчас его тело ещё не подошло к тому лимиту, после которого мел его кожи и внутренностей начал бы не выдерживать и лопаться. Но эти мысли ломают волю Крайдепринца изнутри, принуждая смотреть на остывшие внутренности, уже просто налитый кровью уцелевший глаз с нормальным зрачком, и видеть разорванные на куски тела безобидных мондштадских пьяниц на покрытых брусчаткой улицах и широких ступенях, в лужах собственной крови и мочи, на фоне пылающих домов, пропитавшихся их знаменитым вином.

Он стоял по колено в крови и золе, и легкие его наполнял кисло-сладкий аромат алкогольных испарений. Он видел смерть двух сестёр с волосами цвета платинового пепла, и украсил их могилу пурпурной розой с пропитанным алым лепестками. Он разделял ложе со священными войнами и покорно ложился под геноцид, как идеальное оружие. Он обращал в мясо непослушных, кричащих детей и шагал по обратившемуся в тишину шуму, безразличный и безучастный, всего лишь делая так, как ему велено, под сенью чёрных крыльев.

повинуйся!
Нет.

Альбедо поднялся на ноги, обнаруживая, что дрожит. Потребовалась почти неделя охоты для того, чтобы он наконец смог выследить нулевого пациента и окончить его страдания. За это время он столкнулся с заражёнными животными и людьми, самолично зачищая два лагеря исследовательских команд Фатуи и два же — разбойников, параллельно отмахиваясь от хиличурлов, митачурлов, самачурлов и прочих существ, которых живой вирус, плоть от плоти Бездна, уже просто не мог извратить ещё больше. Максимум, что заметил алхимик — увеличившуюся незначительно агрессию  и силу, но это могло быть связано и с куда более прозаическими причинами. Всё на горе чувствовало опасность, и всё затихло в мертвенной тишине, пытаясь переждать и пережить.

Крайдепринц осторожно прошёлся по разгромленному лагерю, отмечая части совсем недавно живых людей. Они пытались защищаться, судя по количеству стрел в земле и в теле убитого им разносчика, наряду с ранами, но это было абсолютно бесполезно. Что-то было в душераздирающих, полных боли и слепой ненависти воплях, быстро разлагающемся, пустом теле и остатках лица заражённых, что заставляло колебаться на долю секунд даже прожжённых убийц. И эти доли секунд были фатальными.

Альбедо безучастно смотрел на раззявленное горло рослого мужчины перед собой, чей вырванный кадык и язык валялся рядом, жалкий и тёмный, вмерзший в коричневую лужу, и не мог отвести взгляд. В реберной структуре адамова яблока несчастного застрял зеленовато-коричневый ноготь. Он умер не сразу: захлебнулся кровью или же от болевого шока. Возможно, ему не повезло ещё больше, и он умер от кровопотери или гипотермии.

Другим повезло ещё меньше. Крайдепринц не стал собирать разбросанные руки и пальцы, куски плоти, откушенные или вырванные, осколки ребёр и вылетевшие глаза, сейчас напоминавшие покрытые изморозью мелкие яблоки. Они даже хрустели так же, когда он случайно наступил на один из них и вздрогнул. Какая нечеловеческая ненависть и сила даётся телу, которое движется только за счёт мышц и чужой воли, которое освобождает место для себя, разжижая органы внутри и выталкивая их густым алым потом через дырявый рот жертвы.

Мысли гомункула снова расползались по его черепу: хаотичные и уставшие, они мешались с навязанными в попытке понять и продолжить функционировать, продолжить выстраивать логическую картину произошедшего сейчас и того, что будет происходить дальше. Получалось медленно и туго, но Альбедо понимал, удаляясь от лагеря с Веретеном наперевес, что втроём им не справиться. Виндагнир, бывший его убежищем, сейчас стал тюрьмой, в которой он был заперт со своим собственным монструозным детищем, которое нужно было удержать в его ледяной камере во что бы то ни стало. Даже не удержать. Уничтожить, пока он не смог мутировать достаточно, чтобы сбежать.

Им нужна ещё одна молчаливая пара рук. И у него был на примете идеальный кандидат, который вряд ли понравится его брату или надзирателю, но Альбедо не собирался спрашивать их разрешения. Это была его ошибка, и он намеревался её решить любым доступным ему способом — даже если придется влезать в долг к тому, кому становиться должником было опасно для него лично. Ему нужно подготовиться: как минимум поесть, немного починить одежду и сварить пару заживляющих эликсиров для себя и обычных людей, прежде чем он сможет отправить приглашение и отправиться сам в очередной обход горы, лично предупредив Дайнслейфа и брата о том, что у них будет гость.

Спустя два часа перед капитаном Кэйей опустился самый обычный на первый взгляд среброкрылый  голубь, которых в изобилии можно найти в Мондштадте, однако что-то в нём выдавало его не совсем естественную природу. Была ли эта неожиданная чёткость перьев или взгляд, казавшийся неожиданно далёким для простой птицы, сказать было трудно. Но та же Сахароза сразу бы отличила оживлённую картину своего наставника от птицы, вылупившейся из яйца где-нибудь в долине, пусть и тоже не смогла бы указать на ту самую главную причину, что побудила её сделать такой вывод.

К лапе голубя был привязан небольшая, запечатанная воском капсула, в которой находился тщательно свёрнутый листок бумаги, покрытый кое-где мокрыми пятнами. Почерк Альбедо был мелким, чётким и красивым, почти каллиграфическим, но без излишних элементов и украшений: на них у алхимика не было желания тратить ни силы, ни время. Его почерк был индивидуален, развившийся под его нужды, однако некоторые знающие могли спокойно увидеть руку его матери в сильном и уверенном нажиме.

Послание было кратким:

«Капитан Кэйя,

Прошу Вас оказать мне услугу и явиться на Драконий Хребет, в мою лабораторию, при первой же возможности. Захватите с собой продовольствия и воды на три дня и тёплую одежду. Удостоверьтесь, что Ваше оружие в порядке.

То, о чём я попрошу, будет сопряжено с большой опасностью, и является моей личной просьбой.

Надеюсь на Ваше понимание.

Альбедо»

Естественно, Альбедо понимал сопряжённые с этим риски. Понимал и то, что капитан не глуп и умеет читать между строк. Награда предполагалась, как и секретность, но алхимик не собирался разжевывать всё из опасения, что письмо теоретически могло попасть не в те руки. Он не собирался извещать Джин о своей ошибке, как не собирался и привлекать к себе дополнительное внимание со стороны не только рыцарей, но и простых людей. Им не положено знать о том, что сейчас творилось на горе, обуреваемой метелью — не тогда, когда он был настолько близок к грани, которую когда-то безвозвратно пересёк Дурин и поплатился за это жизнью, телом, мечтой и свободой.

хороший мальчик
плохой гомункул

Он лишь надеялся, что если придёт момент, когда наибольшей опасностью на Виндагнир станет он сам, поддавшись навязчивым мыслям, Кэйя без колебаний сделает правильный выбор.

Отредактировано Albedo (2022-08-02 00:12:13)

+4

3

Когда не проходило ничего из того, с чем не были бы способны справиться Джинн, Дилюк или рыцари в принципе - это хорошо. Тогда Кэйя позволял себе расслабиться, с лёгкостью переложить не интересующие его дела на полных энтузиазма, но не сил или навыков младших рыцарей. Сам он занимался тем, что считал нужным и ценным конкретно для себя. Вино и отдых относились к этому, разумеется, однако список досуга капитана кавалерии куда более обширен и менее доступен, чем - к счастью - о том сложилось впечатление.

Сегодня, к примеру, сэр Олберич позволил себе спонтанно и через не хочу взяться за бумаги, выманив их у Джинн во время рассказа очередной сказки-легенды о когда-то великой Империи, что так нравились юной магистру. Во-первых, чтобы разгрузить её, казалось, утопавшую в гражданских запросах и бумажной волоките даже больше обычного. Это не то, чем способна заняться Розария, Сахароза или кто бы то ни было ещё: не их компетенция, прочие высшие рыцари и капитаны отвечали за силу, а не бюрократию, бумаги, взаимодействие с общественностью и - разумеется - стратегию (за пределами собственных целей и заданий). Во-вторых, в последнее время перевозки и логистика стали слишком рискованными, что говорило об изменении в стратегии что охотников, что прочих разбойников, и это носила организованный характер: Кэйя намеревался обнаружить взаимосвязь, эту самую стратегию, ликвидировать головной центр процесса и, собственно, насладиться результатами. Это важно для экономики, для безопасности, да и превентивно разрешало ещё целый ряд сопутствующих проблем, которых как раз не хватало, ага. Но, конечно, просто так зарываться в бумагах даже в комфортном кресле капитан не готов: бутылка в качестве моральной поддержки и лёгкого расслабления, дабы время за делом пролетело быстрее, составила компанию, хоть и не конкуренцию, бумажкам.

Адресованное ему послание стало неожиданным событием: Кэйя часто получал информацию из абсолютно разных источников, доносимую различными способами и рандомное время суток, в этом ничего необычного. Однако ещё никогда прежде  послания не посылались Альбедо. И если это не приглашение на свидание или какую бесполезную выставку, хах, выводы последовали незамедлительно, особенно после ознакомления со скромным содержимым послания. Вот уж, хах, точно неожиданный поворот дня; даже более нежданный, чем стало бы приглашение на свидание всё от того же алхимика.

Альбедо имел целый ворох секретов, необычную философию, своеобразный характер, а ещё являлся сборищем всех имевшихся стереотипов о людях науки в целом да алхимиках в частности: скольких Олберич мог вспомнить из размытого прошлого или настоящего с этой стране, они все имели ряд... особенностей, профессиональное  то или нет. Важно другое. Помимо бытия любознательными и полезными, они зачастую работали со спорными, опасными вещами, в перспективе способными закончиться... Кэйя усмехнулся.

Альбедо был увлеченным, имел множество знаний, являлся очевидным одиночкой, а ещё обладал достаточно высокой самооценкой, как и навыками, среди которых, по слухам (и ряду очевидных фактов) находились в том числе боевые. Подобное послание само по себе - не просто сигнал или тревога, не просто бубном под ухом, но... У всех алхимиков схожие тяги, а?

Капитан скосился на бутылку, что выпита лишь на две-трети, после на бумаги. Что же, перспектива возиться с ними даже после пустой бутылки не радовала, пускай это и являлось объективно полезной необходимостью. Однако придётся повременить. И как минимум прихватить ещё одну накидку под ряд уже имевшихся. Конкретику касательно опасности он ценит на месте. Но раз Альбедо не в состоянии появиться здесь сам, буквально кричит о срочности и призывает на помощь не кого бы то ни было ещё, а Кэйю, который дал ему достаточно почвы о себе для понимания пункта про "не так просто тоже"... оттягивать очевидно не стоило, а что стоило, так это ожидать чего-то... впечатляюще опасного. Необычного. И не предсказуемого. Иначе Альбедо разобрался бы с этим сам, раз оно задело его достаточно, чтобы в принципе хотя бы потрудиться и написать сообщение - не то чтобы алхимик, судя по всему, сильно часто так делал в случаях, не касавшихся его интересов или иного формата ценностей. Придётся обойтись без кавалерии; очевидно, это предполагалось также.

Прежде чем уйти, Олберич сообщил Джинн, что у него появились данные о транспортных инцидентах, что ему теперь стоит проверить лично и что может занять какое-то время; бумаги оформит это после, а имевшимся пока следует оставаться у него для детального отчёта (мерзость!) после. А там, прихватив то, что позволит не замёрзнуть, да ещё немного-всякого-разного, не тяжелого, двинулся в сторону Хребта. Воспользуется торговой тележкой: это быстро, а там сойдёт ближе к Хребту, дальше своими пешими, преграды поможет ближний телепорт обойти. Никаких произвольных или вспомогательных порталов в Бездну - на этот раз, не зная, в чём именно дело, капитан решил самого себя не провоцировать и не торопиться в ущерб осторожности да здравому смыслу.

Немногим после полуночи, кода ночное небо с Луной да отражением на снегу являлись основным источником света, Кэйя добрался до Хребта.
Изначально ничего не выглядело подозрительно: как всегда тихо, как всегда дурная погода, как всегда самобытность, ничего примечательного.
Не было. Изначально.

По мере продвижения вглубь региона и приближения к лаборатории, Олберич наткнулся на ряд... не типичных для этих мест картин. Дело не в том, что в дикой природе недостаточно хищников, разрывавших свою добычу и бросавших недоеденное. Или не в бывших согражданах, обеспокоенно копошившихся заместо глубокого сна. И даже не в лагерях Фатуи, что иногда имели свойство ликвидироваться в том числе его коллегами вроде Эолы. Всё это имело место быть и являлось, с позволения сказать, явлением естественным. Только не всё вместе взятое. Исходя из расстояния, интенсивности и почти гротеска каждого из отдельных случаев... Нет, дело не в охотниках, голосах внутри голов бывших сограждан или на этот раз не слишком чистой работе Эолы. Разметается, всё куда сложнее; и, очевидно, куда хуже.

Агрессия, жестокость, присущая живым существам в моменты слепой ненависти или ярости, озлобленности и тотальной одержимости - вот что читалось во всём, что попалось капитану на глаза. Омерзительно распотрашенное, местами неестественное не только формой смерти, но и... ни то искажениями, ни то чем ещё. Кэйю трудно впечатлить, едва ли возможно, к его собственному сожалению, а заставить тошнить могли разве что алкоголь, скука и Бездна. Однако всё поочередно увиденное даже при всех наклонностях Олберича вызвало... некоторое отвращение. Омерзительно, необоснованно жестоко и тревожно, если говорить о том, кто это всё сделал. А это непременно что-то единое: одинаковая манера агрессии и озлобленности, ожесточенности.

Об этом ли предупреждал  Альбедо? Было ли это то, с чем он... в полной мере не способен справиться самостоятельно? И, если так, то откуда взялось... вот как раз оттуда? Увиденного более чем достаточно, чтобы пожелать задать все эти вопросы напрямую и незамедлительно. Картина откровенно неприятная, и лучше бы ей остаться в пределах того ареала, что имелся сейчас. Если какая-то впечатлительная старушка или Кли увидят нечто подобное, или нарвутся на первопричину, это явно кончится плачевно; исключительной тарабарщиной-вредностью или бомбами, быть может, отделаться не получится.

Потратив какое-то время на изучение, самым полезным нашёл для себя бывших сограждан. Единственно живое, что попалась ему в ночи, максимально тревожное, обеспокоенные. Не прикасавшиеся к добыче, явно не имевшее к ней никакого отношения. Примечательно, что даже не обратили внимания на капитана, как и его попытки с ними заговорить. Совсем. Они словно бы... напуганы и обескуражены, что на самом деле противоположно тому посылу и видению, что получали уже-не-люди от проклятья, теряя само понимание страха в общепринятом значении. А это уже что-то, и дело не просто в показательности. Нет, подробнее спросит непосредственно у Альбедо. Возможно.. могло ли это быть связано с Кэйей и стать одной из причин, почему именно он... Впрочем, пустые домыслы, вызванные излишней подозрительностью и паранойей, что сопутствовали капитану на протяжении всей его "двойной игры".

"Это будет интересно," - присвистнул себе под нос, вздыхая. И лучше бы без всего потенциала проблем, что закладывался в особенно талантливых алхимиков (у любого дара имелись свои "побочные эффекты"). Альбедо лишком явно ушёл куда дальше Сахарозы и прочих. - "Очень интересно~"

После всего добраться до базы - плёвое дело.

Как лаборатория выглядела в обыденное время Кэйя не знал, но тут очевидно не всё в порядке, как и сам мастер выглядел... иначе? Дело не в том, как ночь или искусственное освещение меняли черты людей. Это... другое. Достаточно единожды увидеть, чтобы понять, что не есть нормой.

- Я думал, приглашение на свидание в необычном месте - это предел удивления, что вы способны вызвать. Но вы, похоже, превзошли любые мои ожидания, - молодой человек скинул с себя снег, осматриваясь и запоминания; но не слишком, потому что действительно важное Альбедо выдаст буквально здесь и сейчас. Обратить внимание стоит именно на предоставленную им информацию, а не декорации. То явно первичное. - Атмосфера внизу... не слишком располагает, - усмешка. - Итак, Альбедо... что именно помешало этой срочной встрече стать приятной?~

Да, нарочно.
Да, с абсолютным понимаем дальнейшей реакции.
Какое это имело значение? Возможно, у капитана в некотором роде стресс.
Не то чтобы после вечности-на-повторе в Аду и попадания всего царства туда (не быстро, не красиво и не всеми в качестве тела как единой части) он видел большие скопления... подобной формы останков. Разом. Дивной красотой разложенными по снегу, приправленные частями когда-то чего-то единого да красиво, очень романтично подсвеченные лунным светом. Это ни то воистину прекрасно и иронично, ни то... Да нет, не прекрасно, как ни крути. Даже больной ублюдок признал бы; кому, как не Кэйе, рассуждать об этом.

Скрестил руки под меховой накладкой. Взгляд глаза, при нынешнем освещении даже больше обычного походившего на многогранный кристалл, впрочем, цепкий и прицельный: на Альбедо. Пока слишком очевидно ждёт информации, коей у алхимика предостаточно, высматривает детали в нём самом: это неплохое подкрепление как чужих слов, так и собственных домыслов.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-08-02 02:05:46)

+3

4

Альбедо успел обойти гору ещё раз вокруг Сал Виндагнира и предупредить Дайнслейфа и братьев, что у них будет компания. Он специально спустился вновь в Ущелье спящего дракона, пробрался сквозь тревожно пульсирующие промеж останков фиолетовые вены и протянул руку к лихорадочно бьющемуся сердцу, обращая к метавшемуся сознанию Дурина слова уверенности и успокоения. У алхимика не было никакого подтверждения тому, что брат слышит его, тем более понимает, однако не сделать этого он не мог. Этот ребёнок, прикованный к промёрзшей земле, прекрасно чувствовал, как она обагряется кровью, и, хуже всего, — ощущал причастность к этому, не понимая, почему. Непонимание вселяло в разбитое сознание страх, который струился от него в саму гору, в её обитателей, в ревущий снег, заставляя всех прятаться или застывать на месте, ожидая неминуемой смерти от одного из множества лиц воплощённый ненависти к самой жизни.

Сердце Альбедо рвалось на части от этого осознания. Его благие намерения, его личный алхимический прорыв обернулись проклятием и разрушением, ужасом, разрывающим глотки и парализующим жертв душераздирающими воплями, идущими, казалось, не из раззявленных больше естественного ртов заражённых, а из самих их тел, прошитых дырами разложения.

Он услышал шаги за спиной одновременно с тем, как почувствовал неожиданный прилив чужой энергии, которую его тело, бездонный сосуд, инстинктивно впитало, заставляя голову кружиться. Мысли внезапно исчезли, заменяясь видом чёрных крыльев и гигантского красного алмаза на чужой морде, которые будто пульсировали в такт словам, некогда вложенными в него совсем другими руками.

убивай
защити своих братьев
покажи свою красоту
отомсти

Гомункул очнулся лишь пару минут спустя, верхом на трупе Пиро-стрелка Фатуи, который дёргался под ним, агрессивно хрипя и полосуя его жилетку, пока выдерживавшую удары обнажённых, острых обломков костей и суставов, покрытых засохшей кровью, бурой гнилью, сероватым мозгом и тёмной грязью, растаявшей в присутствии жара сердца дракона. В следующую секунду он услышал свой же приказывающий голос со стороны, наблюдая отрёшенно за фиолетовыми набухшими венами на занесённой руке, и сквозь череп, покрытый зелёной, слезающей кожей, прорвались каменные лепестки Гео, раскрывая его миру.

Альбедо успел подставить руки и упасть на них, прежде чем его вырвало красно-фиолетовой энергией, моментально втянувшейся обратно в неярко светящееся сердце. Он ощущал себя так, будто сквозь его пищевод протянули крюк, безжалостно изуродовавший его изнутри, вытянувший наружу комок склизкой и всё еще дёргающейся плоти, истекающей золотом. Однако, несмотря на это, алхимик не винил Дурина: он действовал из инстинкта, защищая его, и он чувствовал, даже сквозь боль, его безусловную любовь и его личное желание оберегать младшего брата, выходящее за рамки его собственной программы, на которую он взглянул лишь мельком.

Как и у него, она была подобна огромному монументу, который безжалостно рассекал их мозг, который нельзя было выкорчевать, и на нём были выбиты слова. Десятки, тысячи раз в огромных, агрессивных буквах — или в словах столь крошечных, что даже сквозь лупу они были слишком маленькими для прочтения. Размер не был важен: они оба знали, что требовали от них вытесняющие их личные мысли буквы, и оба сопротивлялись. Но в редких — и оттого особенно опасных — случаях их программы и намерения совпадали, и впоследствие было трудно отличить одно от другого и не упасть ещё глубже в разрушительные тенденции.

Альбедо поднялся и на неверных ногах покинул пещеру сердца, направляясь назад, в свой лагерь. Солнце уже почти закатилось за горизонт, и ему необходимо было придти в себя хотя бы частично — но этому было не суждено случиться в этот раз.

— Твоя метка окрасилась, — его собственный голос из чужих губ заставил Крайдепринца остановиться и поднять голову, обнаруживая присутствие брата на небольшом возвышении над ним. Странно, что он не попытался докричаться до него с рёбра, учитывая его некоторую склонность к театральности и нежелание приближаться к нему кроме как с ледяным мечом наперевес. Именно поэтому Альбедо знал, что произошло нечто совсем из ряда вон выходящее, что поговорить с ним отвергнутый прототип вышел сам, а не передал послание через Дайнслейфа.

— Что произошло?
— Заражённая лисица укусила Короля снежных кабанов прежде, чем я сломал ей хребет, — кратко доложил близнец.
— Где?..
— Спустился на побережье, идёт вдоль воды в поисках переправы, убивая всё, что находит. Метель его задерживает: его копыта вязнут в снегу.

Альбедо сжал зубы, чувствуя на себе ничего не выражающий взгляд брата. Тот ждал его решения, но не потому, что признал его главенство, а потому, что это было поводом глубже изучить его характер и дать ему возможность, полностью взять ответственность за свою ошибку. Он хотел доказать Мелу его несостоятельность как идеального образца искусственной человеческой жизни, и Альбедо нисколько не винил его. Жаль лишь, что тот никак не мог понять, что именно несовершенства и делали его идеальным в глазах матери, но сейчас было не время и не место для данной беседы.

— Предупреди Дайнслейфа, пускай займёт моё место в средней полосе патрулирования. Затем возвращайся к вершине. Нужно найти оставшихся заражённых. С Королём разберёмся я и Кэйя.

Близнец повернулся и исчез, проглоченный ветром, на ходу создавая сверкнувший льдом меч — точную копию Веретена. Альбедо же поспешил в лагерь, где смог наспех умыться и сунуть в рот пару полосок вяленого мяса на хлебе, с трудом заставив себя проглотить еду: последствия насильственного и внезапного разделения энергии с не-мёртвым драконом всё еще отзывались болью в его теле. Его метка действительно изменилась: нижний конец окрасился в красно-фиолетовый цвет, однако он явно бледнел со временем, поэтому алхимик не стал волноваться о возможном объяснении для тех, кто знал его.

Он смог наспех прибрать лабораторию, безжалостно обрубить разлохмаченные чужими ногтями рукава у плаща и сварить несколько усиливающих и регенерационных эликсиров, когда в пещеру вошёл Кэйя — в тёплой одежде, в соответствии с текстом письма, и излучающий уверенность и привлекательность, в соответствии со собственным стилем. Альбедо ощутил некоторый стыд за свой откровенно растерзанный вид, дополненный кровавыми и бурыми пятнами на его испорченном плаще, и за почти разрушенную мастерскую, но моментально отодвинул эти мысли на второй план. Это было неважно.

— Рад, что смог превзойти Ваши несомненно высокие ожидания от меня, капитан Кэйя, — ровный сарказм алхимика был на месте, будто за пределами его пещеры не умирали в муках люди и животные. — Прошу прощения, что вынужден принимать Вас в неподобающих условиях и не для приятного вечера за вином и разговорами. Сейчас, однако, речь идёт о чуть более серьезных вещах, чем свидание, для которого, надеюсь, будет возможность в будущем.

Альбедо не вкладывал много флирта в свои слова. Точнее, он не умел флиртовать совсем, и думал о своей уверенности в наступлении этого самого будущего, когда произносил последнюю фразу.

Он коротко откашлялся:
— В рамках эксперимента мне удалось очистить от влияния Бездны сердце дракона в Ущелье, но прежде, чем я смог найти безопасный способ избавиться от получившегося результата, мой лагерь был ограблен охотниками за сокровищами. Ёмкость была похищена и в какой-то момент разбита. Человек, нулевой пациент, порезался осколками, и влияние Бездны, уже алхимически обработанное мною, смешалось с человеческой кровью, дав начало живому вирусу.

Альбедо поднял и поставил на верстак небольшую коробку, сдвигая крышку и маня Кэйю подойти поближе. Внутри была обычная белка, шерсть с которой кое-где отвалилась, обнажив зелёную, разлагающуюся кожу, на которой до сих пор вздувались и лопались пузыри, как на жидкости, и рёбра, прикрывавшие пустоту. Зубы были сломаны, от передних лап осталась хорошо если треть, глаза были налиты кровью.

— Так выглядят разносчики. На ранних стадиях заболевания жертвы получают невероятную агрессию и устойчивость к ранам, но разлагаются до состояния месячного трупа. Также их тела не раздуваются: все внутренние органы гниют и превращаются в кровь в течение первых пары часов, после чего полученная жидкость извергается из тела поражённого. Его глаза краснеют, а зрачки становятся жёлтыми, с рваными лучами, пересекающими радужку и склеру.

Крайдепринц помолчит, замечая, что умудрился порвать последнюю пару перчаток. Указательный палец укоризненно показывался из небольшой дырки.

— Вирус заставляет поражённых варварским способом расправляться со всеми живыми существами, которых они встречают, будь то животные, люди или формы хиличурлов. Последние, судя по всему, имеют иммунитет к вирусу — что не спасает их от ярости заражённых. На поздних стадиях заболевания, когда тело жертвы начинает терять мобильность из-за разложения, вирус выбирает себе нового носителя и перекидывается на него посредством обмена жидкостями организма, чаще всего — через укус или царапины, — Альбедо невольно проведёт рукой по видимым царапинам на собственном жилете. Слава науке, ткань выдержала. — Вирус может заставлять своего носителя притворяться мертвым, идти на верную смерть и наносить себе невероятные раны. Также он мутирует. Я заметил неестественные кластеры плоти, которые при ближайшем рассмотрении оказались искажёнными зверьми: они не могли толком двигаться, но разрывали всё, что подходило близко. С людьми такого пока не происходит.

«Ключевое слово — пока».

— Капитан Кэйя, — Альбедо поднял голову и глаза на неожиданного союзника, твёрдо выдерживая его взгляд, — у меня есть люди, которая помогают мне ликвидировать носителей вируса по всей горе. Но мы не справляемся, и я прошу о помощи Вас — в частности, необходимо остановить поражённого вирусом Короля снежных кабанов, который в настоящее время движется по побережью в направлении Ли Юе. Как Вы можете заметить, я опасно близко подошёл к пределу своих сил, как и мои ассистенты. Я нуждаюсь в Вашей помощи и молчании после, и готов заплатить за это любую цену. Я произношу это с полным пониманием того, что говорю. Потому что если этот вирус, который я создал, выйдет в Тейват с горы — не выживет никто.

Альбедо говорил тихо и устало, но уверенно и твердо: его лимиты ничего не значили сейчас, когда на кону была судьба всего мира. Он не станет своей матерью. Он не выполнит программу.

Отредактировано Albedo (2022-08-04 02:02:46)

+4

5

- В сказках именно так нередко прощаются с бравыми героями, идущими на верную смерть, чтобы их мотивировать, - милейше (щипающим кости морозом) улыбаясь отметил Олберич, не выражая ни страха, ни озадаченности, однако без всякого флирта; если только особой его формы, что скорее как яд, не убивающий, но дарящий пикантные ощущения, если в процессе случайно соприкоснётся с кожей или открытой поверхностью тела. А сказок Кэйя знал много; спасибо Джинн, как и форме повествования предков этого мира, что не умели писать рационально, обращая всё в сказания да поэзию. Добровольно-принудительно приучиться - без вариантов, сквозь тошноту и тягу к понятному.

Хорошо или нет, но когда случился геноцид родины, Кэйя был ещё не ребенком; он многого не знал и не понимал, и даже отец в конечном счёте не знал очень многого, о многих вещах лишь предполагая. Не то чтобы с провалом в Бездну могло быть иначе, логично. Однако целая вечность сначала в компании двоих близких, а после одного лишь Черного Солнца Империи (пока из Бездны не выплюнуло и есть, оставив мальчишку в одиночестве) не прошло даром. Отец поделился с сыном многим, ведь времени для того нашлось предостаточно. Учил не только бороться и выживать, но и разобраться, что именно произошло. Почему и, скорее всего, по чьей вине. Нет, они прошли через достаточный Ад достаточное количество раз, чтобы тот признал: Империя совершала ошибки тоже и, возможно, зашла слишком далеко, но... в конечном итоге, даже у подобного имелись свои причины и необходимость. Запоминай, сынок, и думай, думай, думай - запоминай и думай; сам. Потому то, что Кэйя не понимал или не запомнил на первых порах, в персональной вечности прояснил Чёрное Солнце. Оттого ныне Олберич знал и про монстров - которые не бывшие сограждане - и про причастность к этому женщины-алхимика, которую встречал прежде несколько раз, ведь она была не последним лицом при дворце.

Так вот. Хорошо или нет, что Кэйя не помнил, но знал: параллели проводились сами между собой, это тоже своего рода профессиональная деформация. История циклична, и даже если пишется руками разных, зачастую никак несвязанных друг с другом людей, итоги на удивление схожи. Иногда в больших, иногда в меньших масштабах. Вот как сейчас. И это всё нагоняло слишком много мыслей, просто тёмных и излишне тёмных. Ирония, сарказм, цикличность, знакомые мотивы со, спасибо, меньшей катастрофичностью, растянутостью во времени, локальностью да наличием возможности предотвратить. Прежний алхимик танцевала от Бездны и собственных теорий, нынешний - от наследия прежнего мира и всего того багажа, что оно оставило. Не тянуло на Бездну, но вы же понимаете: даже если пройтись по совсем верхам, упустив вирус, то сердце дракона (всем известно, какой он тут в Ущелье) просто так (для ничего) не очищается, у того, о-о-о, особая цель, непременно лишь первый шаг в целой цепочке прочих... В общем, всё на деле совсем не просто, и каждое слово алхимика заключало в себе вес целого абзаца. Которые Кэйя в силу того, что являлся не только человеком, но ещё и капитаном с определённой ответственностью не перед прошлым, но настоящим и будущим, упустить не мог, даже если бы захотел. Но оно, конечно же, уступало в важности и необходимости что-то поделать с последствиями пласта информации, с коими теперь ни Альбедо, мастер, ни его команда, непременно кто-то талантливый, справиться так просто не в состоянии. Ай, давление времени и отсутствие вариантов выбора. Олберич не любил, когда так, но что же. Это же отсутствие альтернатив в каком-то смысле позволило не проваливаться  ни в собственные болезненные, даже если покрывшиеся мхом да пылью, воспоминания, ни в ощущения и мысли, никогда не утихающие в голове капитана. Не до теорий, размышлений или планов. Почти жаль.

Что это, как опасно, как ликвидировать, сколько времени, что учитывать - весь фокус только на этом, потому что остальное не имело значения, как ни крути. Если всему конец, то, ну, всё, это конец, какое дело до прочего - выяснять-то чисто технически некому.

Чего-то меньшего ожидать от ведущего алхимика страны (пьяниц и свободы мыслей, которой вера в Апокалипсис между прочим вполне себе соответствовала), знаете ли, было бы даже наивно. Оправдывал все свои лавры и титулы, хах; хотя до самых выдающихся алхимиков родной страны, конечно, не дотягивал. Наверное, потому Мондштадт до сих пор и существовал - к лучшему, значит, дотягивать и не надо. Аминь всем богам молящимся, слава науке и чудесам рукотворным.

- Уверен, вы в курсе, милейший коллега, насколько много у меня к вам вопросов, - не переставая улыбаться, очень приятным, спокойным голосом. Олберич не воодушевлен, но и не зол. Ему было бы сложно как-то описать весь собравшийся в черепушке ворох единым оттенком или словом, поставь кто такую задачу. Потому и собеседнику понять настроение капитана невозможно; как те блестящие граненные льдины, один из которых он в процессе принялся крутить между пальцев, то сжимая, то разжимая ладонь. От задумчивости и выстраивания в голове картины на основании получаемой информации. Бесспорно, это всё заслуживало максимально серьезного подхода, ответственности и... планирования. - Каждый из них я непременно задам после без возможности уйти от ответа. Сейчас же, полагаю, время для немного другого, - потому что настроение Олберича в конце-то концов не играло никакого значения. Состояние Альбедо слишком очевидно, и воспользоваться им можно было легко и крайне продуктивно, однако Кэйя, во-первых, предпочитает добывать информацию более интересными методами, а во-вторых не идиот, умеющий расставлять приоритеты. В первую очередь состояние Альбедо - демонстрация сложности всей затеи и громкий сигнал, орущий прямо в мозг через все перепонки. Серьезнее и ещё серьезнее.

- Что является смертью вируса и до чего доходит "притворяться мёртвым"? Раз, - взгляд прошелся по чужой потрепанной одежде, застыв на месте, где, будь зараженный чуть-чуть более настойчивым, заместо почти пробитой ткани могла бы оказаться царапина или рваная рана. Тогда, впрочем, Альбедо бы с ним уже явно не разговаривал. Переодеться, впрочем, алхимику непременно стоило. Хотя бы для того, чтобы пережить возможное как никогда повторное столкновение. Льдины снова переметнулась между пальцами.

- Всё ли живое, а, вероятно, скорее наделенное разумом, подвержено вирусу, и как он влияет на имеющийся мыслительный потенциал заболевшего? Два, - Олберич полагал, что вирус не делал умнее, иначе бы шансов (почти) не имелось, но судя по всему, обостряет сие явление скорее инстинкт выживания (никогда не недооценивайте, он сильнее всего сущего), что означает рефлексы, а может даже и какую-то из сфер внимания, разум не затрагивая. А удостовериться-таки стоило. Если бы кабан, имевший примитивное мышление, вдруг развился до человека, или какой кролик-убийца до кабана, это изменило бы всё. буквально; и, возможно, Кэйе пришлось бы обратиться за помощью. Не к одному лицу сразу, с шансом каждого из них стать очередным носителем. Что в потенциале могло закончиться ещё хуже. - Вы сказали о хиличурлах, я видел это собственными глазами. Значит ли оно, что иммунитет связан с влиянием Бездны? Три, - разумеется, изначально прежний вопрос к тому и подводился. Несколько бывших сограждан были убиты, однако никто из них не имел никаких признаков мутации или заражения, лишь только жестокой расправы. И, если так...

- Вы уже достаточно потрепаны, капитан... - взгляд переведён на свою льдину, что не касаясь ладони крутилась над ней чуть выше указательного пальца, вокруг своей оси. Вероятно, Альбедо стоит прояснить свою роль в этом всём теперь, когда он измотан.

- Полагаю, и ваши помощники, и вы, и я знаем, что с вами делать, если вы станете переносчиком. Но что делать, если им заразится кто-то из ваших помощников или я? - если теория с Бездной верна, то... да нет, если честно, Олберич без понятия, что это значило для него конкретно. Капитан не являлся порождением Бездны, вполне себе живой и как все, но, с другой стороны, едва ли не часть Бездны сидела в нём вторым родным пристанищем, оно же могло использоваться и выплёскиваться, а потому как сие скажется на практике... Конечно же, едва ли сам Альбедо знал бы ответ, спроси Кэйя напрямую. Значит, будет играть со ставкой 50-50. Но ведь суть в чём: Кэйя обладал высоким интеллектом и выдающимися навыками, а помощники Альбедо были как минимум людьми, что уже превосходило мыслительные способности бакана или животного, и уж точно обладали высокими боевыми навыками. Иначе бы алхимик к ним в первую очередь не обратился, не упоминал, да и вообще. И вот если кто-то из них, включая Кэйю, включая самого Альбедо, заразится... насколько опасной станет это совершенное устройство для массового убийства? Если счетно, вот эта мысль даже тревожила, вызывая в горле неприятный привкус. Заодно и портила настроение, что на деле далеко от весёлого, даже если и переполнено интригой. Интрига и адреналин - замечательно, но не всегда того стоили; в случае Олберича - лучше бы им всегда оставаться не удовлетворёнными, потому что аппетиты у него хуже чудовищных. Как и для того, чтобы впечатлить, надо как минимум сделать УПС, уронив мир во что-то оригинальнее самого изобретательного Ада. Мольбы богам о том, чтобы Альбедо до этой планки не дотянул (желательно никогда), пожалуйста.

"Четыре."

- В ваших же интересах выжить, потому что реальная суть эксперимента, похоже, крайне занимательна и амбициозна, и я непременно об этом послушаю, - признался о грядущей перспективе честно. Потому что да: оставался капитаном, человеком и... обладал личными целями также. Даже для службы рыцарям вовсе не обязательно нарушать обет молчания, Кэйя в принципе являлся антонимом слову трепло, даже много разговаривая с кем угодно да обо всём подряд. - Пока же расскажите мне о том, какого рода мутации вы уже обнаружили и как далеко она в теории может зайти. Пять, - да, не время для вопросов, однако его всё-таки стоило потерять. Ещё немного. Потому что в противном случае, ситуация может оказаться провалом в ещё большей степени, чем на то имелся шанс (сейчас) изначально. Ничего личного, лишь техническая необходимость, честное слово. Острая, громоздкая и бревном в глазу какая очевидная.

Премерзко.

Когда-то в мире найдется проклятье или вирус, что будет создавать адских бессердечных чудовищ, хотя бы внешне делая их привлекательными (ладно, просто эстетически не отвратительными - для начала), а не наделяя уродством. Когда-то, но точно не на веку Кэйи. Если только не считать его самого подобным чудовищем.

"Если 50\50, возможно, стоит перейти в касту наблюдателей на одной из первых стадий," - ответы Альбедо должны ибо укрепить, либо ослабить один из всплывших планов действий. Один из. Планирование и импровизация - одна сторона одной и той же медали.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-08-05 00:58:53)

+2

6

Настроение Кэйи, насколько бы фальшивым или наигранным оно не было, не трогало Альбедо: это было неважно. Ему не должно было нравиться то, что алхимик рассказал ему, ему просто требовалось это усвоить и задать имеющиеся вопросы, и сделать это как можно быстрее. Время не ждало их: чем больше времени вирус находился в теле Короля снежных вепрей, тем быстрее наступит поздняя стадия заражения, когда он будет искать не того, кого убить, а того, кого заразить. На этот счёт у Альбедо была спасительная теория, которую, однако, следовало испытывать в куда более контролируемых условиях, чем те, что возможно влекут за собой конец всей разумной жизни.

Крайдепринц рассеянно коснулся метки на шее, чувствуя, как она будто пульсирует под пальцами: последствия спонтанного вливания энергии Дурина всё ещё отзывались в нём неприятными ощущениями, но они были далеки от боли. Он справится — даже если это было всего лишь верхушкой горы изнеможения и скрытых ран, вроде расцвеченных золотым и коричневым цветом синяков, которые украшали его тело под жилеткой и штанами. Были и царапины — но не от когтей и зубов заражённых, а от падений или недостаточно быстрых блоков летящих в него осколков льда, древесины, металла и прочих материалов.

Он отвернулся от Кэйи обратно к верстаку, убирая коробку с мертвой белкой под стол и слушая краем уха его длительный монолог. Большая часть вопросов была ненужной, и Альбедо ощутил укол раздражения на такое очевидное оттягивание времени и демонстрацию своего превосходства. Он отошёл к книжной полке и вытянул одну из трех пробирок с золотисто-зеленой жидкостью из стоящего среди книг штатива. Вытянув тугую пробку без видимых усилий, алхимик быстро осушил ёмкость и вернул её на место, возвращаясь к капитану, который как раз заканчивал говорить. Пусть на гомункуле не было серьёзных ран, истощение и усталость тоже можно было ослабить регенерацией новых клеток и тягучей крови — пусть даже и временно.

— Как Вы могли видеть по представленному мной образцу ранее, знающие его легко отличат от трупов, которые были прямым следствием его атаки, но те, кто не в курсе, спокойно поворачиваются спиной к носителю и подходят вплотную к нему, что позволяет ему эффективно атаковать даже существ, много больше себя. На ранней стадии заражения вирус ищет только разрушений, но чем больше времени проходит, тем больше разлагается тело носителя. На поздних стадиях вирус стремится найти нового хозяина: судя по моим наблюдениям, каждый носитель является частью общего сознания, но более оно не делится. Почти все носители у подножия и вершины горы, за исключением Короля, были уже истреблены. В среднем поясе, где сейчас находимся мы с Вами, не осталось людей и почти не осталось живых носителей. К счастью, ни одна птица поражена не была.

Альбедо вытащил готовые и остывшие эликсиры в пробирках из штативов, закупорил их и положил в сумку, которую начал собирать. Зелье по усилению Крио элемента, помеченный соответствующим знаком, он протянул сразу Кэйе, прежде чем начать рыться в куче оттащенных им в угол добытых назад ящиков в поиске согревающей бутыли и собственноручно изобретённых им химических грелок. Жаль, что у него не было более запасной одежды: первый комплект он уже сжёг из предосторожности после очищения сердца Дурина.

— Смерть наступает мгновенно, если вирус покидает старое тело и переселяется в новое, либо при уничтожении 70% тела — включая те части, которые сгнили сами по себе. Элементальных блоков нет. Потеря головы и кровопотеря не останавливают поражённых. Сломанные конечности и их потеря тело лишь замедляют. Боль тела не влияет на управляющий им вирус. Еда и вода им не нужна. Холод им не помеха. Раны в торс бесполезны: у поражённых нет внутренних органов, — буднично и сухо перечислил Альбедо то, что он уже успел наблюдать и с чем сражался он сам, брат и Дайнслейф. — Вирус при заражении либо убивает мозг поражённого, либо полностью перехватывает контроль — точное воздействие мне неизвестно, и я не буду проводить опыты. Поражённые нацелены только на разрушение, убийства и передачу вируса. Сохранность их тела их не беспокоит: инстинкт самосохранения у них стирается, что одновременно снимает любые ограничения, установленные их мозгом. Я видел, как кабаны прыгали, хотя природа их для этого не предназначила, а люди крошили себе верхние челюсти нижними и откусывали языки.

Альбедо упаковал наконец в сумку воду и остатки еды, поворачиваясь к Кэйе. Всё ещё уставший, он, тем не менее, уже не выглядел так, будто дни напролёт стоял на ледяном ветру под ударами.

— Вирус ещё не может сравниться в разумности с привычными нам живыми существами, и он не копирует их знания или умения. Из-за его прыжков по разным телам ему трудно эффективно определять дистанцию, его координация нарушена, он не может справиться с инерцией и не может рассчитать, сможет ли его нынешнее тело пройти между или под препятствиями. Заражённый хорёк попытался броситься на меня из-под дерева, но застрял в дыре между стволом и землей. Это его задержало, но он бился и визжал до тех пор, пока не содрал всю шкуру и плоть со спины, что наконец позволило ему освободиться.

Глаза алхимика холодно блеснули. Он не хотел обсуждать проект и Бездну сейчас, не имея никаких доказательств: пустые спекуляции не были его любимой темой для дискуссии, тем более в таких условиях. Однако Крайдепринц уже добровольно посадил себя на крюк капитана кавалерии, но — только себя. И даже на самые изворотливые вопросы мать научила его отвечать так, чтобы нельзя было придраться даже самому пытливому разуму. И, к слову сказать, его собственный работал даже в изнурённом состоянии, соединяя случайные на первый взгляд факты с опытом и выстраивая теории даже сейчас.

— Насчёт же третьего и четвёртого вопросов позвольте их объединить, обнадёжить и разочаровать Вас одновременно, сэр Кэйя. Вы не знаете, что делать со мной, если я заражусь. По правде говоря, я сам не знаю, что произойдёт, но в этом случае оставьте меня на горе одного: со мной разберутся мои помощники, из которых как минимум один обладает достаточными навыками, чтобы убить обоих других. Я также не могу утверждать со всей уверенностью, но я думаю, что вирус обходит стороной монстров Бездны и тех, в чьё тело и жизнь она вмешалась, потому что не может различить между ними и извращенными собою же формами жизни.

Альбедо прищурился, внезапно и спокойно переходя на каэнрийский. Для него это был такой же родной язык, как общий тейватский, и разговаривать на нём для гомункула было так же естественно, как дышать:
— Так что даже если Вы поранитесь, безымянный капитан кавалерии, вирус не проникнет в Ваше тело. Хотя, конечно, мне хотелось бы узнать Ваше имя на самый крайний случай, чтобы я мог помнить Вас. Каждый заслуживает этого.

Крайдепринц поправил растрепавшиеся волосы и вновь отошёл к книжному шкафу, возвращаясь с одним из уцелевших скетчбуков, демонстрируя Кэйе детальный скетч. Внизу было написано единственное слово: «лисы».

— Это — самая большая мутация, размером с меня, которую я смог обнаружить, и которая при этом была жива. Это кластер плоти нескольких снежных лисиц, и, как Вы можете заметить, вирус стремится воссоздать человеческое тело таким грубым способом, — Альбедо вновь перешёл на общий, указывая на отросток, напоминавший руку, но с явно лисьими чёрными когтями на концах шести пальцев. — Мутации не гниют, не являются разносчиками, не мобильны и даже особо не опасны — если не подходить к ним близко. Чаще всего мутации представляют собой раздутые тела и удлинённые в два-три раза хрупкие конечности, огромные рты в половину тела. Иногда тела не раздуты, но закручены вокруг себя много раз. Убить их трудно: их тела поглощают огромное количество урона. Но также размером они обычно со своих базовых животных: лисиц, хорьков, мышей.

Альбедо наконец выдохнул, откладывая скетчбук на верстак, надевая сумку и устремляя на Кэйю непроницаемый взгляд. Впереди их ждала работа, и они уже достаточно времени потеряли здесь, за выяснением деталей.

— Я заверяю Вас, что отвечу на любые другие вопросы — но позже. Нам действительно следует торопиться.

Отредактировано Albedo (2022-08-05 08:59:55)

+2

7

Не давал комментариев, следил и слушал, просто между делом обращая внимание на то, что Альбедо брал, что не брал, что из этого стоит запомнить-применить в бою-процессе, и как, отчасти, виновный творец менялся буквально на глазах, словно бы несколько мгновений назад не грозился рассыпаться к чёртовой матери. Таки алхимия и наука - вещи куда более волнующие, внушительные и опасные, чем архонты. Почти перехватывало дыхание, если подумать: то ли от подозрительности, то ли от невероятности возможностей да силы человеческих ума-возможностей.

Так или иначе, с пояснениями картина складывалась, стратегия боя, возможные повороты, некоторые моменты прояснялись и отсеивались также, наводя порядок в грядущем мероприятии, к которому сэр Кэйя ни сегодня, ни в принципе не готовился никак, даже не предполагая, что ныне такое (зачем-то вообще) возможно.

А потом последовала смешанная, но достаточная предсказуемая реакция. Со стороны Олберича, разумеется.

"Откуда?..." - вылез этот милейшего вида чёрт из табакерки.

Брови капитана кавалерии немного приподнялись. Он посмотрел на Альбедо ни то крайне удивлённо, ни то как на последнего идиота, ни то так, словно бы не и буквы понимал, что за ахинею тот нёс. Не сказал в ответ ни слова; буквально. И не потому вовсе, что не имелось, чего ответить: напротив. Просто алхимик с такими яркими глазами и ровной манерой, профессиональной подачей и родным когда-то принцу языком - вдруг - напомни ему что-то; кого-то; снова. Из самой глубины, те самые детали, что, казалось, Олберич давно забыл. При условии, что это не первый момент, когда он вспомнил её от общения с алхимиком, как и рассказы отца, то... какой же максимально, феноменально неудачный момент для подобного флешбека, сколько же сторонних - ни одной светлой - мыслей это породило. Если бы Альбедо знал, что это едва ли поможет делу, а не наоборот, то непременно не стал бы делать того, что сделал. Если только он не... Кэйя буквально силком дал себе мысленную пощечину, одернув почти озверевшее от горечи, обиды и яда внутреннее составляющее, заткнул шёпот, что теперь навис где-то над ухом и заставлял внимание перекинуться на Альбедо, забив на всё прочее. Очень не вовремя. Как же, чёрт подери, не вовремя. А был такой симпатичный славный фанатик своего дела с легким флёром профессиональной деформации, честное слово.

не падать в прошлое
невозможное должно оставаться невозможным
надо верить в случайности
(но ты ведь не веришь)
это ведь не история о мести.
(интуиция от ума страшнее предопределённости)
не о ненависти.
не о мести из ненависти за потерю всего и наступление пустоты.

Пристальный взгляд, в несколько мгновений потемневший и потяжелевший не цветом, не содержимым, оказался через силу переведён на набросок. Обглодал его, запомнил информацию, учёл.  Если четно, желания что бы то ни было уточнять не осталось, как и, понятно подчёркнуто, не осталось и времени - всё исчерпывающе плачевно и активно в своём развитии.

Кэйя хмыкнул, откинул косу за спину и потянулся, после чего провернулся на каблуках и двинулся к выходу.

"Зачем ты сделал это и чего желал увидеть в ответ я узнаю также; помимо того, зачем всё это дивное пиршество затевалось в принципе."

В конченом итоге, в себе Кэйя мало сомневался, вот только теперь сомневался в Альбедо. Больше, чем прежде (тогда - в основном по причине паранойи, присущей капитану-агенту-секрету). Теперь его слова делились не на двойное, а на тройное дно. Занимательно ликвидировать опасность, когда настоящая опасность, как сказали бы и Дилюк, и рыцари, да и здравый смысл, наверное, тоже, попросила о помощи и сейчас находился здесь. Интересный ход мыслей, интересная стратегия. Очень жаль, что у Олберича в самом деле не было времени отвлекаться на это, даже самую малость. Придётся многое упустить здесь (for now), чтобы не упустить короля кабанов, непременно успевшего раскрошить ещё несколько жизней за это время.

Кабаны живучие, быстрые и сильные, потому их "глава" не должен разложиться слишком быстро, имея возможность до последнего причинять вред, даже лишенный мышечной массы. Из плюсов: если в обычные дни того сопровождали "свои", сейчас они в большинстве своём должны быть прикончены собственным же королём. Из минусов: кто-то из мог потенциально подхватить вирус, но это же от стадии зависело?... В общем, в конченом итоге всё снова сводилось к скорости. Полёта, скатывания по ледяным склонам, их же создание, ближняя депортация для перемещения сквозь места, что надо обходить и не пролететь.

Путь определить не сложно, но и не просто: тут сейчас мало всего живого и много чего свеже-мёртвого. Вот только оно не всё от короля кабанов: часть - просто убиенные, другие - уже кинутые тела, третьи - подчищенные Альбедо и его загадочной командой. Нужно внимательно приглядываться и различать, чтобы двигаться куда нужно. Судя, однако, по передвижению и той же манере "поиска", что алхимик проявлял во время слежки за ним в прошлый раз, у того и на поиск имелся свой подход, потому что уверенности в направлении хватало. Это откладывалось на подкорке тоже, однако сейчас вопросов капитан не задавал. Ни себе, ни Альбедо. Найти сраного кабана, прикончить, желательно не словить перелом позвоночника. Амбициозный план-минимум.

Не так - снова - Кэйя планировал провести эту ночь (бумаги от этого соблазнительнее звучать не стали, впрочем), но для становления сего выражения традицией им с Альбедо нужен третий раз. Представлять, что тогда должно случиться, если не очередной Апокалипсис, Олберич не мог, да и на данный момент держал голову свободной от фантазий и всего стороннего. Слишком много омерзительных картин и зарисовок, чтобы сие что-то оказалось способно перебить (ужас эстета и любителя теневого порядка). За одно только это разнести несчастное животное со всеми вытекающими на атомы.

+2

8

Альбедо оценил реакцию капитана кавалерии на свой маленький демарш с непроницаемым лицом и остался вполне доволен тем, что увидел. Патовая ситуация нарушена, однако сейчас он добровольно вошёл в цугцванг. Это было необратимо — так же необратимо, как постепенный прогресс, альбификация его самого до состояния рубедо или вируса до стадии альбедо. Возносящиеся к солнцу птицы, свободные от заражения, были не случайны: в конце концов, вирус не обрёл свое нынешнее состояние в результате возгонки. Он получил то, что хотел, в результате отделения от неустойчивого и затем соединения с устойчивым, с человеческой кровью и многими её примесями.

Альбедо, как результат Великого Деяния Рейндоттир, ребёнок в королевских одеждах, накрытый тенью от драконьих крыльев, не мог не чувствовать сострадание к вирусу, но одновременно он не испытывал сожаления к его действиям и предначертанной судьбе. В этом мире слишком много тех, кто ревниво охранял свой статус, ставший именем, и кто не собирался терпеть ещё одного пришельца в своих рядах. Тем более такого, кто с такой легкостью слепо передаёт контроль над своими действиями гневу и жажде крови.

Нигредо и Альбедо, чёрный и белый, ворон и лебедь, впервые скрестят перья над тигелем гниения и перевёрнут его, бросая Тайный Огонь изъятой, чудесной жизни на съедение холоду Чёрного Солнца, канувшего в небытие. Такова была их собственная воля, свободная от мистического шёпота создательницы в их головах и самом ядре их жизни.

Но после Альбедо ждёт один из самых неприятных разговоров в его жизни, он уже предчувствовал это. Раскрыв небольшую часть информации о том, что он знает, он надеялся шокировать и отвести внимание капитана кавалерии от того, о чём не мог говорить — от проекта «Гумус». Это было правилом Крайдепринца — не говорить о том, что было живым, и что он должен был защитить любой ценой. Он прошёл долгий путь от оживления небольших листьев и веток до попытки трансмутировать устойчивые и неустойчивые материи в тело, пригодное для обитания дракона. Он не был горд собой, он не хотел признания и порицания, но ему нужно было адекватное пространство и время для того, чтобы дать Дурину возможность возродиться свободным. Он чувствовал, он знал, что обязан это сделать — и что это будет встречено сопротивлением со стороны любого, кто услышит имя его ядовитого брата, такого же коронованного, как и он сам.

Альбедо был готов внутренне и внешне предотвратить его повторную — окончательную — смерть. Даже если это будет означать необходимую ложь и агрессию. Сейчас эта агрессия должна быть направлена на кабана и вирус, который активирует его, подменяя мистику жизни гниением, которое было свойственно искреннему нигредо.

Когда Кэйя всё ещё молча направился к выходу, алхимик кивнул и подхватил свои очки, одновременно надевая сумку на плечо, протягивая широкий ремень поперёк груди, худо-бедно защищая тонкое место, и направился за ним, легко опережая его и уверенно направляясь быстрым шагом по тропе вниз и вбок, обходя Руины Погребённого Города. Использовать здесь элементальное зрение, ещё и в метель, было самоубийством для когнитивных функций гомункула, поэтому он, знавший Драконий Хребет куда лучше, чем свои руки, сразу решил воспользоваться самым коротким путём до логова Короля снежных кабанов, затем спуститься на побережье и нагнать его по следам. Снег — внизу, вокруг, сверху — пусть не останавливал вирус, но точно мешал передвигаться его телам, особенно таким грузным и неповоротливым, как туша кабана.

Мел не оборачивался: он знал, что Кэйя следует за ним, не отступая ни на шаг. Было несомненное преимущество в том, чтобы иметь длинные ноги и всего один незащищённый глаз — хотя гомункул был уверен, что и открытый глаз вполне успешно закрывала от колючего снега чёлка. К сожалению, ничто не могло скрыть последствия битв и нападений, бушевавших вокруг них на протяжении шести дней подряд. Вот здесь из снега едва высовывались чьи-то овосковевшие от наросшего льда пальцы, а вот здесь со стены ветер обрывал кровавый лёд и сероватые кусочки мозга, играючи кидая их на расколотый, подобно яйцу, череп хиличурла с разбитой маской, более не скрывавший страшно изуродованного когтями и Бездной лица.

На горе творился настоящий danse macabre, и Альбедо руководил в нём оркестром.

До логова они добрались за полчаса — прекрасное время, учитывая бурю. Сейчас уютная, скрытая под входом в ледяную пещеру небольшая лощина больше напоминала чашу, полную крови и сора. Древние сосны были повалены на осколки мутного льда и туши разорванных и раздавленных снежных кабанов. Желтоватые зубы, бивни и чёрные копыта усыпали снег, подобно раковинам на жемчужных фермах или точкам на набросках неопытного картографа. В полосатых боках зияли раны, в которых ветер шевелил длинные шматы плоти, висевшие с костей, как праздничные ленточки.

Однако не многочисленные трупы были главным украшением этого места. В середине лощины, прямо посреди месива копошилось мерзкое создание телесного цвета — мутация, смутно напоминавшая вывернутого наизнанку кабана, дважды перекрученного вокруг себя. Конец его морды был будто приклеен к нижней части его туловища, отчего «лицо» было неестественно натянуто: чёрные глазки с трудом поворачивались в вытянутых, почти стянутых к носу глазницам. Конечности были слиты в две гигантские руки с двумя клешнеобразными пальцами; копыта переместились на живот и торчали там, как обломки устрашающих зубов. Периодически из массы плоти раздавались ужасные звуки: нечто среднее между поросячьим визгом и детским плачем.

Альбедо не задержался взглядом на отвратительном виде и создании: он вернётся сюда позднее и окончит его мучения. Пока же он лишь обогнул камень и оттолкнулся от утёса, раскрывая глайдер, перелетая через лощину и опускаясь на обледенелом берегу, у самого края плещущейся тихо воды. За ней — высокие и неприступные обрывы скал, ведущих к ущелью Дадаупа. Мондштадт. В безопасности.

уничтожить
разрушать
«Нет».
уничтожь!

Гомункул покачнулся, но не сошёл с места. Схватившись за метку, сжимая так сильно, что на шее точно потом останутся следы от пальцев, он заставил себя вдохнуть обжигающий ветер сквозь боль и давление, и затем развернулся, продолжая путь вдоль границы земли Анемо Архонта, оставаясь в тени скал и ветра, окружавшего Драконий Хребет кольцом столь плотным, что ночь казалась абсолютно непроницаемой. В темноте светились неярким размытым пятном только Глаза Бога на телах их носителей.

Альбедо достал из сумки тёмную пробирку и потряс её, заставляя её светиться настойчивым, тёплым желтым светом. Растёртые в пыль брюшка светлячков, добавленные в раствор слизи Пиро слаймов, и катализатором смеси являлись три части Огненного Семени и одна — Семени Вихрей. Он сделал несколько таких в виде ночников для Кли, и не думал, что будет использовать их в качестве ламп для столь важной миссии. Тем не менее, даже такой неяркий свет не терялся в усилившейся у подножия горы метели, и позволяла как Кэйе постоянно видеть алхимика, так и самому алхимику видеть дорогу, по которой они шли, избегая льда и подмечая следы разрушения, четко отмечавшего дорогу гигантского кабана: поваленные деревья, разорванные клыками и копытами тела хиличурлов и лис, даже пары забредших разбойников, иногда просто перекушенные напополам и оставленные умирать, судя по тому, что верхние половинки явно пытались приставить ноги обратно в шоке и боли.

Крайдепринц уже не задерживался взглядом на сценах насилия и буйства, стараясь лишь выполнить свою миссию. Он проходил мимо обледеневших кусков трупов, обращая внимания лишь на глубоко продавленные в снегу следы копыт и на положение разбитых в щепки сосен, перешагивал через чьи-то глазные яблоки и кишки и снова бросался в погоню — пока наконец не остановился.

Он был прямо перед ними — и развернулся на удивление быстро, заревев и снеся клыками валун, от которого Кэйю защитил расцветший перед его головой золотой цветок, осыпавшийся от удара, но выполнивший свою функцию. Основание Изотомы раскинуло сиреневые лепестки в руке Альбедо, свободной от пробирки, но гомункул моментально перенёс его на землю, впечатав ладонь в лёд под ногами и поднимая себя и союзника аккурат над спиной пронёсшегося под ними Короля снежных кабанов.

Крайдепринц положил пробирку в карман, молча назначая себя основной приманкой, и призвал Киноварное Веретено. Платформы, генерируемые Цветком Солнца, как и он сам, светились достаточно ярко, чтобы им не пришлось искать своего врага в темноте и пурге на ощупь, и, к сожалению, их света хватало, чтобы осветить то, что вирус сделал с его телом.

Его кожа висела на костях, как оплавленный кислотой булькающий кусок слизи, и периодически похожие на капли зелёные шматы обрывались и шлёпались с шипением в снег с его шеи и широкой морды. На передней ноге был фиолетово-зелёный укус, послуживший причиной заражения: некогда совсем маленький, сейчас он разросся и обнажал кость со всей правой стороны, вплоть до копыта и плеча. Плоть и шкура на его боках, натянутая, как барабан, была порвана в различных местах, обнажая рёбра и пустоту между ними. Из крошечных, жукообразных глаз животного бесконечным потоком текли слёзы, а из широких ноздрей свисали зелёные, вязкие нити соплей. Его пасть, сдерживаемая лишь парой полосок зелёной плоти, была открыта неестественно широко, и из неё толчками вылетала гнилая коричневая слюна, иногда повисавшая на окрашенным в чёрно-красный широких зубах и свободно висевшем, фиолетово-сером, разбухшем языке. К сожалению, оба бивня были на месте, и золотой свет Изотом блестел на покрывавших их оледеневших мозгах и крови.

Король снежных кабанов дышал шумно, раздувая бока, и с каждым выдохом и вдохом воздух со свистом гулял в его рёбрах. Он заревел, брызгая слюной, снова разгоняясь и прыгая, кидаясь на них, с языком набок и выставленными клыками, и Альбедо бросился в сторону с разлетевшейся платформы, приземляясь жестко на камень и моментально разворачиваясь — вовремя. Кабан, как он и рассчитывал, избрал его главной целью, судя по тому, как он, приземлившись, поднялся на ноги, махнув угрожающе бивнями и кинув груду снега в Кэйю, не стремясь напасть на него, и взамен нацелившись точно на алхимика.

Теория подтверждалась полностью. Вирус искал другое тело не просто так: он искал более совершенное тому, что было сейчас. И он ненавидел того, кто отобрал у него самое совершенное из всех.

Альбедо вздохнул, собирая мысли, убирая Веретено и высчитывая время, и бросился снова в сторону, прижав сумку к груди и перекатившись через голову. Кабан с грохотом врезался в сосны, сшибая их и часть своей идущей пузырями плоти, но если вирус не дотянулся до алхимика, то летящим останкам деревьев и мелким камням повезло больше.

Мел поднялся, вытягивая длинную щепку из щеки, слегка морщась, и отбросил её в сторону. По белой коже тягуче потекла первая капля густого золотого ихора, заменявшего гомункулу кровь, но тот, не обращая внимания на ранение, снова призвал Веретено, поднял руку, сжав её в кулак, и создал своеобразную лестницу из платформ для Кэйи с высшей точкой перед собой, не оборачиваясь, оставаясь внизу. Раз уж вирус так сильно хотел его лично, разумно было стать приманкой и создать для каэнрийца удобную возможность для нападения сверху. По мечам капитанов Фавония периодически пробегали золотые всполохи: Цветы Мимолётности, готовые расцвести и усилить любую атаку Гео уроном.

Кабан был готов снова атаковать.

Отредактировано Albedo (2022-08-07 07:23:26)

+2

9

Человеческий разум, содержимое черепной коробки, со всеми её фантазиями, мотивами и вопросами - тот ещё ящик Пандоры. Самое прекрасное и самое страшное творение среди всех, что можно сотворить, и вся эта ситуация есть ничто иное как подтверждение этого распространённого мнения. Кэйя в состоянии отметить подобное, как и в состоянии не акцентировать на этом внимания сейчас. Не то место, не то время, но и для них оно найдётся; сомневаться в том, что сегодня не наступит конец его жизни, не приходится, хотя и следовало полагать (исходя из уже увиденного), что день будет непростым и... послужит справедливым поводом для запоя. И, возможно, трудность его наступит вовсе не в процессе охоты на кабана; о, непременно. Но то всё позже, лишь воодушевляющие домыслы. Сейчас действия последовательны: выслушать, всё для себя разложить, выдвинуться. По возможности не теряя больше времени. Вот так, всё.

- Предпочитаю полагаться на лимит, щедро отсыпанный мудрыми архонтами, - промурлыкал с нескрываемой и непременно понятной Альбедо в любом настроении и состоянии жирной едкой иронией. Коли тот владел родным языком капитана, то, хах, в курсе, как тамошние выходцы относились к дарам (подачкам и ловушкам) свыше. Кэйя не переоценивал Глаз Бога, не гордился им, не искал расширения его возможностей и в каком-то смысле играл с самим фактом его у себя наличия, ведя безымянную игру без видимого другим адресата. Сейчас же подбросил пузырёк перед собой и, подмигнув Альбедо, в момент ловко спрятал среди одежд. - Но с вашей стороны предусмотрительно, спасибо, - разумеется, не воспользуется и вскоре забудет, оставив как памятный подарок от милейшего Алхимика, почти начавшего региональный геноцид. На деле, благодарность - просто формальность, в силу множества причин ничего более не выражавшая. Откровенно говоря, Кэйе всё равно. Другое дело, что Альбедо наконец собрался и им пора выдвигаться. Обратно ко в крайней степени не эстетичным картинам, созданным крайне (больным) богатым сознанием одной небольшой, но вместительной черепушки.

Если совсем честно, то Кэйе-таки не совсем понятно, зачем он здесь нужен: приятели Альбедо умудрились зачистить всю гору, сам алхимик хоть и выглядел погано изначально, похоже, обладал какими-то своими средствами для временного (?) восстановления, что при условии использования гео-глаза и подручных побрякушек вполне позволило бы справиться... в теории, по крайней мере, и, ну... В общем, срочность Олберич абсолютно понимал, однако подозрительность продолжала впиливаться в мозг, обращая больше внимания на Альбедо, нежели то, что попадалось на глаза. Впрочем, вполне возможна естественная защитная реакция: пока тело занято погоней, мозг отвлекался от откровенно омерзительных картин, на деле куда более уродливых и вывернутых, чем то, что творила Бездна. Судя по всему, её представление об уродстве достаточно примитивные; или щадящие. Спасибо?

Даже в плюс, что чем дальше они двигались, тем темнее становилось: источника света хватало на очертания и взаимодействие с выделениями, но никак не на картины в цвете и красках, пускай достаточно быстро начало получаться абстрагироваться от последствий бушевавшего вируса. Очевидно, что на ликвидацию таковых ушло немало сил и времени; но, возвращаясь к прежнему: разве после стольких убийств и оттачивания навыка борьбы с зараженными король кабанов, собравшись способным коллективом, стал бы проблемой? Это ведь, ну... В общем, мысли лишние (пускай ответом будет элементарное: позвали для подстраховки), чего-то непременно не доставало, однако оно продолжало стучаться в мозг супротив воли. Не потом, а сейчас; что будет потом - если будет - лучше и подавно не представлять. 

И всё это с дивными трупами да мутациями на заднем фоне, часть чего успело подмёрзнуть. Повод для грядущего запоя снова нарисовался сам по себе, и видят боги всех миров, в этот раз до Олберича будет не докопаться, винить как никогда не в чем. 

И всё же, а несмотря на, и тем не менее, до предполагаемой точки они добрались. И до короля кабанов, собственно, тоже. К сожалению или счастью, не успевшего с концами разложиться и пока ещё способного передвигаться на своих (до сих пор) искорёженных четырёх. Уже ненадолго, ведь расправа близка, но всё же. Отупения, силы и размеров царь-кабана достаточно для того, чтобы создавать (буквально) собой проблемы сокращению дистанции и прямым атакам, отвлекаясь на уклонение: камни, деревья, щепки, земля, собственные части - это всё кусками большими и малыми отвлекало внимание (даже создание щитов его требовало), однако ничего с тем не поделать.

Судя по всему, зараженный более заинтересован в Альбедо: то ли это связано с вирусом, то ли носитель более подходящий, то ли из-за причастности к Бездне принимал Кэйю за вторичную цель, ибо оно формально "своё", то ли ещё чего - не суть важно, на деле, в случае Олберича оно не играло роли и не меняло конченой задачи. Минимум 70%, больше - лучше. Развалить, разнести, раздробить, изничтожить, в идеале изолировать (вирус непременно должен был иметь какую-то стартовую форму, будь то улитка, жижа, бесформенное мини-подобие мутаций, мозг, улитка, прочее "всё возможно"). Об остальном по прибытию очень хорошо перестало думаться, знаете ли, потому что кабанчик активный, всё летело в лицо-куда-попадёт, падало, шаталось, короче, требовало исключительного внимания, моментальных реакций и активных действий. Да и на других полагаться не привык: Альбедо следовало отвечать за себя, а не за две головы, Олберич тут не для бытия красивой мебелью. И этим самым головам в идеале друг друга понимать, чтобы не задерживаться и не подставляться лишний раз. В любом из смыслов.

К примеру их понимания хватило для нападения сверху, от чего животному так просто не увернуться, не отбиться, не отделаться, а с добавлением стихий сила удара могла выйти достаточной, чтобы "отвалить" от него ещё кусок-другой, развернуть, раздвоить внимание и выиграть несколько секунд (прежде чем снова пойдут толчки, падения и прочая малоприятная высоко габаритная активность).

Хорошо, что здесь побережье, удачнее не придумаешь. Кабана туда просто заманить. Ещё лучше, что у Альбедо имелись платформы: в любой момент можно подняться в воздух, чтобы животное не дотянулось, и никаких вариантов, кроме как провалиться, у того не будет. Лучше завести его по льду на глубину. Однако оно ведь не тонуло (даже дерьмо можно утопить, если постараться, а тут), не боялось отсутствия воздуха или чего бы то ни было в принципе. Потому, прежде чем довести его высочество до воды, того следовало погонять и максимально износить, заставив потерять как можно больше частей тела (снова: буквально; в этот раз в метафоры не выходило, не тот случай). Собственная агрессивность и тупость животного помогали, а ещё помогали земля и танцующий лед, выпускаемый Кэйей: оно рвало, буквально отрывало куски, отделяло, отсекало и изничтожало то, что оставалось. Самым сложным было, пожалуй, сохранять дистанцию и уворачиваться. Кабан не заботился ни о безопасности своей, ни об амплитуде, ни о законах физики, о чем Альбедо предупреждал. Это хорошо для его уничтожения, конечно, но неизменно стоило учитывать простым смертным, следовавшим и законам физики, и амплитуде.

Весь фокус на животном, остальное не замечалось: пока алхимик стоял на ногах и действовал, значит в порядке и переживать за него не стоило, ничего критического, потому и внимания не заслуживало.

Неизменно не теряя Альбедо как перво-цели, зараженный продолжал своё преследующее нападение, что позволило выстроить лёд и завести его чуть дальше от берега, выше роста кабана, прежде чем покрошить лёд, заставив животное намокнуть, хорошенько проморозить буквально до костей и с треском разнести всё на максимально мелкие осколки. Гео-платформы снова пригодились: плыть назад по холоду, если честно, перспектива так себе, хотя всё ещё самое меньшее из зол, увиденных за эту вылазку из Монда.

Трудно сказать толком, что именно осталось от кабана: куски преимущественно не развалившегося позвоночника и плечевых суставов со скупыми кусками прогнивших мышц на них оказались заморожены в единую ледяную глыбу, что только и оставалось доставить на берег, дабы... А что, собственно, дальше? Работа Кэйи тут явно "всё", снова в статус подозревающего (и подозрительного) наблюдателя. А ещё отдышаться, это совсем-совсем в первую очередь.

- Что-то ещё или финальный раунд с успехом пройден? - под открытым ночным небом значительно светлее, чем в пещерах и ущельях, если конечно темноту можно сравнивать между собой (так глаз хоть привык). Кэйя тем не менее осмотрелся (на всякий случай) и прислушался: может быть кого-то упустили или прочая чертовщина. Адреналину и сердцу в любом случае надо успокоиться, дело физиологии после столь активного intense приключения.

+2

10

К счастью, Кэйя был куда более эффективен с мечом, чем сам Альбедо, и ему не нужно было объяснять намерения и тактику алхимика. Платформами капитан кавалерии пользовался прекрасно и вовремя, пока сам Альбедо иногда с трудом уворачивался от атак Короля кабанов, но пару раз его всё же задело по касательной. К несчастью, его жилетка приказала жить долго, все же порвавшись на груди и потеряв большинство пуговиц, распахнувшись совсем: удар, нанесённый Кэйей сверху, слегка изменил траекторию бега кабана и позволил алхимику, бросившемуся в сторону, избежать очевидной раны, но бивень несчастного создания зацепил и разорвал ткань на нём, посылая гомункула в короткий полет.

Каким-то чудом не разбив голову о камень на побережье, Альбедо приподнялся на локтях и почти тут же — на ноги, стягивая с себя разорванную жилетку, даже не утруждаясь тем, чтобы сначала избавиться от плаща. На груди уже лениво наливалось золотом продолговатое место удара бивня: синяки на теле Альбедо, из-за ихора, проходили цикл цветов, отличавшийся от тех, что появлялись на телах существ с обычной кровью. Чаще всего стадии напоминали состояние осенних листьев: золотой, тёмно-желтый, коричневый, чёрный — и снова белый, когда всё рассасывалось вновь. И хотя такие внутренние повреждения не задерживались на теле гомункула, что-то подсказывало ему, что этот раз станет исключением.

Он запахнул плотный, грязный и мокрый плащ плотнее, скрывая уязвимую грудь, и еле успел обновить Цветок Солнца и подняться на платформе выше холки кабана, когда тот снова помечался на него, прыгая в конце и разбивая его Изотому — но, по счастью, задевая его лишь минимально и по сапогу. Кожа заскрипела, но выдержала удар, пусть на ней и появилась глубокая царапина. Альбедо понятия не имел, какие кожевенники и сапожники делали униформу для Ордо Фавониус, но твёрдо решил найти их и сделать им анонимные подарки.

Приземлившись жестко на ноги, Альбедо наконец смог нанести удар сбоку в морду кабана, пока он неловко пятился, чтобы развернуться. Киноварное Веретено, запев кровожадно и холодно в свете расцветающих, впивающихся в гниющую плоть Цветов Мимолетности, окружавшими и меч Кэйи, отсекло бивень, часть носа и мясистых губ. Коричневая слюна и неожиданно густая кровь закапали на землю без остановки, пока взревевший от разочарования заражённый мотнул головой, стараясь попасть в Альбедо — но попал лишь безобидно снегом, налипшим на его морду и оставшийся клык.

Убрав меч, алхимик сосредоточился на своём Глазе Бога и почти танцевальных манёврах вокруг, дразня Короля Кабанов раздражающим его красно-жёлтые глаза светом своей Гео-конструкций и своей собственной белой фигурой, используя неспособность вируса к определению точного расстояния и развевающиеся при движениях полы плаща, как заправский тореадор из мира, ему неизвестного. Получил ещё пару царапин и ран, но всё равно самая серьёзная была на щеке, всё еще лениво сочившаяся золотым ихором. Движения Альбедо становились неуклюжими, и вокруг метки на шее, неярко начавшей светиться, зазмеились золотые трещины. Регенерационный эликсир более не справлялся.

Увидев краем глаза руки Кэйи ближе к берегу, Альбедо вытащил из сумки, всё ещё чудом державшейся у него на боку, Тепловую бутыль и разбил её перед собой, призывая искусственную Огненную Фею, погружая капитана кавалерии во тьму, освещая себя полностью и раздражая кабана до настолько оглушительного свистящего рёва, который только могла произвести его сорванная глотка. Пора было заканчивать: и существо, и гомункул не могут продолжать больше, кто-то из них скоро сломается — и лучше, если это будет сосуд вируса, чем его создатель.

Он бросился бежать по ледяному мосту ещё до того, как истекающий замёрзшей кровью, слезами и тухлой слизью, хромающий великан кинулся за ним в последний раз, и успел поднять на платформах и себя, и Кэйю, который удачно заморозил и отколол значительную часть оставшейся плоти от животного. Альбедо же перенёс себя и напарника на берег, оправляя изорванный плащ и дырявые шорты, не смущаясь обнажённого торса и золотой раны на лице, и встал перед остовом кабана, который, всё ещё не растаявший толком и всё еще живой, если судить по характерным замёрзшим глазам, толкали вперёд окружившие его изотопы, повинуясь вытянутой руке Альбедо.

— Отступи. Я закончу, — голос небольшого алхимика звучит хрипло и неожиданно энергично: его глаза блестят. Озарение пробирало его до глубины несуществующей души, пока он смотрел прямо в глаза вируса, так пугавшего его ранее. Сейчас… он был не более, чем проектом, который можно было преобразить и дать ему жизнь — абсолютно новую, мирную и прекрасную. Жизнь, которая будет достаточно сильной, чтобы вместить в себя дракона и дать ему способности и геном всех существ, которые успел скопить в себе вирус, и хотя это не сделает его брата более могущественным, оно точно позволит ему расти быстро и приспосабливаться почти ко всем условиям проживания. Он не будет зависим от тепла, как все рептилии, и ранить его будет ещё более сложно. Его способности будут направлены на выживание, не причинение боли — особенно с незамутнённым рассудком.

Альбедо сбросил с себя сумку и вытащил из неё одну из химических грелок, безжалостно разломав одну из них с неожиданной силой и сунув пальцы в быстро греющуюся жидкость. Элементальный нектар, полученный из Пиро Попрыгуний, главный ингредиент в составе грелки, обжёг его пальцы даже сквозь перчатки, но гомункул лишь стиснул зубы, падая на колени и смахивая снег с большого камня, начиная рисовать. Его движения были судорожными, резкими: казалось, ещё немного — и он просто развалится, как разбитая игрушка, — но даже в таком состоянии алхимик отдавал себя всего своей идее, которая была так же проста в задумке, как и сложна в исполнении. В каком-то смысле эти слова имели тревожаще буквальную окраску: он стянул перчатку зубами с другой руки и нетерпеливо запускал освобождённые пальцы в глубокую рану на щеке, добавляя собственный ихор к и без того богатому золотым цветом нектару, который пузырился и слегка дымился от взаимодействия с веществом более устойчивым и стабильным. Всё в алхимии имело свою природу, и Альбедо знал её достаточно хорошо, чтобы смешивать эти ингредиенты сейчас, без оглядки на долгие расчёты, которые бы понадобились другим. Он просто знал — или высчитывал всё в голове, соединяя вещи, проводя теоретические эксперименты и оценивая возможные результаты.

Спустя десять минут он наконец выпрямился, не вставая с колен, подгружая сильно обожженные пальцы в шипящий снег. На камне, слегка дымясь, образовался рисунок чешуйчатого золотого яйца — большого, но гомункул не знал, какого размера оно будет на самом дела. Тонкими линиями внутри был обозначен зародыш крылатой рептилии, с едва заметной меткой на тонком крысином хвосте. Судя по всему, закончил он как раз вовремя: изотомы как раз прижали тушу к камню, и Альбедо глубоко вздохнул, смотря в горящий ненавистью единственный уцелевший глаз кабана:
— Восстань же, о жизни прах и смешение, первозданная пыль, что заперта меж небом, землей и смертью: грядёт твоё возрождение! Ответь на зов неба!

Похожая на жидкость тьма со всполохами всех цветов радуги потянулась из зрачков кабана к рисунку, над которым Альбедо воздел руки ладонями вверх. Его небольшую фигуру облекли золотое сияние и ветер, развевавший его спутанные волосы, бросавший их ему на лицо, будто стремясь заслонить золото, которым горели и его глаза. Где-то за их спинами послышались нечеловеческие, явно предсмертные вопли: существа, нёсшиеся на Сумрачный и ледяной клинки, упали с размаха, корчась в агонии, пока наконец с отвратительным влажным чавканьем их зрачки не вернулись в естественную форму, пусть склеры и остались залитыми кровью. Мутации и конгломераты плоти, чудовищно слитые вместе и вывернутые, издавали ужасающие, леденящие душу вопли, расползаясь, тая, распадаясь с чавканьем и хлопаньем на искорёженные куски полоти, однозначно и окончательно мёртвые.

Буйство разумного вируса закончилось.

Альбедо сжал зубы, чувствуя боль и обжигающее тепло, почти разжижающее ихор до состояния воды и кипения: он и впрямь тёк активнее из его царапин. Его голова плыла от жара и боли, и, кажется, по чистой щеке скользнула слеза вместе со сдавленным стоном, которые он не смог удержать, но в какой-то момент, когда он уже думал, что загорится, что его тело расплавится, испарится от боли, парализующей его, всё закончилось. Гомункул зашёлся в кашле и упал на локти, горбясь, но всё же в итоге неустойчиво поднялся на ноги, тяжело дыша, и прижимая к груди черно-золотое чешуйчатое яйцо — приятно тёплое и несомненно живое, слегка пульсирующее в такт бьющемуся сердцу Дурина так далеко отсюда. Яйцо украшала та же метка, что неярко светилась на шее Альбедо с выросшей вокруг сетью трещин, поднявшихся под подбородок.

От момента заклинания-катализатора до того, как Альбедо поднялся и повернулся, двумя руками держа средних размеров яйцо, прошло не больше пяти минут, но он ощущались настоящей вечностью.

— Мы можем возвращаться. Я знаю, что у тебя много вопросов, — Альбедо прижал яйцо к себе, заботливо укрывая его полами плаща. — Назад нам придётся идти дольше, чем сюда. Спускаться всегда проще, чем подниматься.

Ему пришлось просить разрешения опираться на Кэйю иногда, особенно когда ему приходилось создавать платформу (одну на этот раз), чтобы переносить их обоих через скалы. Слишком много сил, так что к черту приличия: алхимик сжимал руку Кэйи, честно пытаясь просто не упасть, облокачиваясь на него, иногда прикладываясь к фляге с водой, которую захватил из лагеря, предлагая её и напарнику на всякий случай. Ли Юе, на территорию которого им пришлось зайти, особенно грешил нагромождением зубчатых, отвесных скал. Крайдепринц был горячим на ощупь, слабым и почти полностью измотанным: он не мог скрывать этого, — но всё же он напрягал себя ещё, чтобы они дошли обратно до его лагеря как можно быстрее и с минимальными неудобствами.

Трупы встречались и на обратном пути, однако на месте мутаций теперь громоздились лишь дымящиеся горы мяса в лужах собственных соков и гнили. Альбедо показалось, что он даже видел абсолютно живого хорька, боязливо выглядывающего из-под куста, и не смог сдержать измождённой улыбки: это почти закончилось. И как нельзя лучше.

Однако даже с их объединёнными усилиями до лагеря они добрались лишь тогда, когда начало светать. Альбедо почти рухнул на расстеленный спальный мешок под книжным шкафом, дотягиваясь до очередного эликсира и жадно проглатывая его, опуская голову и бережно доставая из сумки яйцо. Ласково вытерев яйцо небольшим полотенцем, гомункул подставил его ближе к горевшему огню. Всё же «вечное» топливо, которое он изобрёл, было крайне полезной вещью для него лично: за всю ночь, что их не было, огонь не переставал гореть, согревая пещеру.

Сняв и откинув мокрый и изорванный плащ, Альбедо закутался в плед, скрывая своё вынужденное неглиже, и бросил взгляд на Кэйю, понимая, что он не уйдет, даже если захочет. Любопытство и жажда получить ответы, личные даже по его стандартам, просто не отпустят его.

— Ты можешь сесть со мной. Или на табуретку напротив, — он кивнул на трёхногий крепкий стульчик без спинки, стоящий возле лабораторного стола. — Даже если ты собираешься устроить мне допрос, ты тоже устал, Кэйя. Ты не ранен? Я полагаю, что нет, но все же счёл нужным спросить, — алхимик коснулся краем пледа засохшей коричневой корочки на щеке и поморщился. Он почти чувствовал смещение тканей, которые пытались отчиститься и регенерировать. Трещины на его шее медленно стали уменьшаться, но не исчезли совсем: даже регенерационный эликсир не мог больше снять изнеможение.

— Спасибо. Ты очень мне помог — и не только мне, но и всему миру, не побоюсь этого заявления.

Отредактировано Albedo (2022-08-14 06:03:25)

+2

11

Было глупо отвлекать вопросами или навязчивым вниманием - это слишком очевидно. Потому ККК перешёл в режим наблюдателя: скрестив руки, чуть отошёл от алхимика, выделяя ему пространство и свободу действий. Без понятия, что именно теперь требовалось провернуть, но это могло запрашивать больше места или... чего-то ещё. Кэйя не расслаблен и готов вмешаться в любой момент, если что-то пойдёт не так и потребует, собственно, его вмешательства, однако в том числе использовал это время для технической паузы, считайте, "отдышаться и отдохнуть". Для тела. Разумеется, наблюдал за всем внимательно, с любопытством отмечая детали, процесс и... благодаря обилию золота со всем вытекающим, многое обнаружилось и на самом Альбедо. Теперь-то, когда фокус не на кабане, никакого разгара битвы и летящих кусков всего на свете, Олберич мог позволить себе рассмотреть и обратить внимание на то, на чём прежде его не акцентировал. И оно... заставило быть ещё внимательнее и ещё тише.

"Убить," - то и дело отвлекаясь на растрёпанный светлый затылок, ни то когти, ни то язык царапали где-то за ухом, заставляя мурашки разойтись по телу. - "Ненавижу её. Мы все ненавидим её. Убить," - в памяти предательски вплывает всё, что говорил отец, и всё, что со временем всплыло в памяти тогда ещё принца тогда ещё существовавшей страны. - "Она подарила свободу вечного мучения. Это её вина, её. Убить," - от навязчивости низкого шёпота в голове даже сам себе поморщился, отмахиваясь подобно мухе. Но... Это ведь так и было.

Кто есть Альбедо?
Его характер, его внешность, то, что выделяло и как выглядело его тело сейчас, эта золотая жижа, эти знакомые глаза не-урождённых жителей, но ставших гражданами, эти мотивы и намерения... Чем дальше заходила процессия, тем навязчивее оно всё крутилось в голове, извивалось, растекалось и пыталось растянуться перед глазами подобно требующему внимания чёрному коту.

Во рту неприятный осадок и горечь, кругом - провал не Разлома, но ужасающих картин прошлого, что долго были снами наяву и ночными кошмарами, которые Кэйя не способен будет забыть никогда, сколько бы подорожников на себя не накладывал и сколько бы лучшим из вин не заливался бы. Он с трудом унял тряску в руках и нехороший, тёмный и терпкий ком, поднявшийся по глотке. Успокойся. Нельзя упускать момент, нужно запомнить всё.

Яйцо. Вот как.

Чем бы то ни было - оно не мертво с концами. Кэйе не понять всех деталей, ведь он не алхимик, однако стоило иметь в виду: потенциальная угроза, не на сейчас, а на потом, никуда не делась. В следующий раз может быть сложнее и разрушительнее. Или следующего раза может не настать, если задуманное пойдёт по удачной стезе. Особенно если Альбедо...

- Замечательно ~

Мужчина потянулся, наконец потеряв непривычную для него статичность. Не смотрел на Альбедо, разве что сквозь него, пока взгляд совершенно не читаемый, подобно четкому отражению зеркала, одностороннему и отливавшему всеми гранями глаза. Это и не важно, кому сейчас до того? Альбедо с трудом держался на ногах, и при приближении ещё больше (интересные и просто) детали его состояния стали заметны, что стоило учитывать, да и Олберич словил себя на том, что... всего слишком много, и это давило на него тоже, выкачивая энергию; и нехорошим образом её перенаправляя.

Ничего более не говоря и никак это не комментируя, он отстегнул одну из меховых частей своих одеяний и накинул на плечи алхимика, застегнув на нём. Мог бы снять и что-то большее, но из-за разницы в росте и размере, оно лишь утяжелит Альбедо, что замедлит их ещё сильнее и в конечном итоге выйдет боком. Так достаточно.

Дорога назад заняла больше времени, оно и понятно. Кэйя был там, чтобы на него опирались и использовали в качестве устойчивого гаранта. Иногда, впрочем, когда подобное позволял ландшафт, он поднимал Альбедо с земли и нёс на руках, упуская любые комментарии на данную тему, кому сейчас до них: временами так выходило быстрее, а усталость в любом случае никуда не денется. Алхимик миниатюрный и не настолько тяжёл, чтобы это добило капитана, привыкшего ко временами куда более продолжительным и тяжелым нагрузкам; сейчас речь шла скорее об изнурении и медленно тянущемся времени, но то всё по иным причинам. Пока тело двигалось и наблюдало, будучи на чеку, разум зарыт в очень тёмном глубоком болоте, поглощённый им от и до на протяжении всей дороги назад. И даже когда они добрались, а Кэйя с концами поставил Альбедо на землю, позволяя идти куда вздумается - даже тогда болото никуда не делось, не отпуская капитана. Он, впрочем, более и не пытался выбраться.

Олберич ничего не говорил и ощущался... не как обычно, в любом из возможных смыслов. Его то и не заботило. Сейчас оно и не важно. Он устал. И речь далеко не о теле, или в первую очередь не о нём.

Найдя чайник на одной из полок, что приметил ещё по приходу, утроил его у огня. Лед подтопится быстро и обеспечит чистейшей водой, потенциально не пропитанной... ничем. Туда же забросит подобранную по дороге мороженную мяту, что пустит запах и неявный вкус. Всё без единого слова, без всяких изменений на лице, без ярких выражений, без... Кэйя совершенно вписался в это место, в это драконье кладбище: холодные льды, под слоем которых бьется что-то по определению нехорошее, забитое, обиженное, неестественное, но тоже ставшее частью природы; даже если условно посмертно.

При некоторой расслабленности и отвлечении на "чай", капитан не выпускал Альбедо из поля внимания ни на йоту; внутреннее естественно готово было вцепиться тому в глотку и порвать, любовно и с упоением, едва ли не многолетней одержимостью да страстностью облизав после. Но это - лишь внутри. Это - привычно для Кэйи, даже если ярко. Это часть его. Это он. В конце-то концов, Чёрное Солнце не возненавидел бы его за просто так, а он ведь возненавидел.

- Я скажу самые ожидаемые в данной ситуации слова, капитан Альбедо, к которым Вы непременно были готовы ещё до того, как  отправить мне своё послание, - конечно, порцию "чая" предложил и... допустим, пока не оппоненту, но вообще-то и не товарищу, да вот без понятия, нужно ли оно ему или ещё чего примет заместо. В этом плане Альбедо в выигрыше: он находился на своей территории в понятном для себя окружении, потому Олберич без понятия, какое усиление тот в теории способен принять и что оно с ним сделает, если до того дойдёт. Но каждому свои козыри, не так ли? Это могло произойти, а могло не произойти. В любом случае, окажется ещё одним пластом информации и знаниями о возможностях науки. Вот так просто.

- Исходя из принципов безопасности и здравого смысла, с учётом произошедшего задолго до Вас и случившегося теперь из-за Вас, рациональнее всего было бы Вас убить. Во имя безопасности и сохранности людей Мондштадта, а возможно и международного сообщества в известной нам форме, - капитан устроился на табурет. Говорил мелодично, спокойно, исключительно ровно.

- Что-то, однако, подсказывает мне, что среди Ваших союзников вполне вероятно найдётся тот, кто может избрать подобную дорогу. Или разобраться со мной, если я разберусь с Вами, оставив итоговым выхлопом ноль, что никак не полезный выход в данном случае.

Глоток. Щ-ш-шипение и шепот едва ли не душат, но Кэйя не обращал внимания. Он и без напоминаний понимал. Стеклянный не читаемый взгляд, игравший всеми каплями света, что имелись в пещере, уставился на ромб. Трещины, запекшееся коричневатое золото на щеке, кое-где проступавшее золото из более глубоких, нежели остальные, царапин, неестественные цвета...

Время капитана кавалерии Ордо Фавониус закончилось. Город просыпался, а значит о нём есть, кому позаботиться. Во свету и прячутся, и греются не только тени.
И раз время капитана закончилось, значит условностям можно свернуться также, перейдя на язык, что знали лишь мёртвые и проклятие.

Теперь даже появление в Ордо, даже рекомендательное письмо, даже причастность Алисы - всё заиграло новыми тонами.

- Это ли твоя новая оболочка, мастер Рэйндоттир?

С улыбкой, что холоднее и острее всего этого места, сегодня ночью снова ставшего похожим на могильник.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-08-14 14:00:43)

+2

12

Альбедо не заслуживал сочувствия — ни по своим меркам, ни по меркам других, тех, кто провели очередную бессонную ночь на горе, сражаясь с чудовищными последствиями его неосторожности и провала в бдительности. В их число входил и безымянный капитан, который демонстрировал ему доброту — именно доброту, не практичность, к которой ещё можно было отнести то, что он по собственной воле нёс его на руках часть обратного пути в лагерь. Тело гомункула достигло своего лимита, неизвестный материал, составлявший его основу, трескался, позволяя дыханию, воде и, позднее, с благодарным кивком принятому мятному настою лёгкими каплями-струйками обжигать кожу вокруг и вниз по шее, однако оно всё так же было нечувствительно к холоду. Тем не менее, Кэйя проявил щедрость, отдав ему часть своего меха, и Альбедо, пусть не понимал, почему, запомнил этот жест.

Он снял и его тоже с узких плеч, кладя перед собой на край пледа, слушая внимательно капитана — или, скорее, сейчас нет. Алхимик кивнул, лишь после этого поднимая всё такие же бесстрастные, большие глаза с золотыми искрами внутри: он прав. Да, так и будет. Оба варианта случатся, на самом деле, они не были взаимоисключающими. Дайнслейф уже давно предупреждал его о последствиях любой ошибки, а Нигредо не будет доволен тем, что за ним наблюдают как за заменой его брата. И уж тем более он не будет полагаться на младшего брата, если его не станет: ему не нужны даже возможные свидетели подмены, тем более такие опасные, как Кэйя.

«Плохой» имеет множество значений. Контекстуальные — особенно важны. Для кого? Почему? В каком смысле?..

— Странно слышать обращение на «Вы» к кому-то, чья смерть положительно повлияет на шансы международного сообщества и особенно Мондштадта, но я не осуждаю, — Альбедо говорил привычно ровно, пусть его голос и выходил отчасти хрипло. Так же привычно нельзя было понять, несут ли его слова в себе сарказм, или же он говорит искренне: он ощущал боль и усталость, но это явно никак не сказывалось на его способности вести диалог. Мозг гомункула, точнее, его система поддержки, устроенная несколько иначе, до сих пор не замедлили свою работу. Пусть долгий отдых явно бы не помешал, Альбедо был в состоянии функционировать дальше, пользоваться логикой и знаниями, толкать себя дальше и дальше, пока тело не треснет совсем и не рассыплется в хлопья мела, оседающие на снегу.

Вечность науки, вечность познания, золотое сияние чистого разума в белоснежной оболочке — именно к этому стремилась Рейндоттир, создавая его. Но она бы точно не была рада тому, что кто-то низвел её, Великую Грешницу, до её творения, пусть и лучшего из лучших. Гомункул как наяву видел её невысокий, тонкий силуэт за спиной своего гостя, видел её поджатые в презрении и неодобрении губы и лёгкое движение головы, от которого едва заметно качнулись идеально уложенные в косу по голове волосы. Её очки блестели в свете огня куда холодней, чем сверкал гранями спрессованного слоями земли чистейшего кристалла глаз капитана кавалерии, направленный на результат её Великого Делания.

Альбедо понимал, что Кэйя старался подловить его словами на втором родном языке, перерезая одновременно трещины горла и крепления самоуверенности и контроля над ситуацией острейшей улыбкой, но Крайдепринца нельзя было удивить чем-то столь банальным, как невысказанная угроза и ослепляющие волны ненависти, направленные не на него, но на женщину, по чьему образу и подобию он был создан. Однако само сравнение, которым была бы так расстроена его наставница, неожиданно вызвало у него конфликтные эмоции, которые проявили себя совсем неожиданным для присутствующих образом.

Подняв брови, алхимик пару секунд смотрел на Кэйю, затем его губы дрогнули, и он рассмеялся — тихо, коротко, но искренне. Это не было счастливым звуком: в нём чувствовались горькие ноты, которые не могла перебить мята в кипятке. Но это не было и печальным звуком: странная гордость кружилась между двумя живыми существами в пещере, перескакивая с ноты на ноту, впитываясь в землю с последним движением обмётанных губ. Альбедо выглядел… почти польщенным, но при этом на его лице проступал и застарелый страх, какой бывает у выросших в атмосфере насилия детей, которые сжимаются при слишком громком хлопке двери или звяканьи ключей.

Он инстинктивно положил руку на метку, сжал пальцы, всё еще улыбаясь странной, почти пугающей улыбкой. Кэйя действительно застал его слегка врасплох — но не так, как он сам рассчитывал, и не так, как явно рассчитывал Альбедо.

— Нет, безымянный капитан, — слова мертвого языка ложатся в бесстрастный голос, как стрела на тетиву, оживляя другой образ. — Однако я благодарю тебя за такой комплимент. Несмотря на то, что именно сделала моя мать с миром, её деяния были великими, и я могу лишь мечтать о том, чтобы в будущем приблизиться к её уровню мастерства.

Альбедо наконец перестал улыбаться, разжал пальцы на шее, обводя ромб кончиком по контуру, еле заметно вздрагивая, но не отводя взгляда от глаза Кэйи: сосредоточие, начало его жизни, идентичное зрачкам урождённых жителей Каэнри’ах, такое незаметное для всех и всегда чувствительное даже к его собственным прикосновениям. Но это было главным знаком его существования, печатью его греха, унаследованного от Голд — и величайшим благословением, которое мог получить Мел.

— Я называю Рейндоттир мастером, наставницей и матерью, потому что она дала мне и моим многочисленным братьям жизнь. Я — гомункул, искусственный человек, названный в честь второй стадии Великого Деяния Алхимии. Эта метка — шрам, или же родимое пятно, обозначающее место, где в мое тело вдохнули жизнь. Я понимаю, что мое признание и произошедшее делает меня вполне достойным преемником моей матери, но я действительно не стремлюсь причинить вред хоть кому-то. Рождение вируса было лишь неудачным стечением обстоятельств, но я виноват в преступной халатности, и не собираюсь снимать с себя ответственность за его существование в целом.

Альбедо уперся руками в колени, отпустив полы пледа и позволив ему слегка сползти с себя, наконец опуская глаза и моргая. Он действительно чувствовал себя виноватым и не собирался ни отрицать этого, ни скрывать. Без него этого всего бы просто не произошло — но одновременно новое тело для Дурина ему бы пришлось доставать другим путём, более долгим. Зато более безопасным, конечно: в крайнем случае пострадал бы только он. Весь этот проект был лишь одной большой катастрофой, ждавшей своего шанса: вероятность того, что произойдёт что-то плохое, конечно, была предусмотрена алхимиком, но событие класса «потенциальный конец света» не должно было наступить настолько до возрождения дракона теней.

Альбедо бросил взгляд на яйцо, стоявшее у огня. Пока что в зародыше не было и капли сознания, но о, скоро оно будет перенесено туда. Всё самое плохое, что он предусматривал, и хуже того, что он рассчитывал, произошло, поэтому проект стоило, нужно было двигать дальше, пока яйцо не умерло, сводя все их объединённые усилия на нет.

+1

13

Никакой реакции на реакцию, взгляд неизменно прицелен и направлен исключительно на Альбедо. Здорово, что кому-то из них весело, конечно. Но, к сожалению, Кэйе не смешно. Вообще. Более того: именно собственный смех с подобного он отнёс бы к пробиванию той планки, после которой пути назад нет, распад личности и тотальный конец всякому уважению к прошлому. До этого бывший принц, даже если очень плохой человек, пока не дошёл.

Последовавшее за звонкой реакцией (но не уникальной: люди время от времени смеялись при опросах и допросах (редко на радостях, обычно от обратного), и даже пытках, это почти нормальное явление) слова... Ввели в некоторое замешательство. Не ступор или прострацию, однако к этому - конкретно - Кэйя был не готов. Потому что был очень близок, но истина оказалась куда интереснее. И менее апокалиптичнее.

Не меняясь в лице, он какое-то время просто смотрел на Альбедо, разве что не читаемым взглядом прошёлся по нему, с головы до (покрытых, впрочем) ног, по каждой доступной детали. Плед чуть съехал особенно удачно.

Шестеренки в голове шевелились, шевелились, шевелились.

Это... восхитительно?

"Всё так очевидно, настолько очевидно, если знать саму возможность подобного," - если честно, захотелось дать тебе щелбан по лбу. Кэйя почувствовал невероятный прилив энергии, воодушевления и адреналина, коего не испытывал за всё сегодняшнее приключение, хотя казалось бы, тогда всего было слишком много да сразу. Это же... чёрт подери, это ведь имело смысл!

Отсутствие всякого бэкграунда, манеры и повадки, сфера интересов, рассуждения, стрессовое поведение, никакой реакции на болезненные эпизоды, странная кровь, схожесть с той женщиной, столь явное несоответствие внешнего возраста с имевшимися знаниями и навыками, эти... трещины и символ, что Кэйя отметил практически сразу, однако не связывал со своей родиной, ибо данный знак использовался  в иных культурах тоже, имея даже ряд общепризнанных трактовок... Альбедо. Не. Человек. Совсем. Это. Же. Так. Очевидно. Вот оно, то, чего не доставало! Вот оно то, что должно было быть, что капитан чувствовал, но не имел ни малейшей рациональной причины полагать даже саму возможность подобного! Всё встало на место. Сошлось. Прояснилось.

- Как интересно, - протянул Кэйя, поднеся руку к своему лицу и устроив её у подбородка, не отрывая взгляда от алхимика и глядя теперь задумчиво, словно бы в несколько моментов внутренний фокус и реакции перетекли от одного к другому. - Очень интересно, - повёл большим пальцем по подбородку, а после усмехнулся. Убрал руку от лица, потрепал свой затылок и, положив чашку на первую попавшуюся поверхность, подошёл к спальному мешку Альбедо, присев на корточки напротив. Близко-близко, разве что носом не упираясь.

Реакция самого алхимика, как и возможные слова, его, похоже, более не волновала. Совсем. Пусть только попробует вякнуть, м Кэйя не глядя засунет ему в рот плед, чашку или первое, что попадётся под руку. У него очень важный момент, очень щепетильный, натянутый, и восхитительно satisfying. Словно бы разом съел праздничный торт, отгуляв с пятьюдесятью девственницами (и, что главное, осилив да пережив это!).

Шестеренки в голове шевелились, шевелились, шевелились.

Мондштадт - это ли место новой Катастрофы, уготовлена ли ему какая-то особая роль? Здесь (не просто так) был оставлен (отцом) Кэйя со словами надежды, выраженными сквозь ненависть - из Каэнри'аха. Альбедо отправлен (матерью, сложить два плюс два, читая рекомендацию от Алисы и с учётом (на деле не всегда радужных, пускай и захватывающих) историй о ней самой же, не составило большого труда) сюда также, по тем или иным причинам - той, кто способствовала падению Каэни'ах. Здесь же ошивалиь Фатуи (впрочем, едва ли осталась такая точка на карте, где Фатуи не ошивались бы). Это всё...

Наверное, Олберчич рассматривал Альбедо слишком пристально, но да какая разница: очевидно, в глазах сейчас читалось не убийство, пускай ядовитое шипящее послевкусие от воспоминаний, вязанных с той женщиной, душили и горчили. Какая ирония. Какая, чёрт подери, жирная ирония. Альбедо. Тут. Его появление. Суть. Эксперименты - в с ё.

- Какая удивительная тяга не быть одному, - мелодично и чуть играючи протянул, подперев лицо ладонью, а локоть уперев в одно из своих колен, все также сидя на корточках. Краем глаза заметил, что Альбедо снова обратился к яйцу, но теперь это имело иной смысл. Много смысла.  На лице полуулыбка, ни то светлая, ни то чернющая. - Непреодолимая и почти слепая, однако исходящая из самых нетронутых, а значит искренних глубин... сердца или простой жажды познания? - алхимику не дать ответа. Он и не в состоянии его дать, если в самом деле являлся тем, кем говорил. Олберич же не сомневался, что данное утверждение - истина. Вероятность того, что Альбедо был обычным человеком, куда ниже, чем обратное. С самого начала.

- Вы пытаетесь возродить того, на чьих костях мы находимся, не так ли? - с обжигающим холодом и переливающейся игрой в глазу он недолго заглянул алхимику в лицо, а после опустил взгляд, коснувшись указательным и средним пальцами его символа на шее, ещё не восстановившегося, предварительно отодвинув всё, что мешало ему это сделать. Едва нажал.

- Что будет дальше? - Кэйя не даёт конкретики того, о чём именноспрашивал. Его вопрос имел слишком много вариантов ответа, и тот, что выберет Альбедо, во многом предрешит его судьбу. Буквально.

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-08-15 23:52:14)

+1

14

Реакция Кэйи на объяснение Альбедо своей природы была сначала ожидаемой. Информация поймала его врасплох, заставила рассматривать его в надежде найти что-то, что отличает его от людей, что-то, что могло подсказать ему, что главный алхимик не был человеком, раньше. Всё это было ожидаемо, и Альбедо не скрывал себя от его изучающего взгляда, совсем складывая плед на своих коленях. Его щеки постепенно едва заметно, медленно, становились чуть более яркими, золотыми. Это не было смущением, отнюдь: его тело было слишком измождённым и израненным, и эликсир, который он выпил, пытался подлатать наиболее приоритетные раны. Щека потихоньку затягивалась, с обожжённых пальцев в расплавленных и порванных перчатках слезала повреждённая, более не идеальная кожа, но что-то было не так. Его раны будто сопротивлялись регенерации: было ли это последствием сражения или измождения, Альбедо не знал. Единственное, что было ясно: процесс требовал больше времени и сил, чем обычно, и это вызывало некомфортное для гомункула повышение температуры. Не лихорадку, нет, но всё равно неприятно.

Но даже сквозь эти далёкие от приносящих удовольствие ощущений Крайдепринц уловил смену настроения Кэйи, его внезапный взрыв энергии и, наконец, резкое приближение к нему. Он поднял большие глаза на капитана, слегка отклоняясь от него, но не сводя взгляда с его неприятно возбужденного выражения лица. Он будто просчитывал что-то с невероятной скоростью, подставлял факты в бреши, латал дырявую карту событий и сплетал новую, и Альбедо не нравилось то, что он совершенно не может поставить себя на его место эмоционально или же понять, о чем он думает. Сейчас весь контроль над ситуацией был в руках Кэйи, и если раньше это не пугало гомункула, то сейчас, когда на него смотрели, как на шестерёнку, как на экспонат в музее, своя собственная беззащитность почувствовалась особенно остро.

Внезапная смена темы разговора заставила его склонить голову к плечу, слегка непонимающе. Почему?.. А. Яйцо. Да, было бы странно, если бы капитан, чуть не подпрыгивающий на корточках от едва сдерживаемых эмоций, не догадался о Дурине, особенно учитывая, что метка вливания жизненной энергии — такая же, как у него на шее — сама собой появилась на чешуйчатой поверхности.  Он влил в зародыша часть себя, осознал Альбедо, снова опуская глаза, задумываясь уже о том, как почти не убил себя, и слыша свой собственный ровный голос будто со стороны:
— Вы руководствуетесь опытом, делая такие выводы, безымянный капитан? — потому что называть его капитан Плохой Человек было нелепо даже для мёртвого языка. И снова «Вы», хотя бы подобие дистанции потому что они слишком близко, интимно близко, некомфортно…

Почему-то в голове, объятой жаром и мыслями об очередной смерти, которую он избежал по чистой случайности, настойчиво билось, что никогда так близко к нему не был другой, посторонний, человек. Только Кли, Алиса или мастер. Наверное, будь обстоятельства другими, он бы смог оценить опыт с научной и развивающей для себя точки зрения, но сейчас он лишь ощущал себя экспонатом или статуей, на которую глазеют мальчишки, сжимающие в потных ладонях ведра с краской.

— Я хочу дать ему шанс. Он был всего лишь обманутым ребёнком, которого прокляла Бездна, как и Двалина когда-то. Сейчас он будет свободен, — Альбедо смотрит на Кэйю твёрдо. Прекрасный, хрупкий Мел, такой идеальный, был уверен в своих убеждениях и в своей искренней любви к жизни — любой жизни, особенно той, которая оборвалась слишком рано и не полностью. В отличие от холодного, бесчувственного, коронованного Золота, которая предавала всё хоть сколь-нибудь не соответсвующее её стандартам земле и клыкам. Он чувствовал эмоции Дурина тогда, будучи почти втянутым в его сердце, он знал его мысли и сожаления и свободную от ненависти жизненную энергию, заменяющую ему душу.

Но затем смуглые пальцы коснулись свисающих на шею растрёпанных пшеничных волос, убирая их в стороны, сбивая его настойчивость и убеждения, и Альбедо попытался отодвинуться снова, но на этот раз ему не дают. Прикосновение к метке будто послало разряд по всему ему телу, на грани боли, отдавшейся в трещинах, и неожиданного, непрошеного, ранее не испытываемого странного удовольствия, заставившего алхимика вздрогнуть и сжаться, впиваясь пальцами в свои колени. Но Кэйя не убрал пальцы, наоборот: даже лёгкое нажатие на столь чувствительную точку заставило алхимика на секунду закрыть глаза, вздрогнуть сильнее. Он как будто со стороны услышал собственный тихий выдох-полустон, и загорелся уже от унижения и предательства собственного тела.

Гомункул не принимал хороших решений, находясь в состоянии эмоционального и абсолютно непрошеного телесного возбуждения. Его рука резко поднялась к лицу Кэйи, царапнув его щеку грубой слезающей кожей, и сорвала повязку. Альбедо в ту же секунду оттолкнул капитана от себя и закрыл свою шею обеими ладонями, уронив кусок ткани на плед. Он чувствовал себя не просто проигравшим, но полностью обнажённым и потерявшим достоинство, и его слова выходили глухо и коротко, пока гомункул смотрел прямо в золотой глаз, до этого скрытый повязкой:
— Вас не учили, что трогать монстров нельзя, капитан? Да, даже проклятым грешникам.

Альбедо вздохнул глубоко, отодвигаясь ещё дальше и упираясь узкими лопатками в книжную полку, не отводя взгляда от лица капитана. В его глазах не было презрения или страха: кроме своих своих собственных эмоций, там было лишь болезненное понимание. Он знал, каково это — жить с неприглядным прошлым, жить с чужой ненавистью, жить с наследием и миссией, которую не особо и хочешь выполнять. Он знал это всё — но он никогда не был человеком. Кэйя же сумел сохранить в себя хотя бы крохотную, но часть этого.

— Полагаю, мы закончили. Возвращайтесь в Мондштадт и запейте то, что узнали и увидели,  — это было безжалостно, но они оба не обманывали себя: так и будет. — У меня ещё есть дела.

Отредактировано Albedo (2022-08-16 13:55:52)

+2

15

- Кто знает ~

Собственно, реакция понятная. Не ставшая неожиданной ни разу: Кэйя к подобному всегда готов и допускал, когда речь заходила о нарушении границ, пресловутого личного пространства и так далее. Могло создаться впечатление, что капитан делал подобное часто, едва ли не постоянно, однако это не так. Он знал, что и с кем можно, а что и с кем нельзя, и если поступал подобным образом "вопреки", то имел для того определенную цель (либо для дела, либо для личного эмоционального насыщения). Чаще всего чужое личное пространство, что автоматически подразумевало переход на давление и навязчивость, нарушались в моменты допросов и пыток; подходила ли данная ситуация под любое из определений? Ещё несколько минут назад - да. Сейчас - вопрос открытый.

И тем не менее, да, Олберич проигнорировал чужое личное пространство. Правда, это был тот самый редкий случай, когда он сделал это по большей части непроизвольно, без злого или скрытого умысла, на момент-другой совершенно позабыв об Альбедо как таковом, ибо шестерёнки в голове заняли Кэйю полностью, унеся в витиеватые варианты будущего, хитросплетения и причинно-следственные вязи. Подсознательно тело готово к тому, что его оттолкнут, ударят или что-то подобное, потому никакого падения или заваливания назад не произошло, однако сознание - оно, казалось, только с реакцией Альбедо и вернулось в "здесь и сейчас", когда на щеке проступила кровь от содранной кожи, а глаз, что на деле видел, но не совсем в традиционном понимании, словил масляные очертания алхимика в отличной от общепринятой гамме; нынче Кэйя не насыщен ничем, связанным  Бездной, и физически достаточно вымотан, чтобы не иметь залитого серостью или тьмой яблока. Лишь чистое золото, пропускавшее всё через призму прямо в другую часть Его.

Качнувшись, капитан отступил назад на шаг, дабы не завалиться, однако на ноги не поднимался. Пока что. Заместо того коснулся своей щеки, вернее, поцарапанной части лица, после скосившись на пальцы: кровь. Неожиданное увечье не от того, от кого следовало ожидать в этом приключении, не так ли? Усмехнулся, поведя плечами и вновь переведя взгляд на Альбедо, едва прищурившись. Если четно, в ситуации ничего не смущало.

Олберич даже извинился бы, но реакция алхимика оказалась слишком вспыльчивой там, где, казалось бы, ей не имелось причин быть таковой: тот не реагировал (или не покалывал реакции) ни на боль, ни на низкую температуру, ни на усталость, будь то результатом выпитых эликсиров или чего бы то ни было ещё. После такого странно ожидать отклика на столь простое прикосновение, что как минимум уступало более продолжительному и крепкому ношению на руках с касанием к куда большим частям открытой кожи. Если не учитывать того, что потрескалась в первую очередь именно "звезда", как и сам алхимик до того касался именно её: совершенно понятно теперь, что это его "особая" зона. В каком смысле и что оно значило - Олберич для рассуждения не имел достаточно информации, однако в некоторой исключительности места как такового мог быть почти уверен.

"Интересно," - в который раз. - "Возможно, ему и самому стоит получше разобрать и изучить. Себя, к примеру," - капитан едва зажевал нижнюю губ на момент-другой, всё также не покончив с мысленным потоком, продолжавшим обгладывать всё попадавшее в него и не давая успокоиться самому Олберичу.

- Рыбак рыбака видит издалека, - невозмутимо выдал, снова вернув взгляд на Альбедо. Он неизменно прям, настойчив и глубок, только с каким именно умыслом или мыслями смотрел на алхимика, не доходя до стадии "настолько интенсивно, что сквозь него, позабыв об" - Кэйя и сам бы не смог расшифровать. - Есть то, мой друг, чему Вам также неплохо бы научиться. И учитывать, - наконец, Олберич поднялся и вернулся на табурет. У него оставалась недопитой мята в кипятке. Предварительно, разве что, поддел пальцем собственную повязку с пледа.

- К примеру: кого можно, а кого нельзя вызывать и отсылать по бумажке, просто потому что Вам вдруг стало дискомфортно и неуютно. Дела есть не только у Вас, мой милый коллега, - вытер перчаткой кровь. Скоро запечется и ладно. Сделал глоток. - Это работает только с Вашими товарищами по горе. Я ещё не закончил, ведь ни во что полезное, кроме Вашего гипотетического не-уничтожения мира в следующий раз, наша приятная беседа пока не вытекла.

Альбедо явно в необычном для себя состоянии, чем-то подавлен и так далее, но... совсем откровенно: это не касалось Олберича, вот вообще. Он не в состоянии на эсие как бы то ни было повлиять. По крайней мере, пока алхимик не попросит, чего тот, разумеется, не сделает (кроме как попросит (уже) уйти, что самая базовая и понятная реакция; особенно у тех, кто только стремится познать себя или озадачен; у детей, к примеру, тем не менее, преодолевших стадию падания в истерику - ведь Альбедо не ребёнок, судя по всему, его детство обошло стороной в традиционном понимании этого периода жизни).

Нет, никакого сострадания, жалости или чувства вины. Они не семья, не любовники и не заключены условностями легальных соглашений, чтобы вдруг быть с алхимиком мягким. Тот сам не отличался подобным, на деле беря и говоря лишь то, что тому нужно, что подразумевало скрытую или прямую, как сейчас, грубость. Кэйя лишь отвечал той же монетой, подстраиваясь к манере собеседника. Нет, тот факт, что он являлся гомункулом, Олберича не смущал: повстречал немало не-людей, монстров и прочих творений природы, включая себя самого, чтобы не выделять для этого каких бы то ни было преференций. Более того: у Альбедо вообще-то куда больше шансов быть понятливыми не нагруженным мусором что прошлого, что человеческой мелочности. Понимал бы, о, сам алхимик, насколько великолепным созданием являлся и что находилось у него в руках, в самом факте своего существования. А, впрочем.

Взгляд значительно охладел (золото ни то откровенно насмехалось, ни то шипело), наконец-то оказался отведён к пробиркам, полкам и прочему, неторопливо обводя помещение лаборатории. Если так присмотреться, то можно понять, что тут всего меньше, чем обычно. Это к теории об истинности погрома, о котором изначально упоминал Альбедо. Он, впрочем, говорил и кое о чём ещё. Том самом, что позволило ему провернуть всю эту процедуру с яйцом и где вирус стал, в каком-то смысле, почти естественным последствием.

- Вы упомянули, что Вам удалось очистить от влияния Бездны сердце дракона в Ущелье, - голос как всегда приятный, но столь же бесцветный, как глыбы льда. Едва ли оно сейчас имело значение, как и любой эмоциональный окрас: Альбедо захлопнулся и явно был сфокусирован на себе. Тем не менее, независимо от того, желал ли он слушать Олберича или нет, его мозг непременно запомнит слова, и в будущем, когда тот ни то остынет, ни то согреется, найдёт способ, как ими воспользоваться. Просто потому, что раз капитан теперь знает и у них кое_что_общее_, оставлять факт осведомлённости Кэйи об этом на самотек - нерационально, не прагматично, есть упущение и, вполне возможно, угроза светлым планам алхимика, творению самой талантливой, но опасной и губительной матери-мастера в истории. У капитана кавалерии долг перед Ордо и этой страной, к тому же, но что хуже - это, как понятно, слишком очевидно казалось его лично. Что делало мотивы, ситуации и возможные ходы исключительно непредсказуемыми. Потому его, как и слова, лучше не игнорировать. Как и с Альбедо: ничто не сказано или не сделано просто так. Капитан следствия не единственный, кто играл в игры и умел это делать; забываться ему не стоило. Олберич по себе знал, как это временами мешало планам, ибо периодически сам страдал подобным.

Глоток.

- Полагаю, нет смысла говорить о возможности повторения подобного  с другими живыми существами, включая людей, из-за отличия их природы и ряда других факторов. И тем не менее, раз сам по себе процесс на практике оказался возможен, я бы хотел обратиться к Вам с научным запросом. Просьбой, если хотите, - голова едва склонилась на бок, взгляд снова на Альбедо. В лицо, насколько позволяло положение алхимика. - Меня не интересует обратное обращение того, что необратимо, это тупик. Однако мне интересно, возможно ли это влияние стабилизировать или остановить, зафиксировав имеющийся этап деградации подверженного воздействию. И что это сделает с самим подверженными, - взгляд на повязку в руке. Задумчиво, пропадая наполовину в собственных чертогах. Золото скребется, душнится, тормошит и досаждает Кэйе, томится, очень сильно хочет, реагирует на каждое слово. - Каэнри'ах имел технологии взаимодействия с Бездной, по секрету и между нами. Способом, неизвестным современным технологам и пока недоступным сам, однако в купе с Вашим достижением - любой результат, даже самый маленький шаг в этом направлении, мог бы стать буквальным спасением будущего Тейвата. И многочисленных форм жизни, ели это то, что вас в самом деле интересует. Вне созданного собственными руками, - едва уловимая теневая улыбка, порождённая тем, что скрывалось в золоте. - Со своей стороны, обеспечу как всеми посильными и не_посильными материалами, можете считать, практически любыми, так и покрою, ай, бюрократическую сторону, если что-то... отклоняется от плана.

Чашка опустела. Капитан поднялся на ноги, потянувшись. Может, не самая дурная идея - приложить к царапине лёд? Ну, наверное. Ерунда, конечно, вообще сущий пустяк, да место такое видное, ай: девицы в постели так не царапаются, как и пьяные мужики в тавернах.

"Теперь почти всё."

Отредактировано Kaeya Alberich (2022-08-17 13:15:39)

+2

16

Альбедо было всё равно на реакцию Кэйи. Его глаз заинтересовал его, но сейчас он не хотел пытаться изучать его или делать планы на будущее. Всё, что ему хотелось — закончить проект и попытаться после добраться до пещеры, не потрескавшись и не распавшись. Трещины, пусть замедленные эликсиром, явно восприняли эмоциональное напряжение гомункула как приглашение распространиться дальше, и пока тонкие, ломкие золотые линии поползли вниз и в стороны, медленно проявляясь на выступающих ключичных костях и ниже яремной впадины.

Ему необходимо было выгнать Кэйю, потому что он не мог нормально вылечиться в его присутствии, и он справедливо опасался, что третья доза эликсира, выпитая с таким малым промежутком времени после принятия второй, будет отвергнута его организмом. Либо, что тоже вероятно, будет иметь неприятные побочные последствия — вроде чрезмерно быстрого роста ногтей, волос на голове и лице и меловидных наростов на коже. Это доставило бы ещё больше неудобств в текущей ситуации — особенно когда напротив него вальяжно расположился забавляющийся с подобной человеку разломанной игрушкой ребёнок, которого так и не научили принимать ответственность за собственные действия.

Даже мать брала ответственность за содеянное и сотворённое, пусть и не умела ощущать вину.

— Не называйте меня своим другом даже иронично, капитан Олберич, — голос Альбедо выходит пусть надтреснутым, но ровным, лишённым всяких эмоций, которые по-прежнему метались в его глазах неуспокоенныыми мотыльками вокруг золотых искр в зрачках. Он уверен в том, что говорит. — И не Вам учить меня социальным нормам и нормам поведения, как не Вам и делать предположения, не обоснованные никакой доказательной базой. Это ненаучно по меньшей мере и бессмысленно по большей.

Алхимик не ждал мягкости к себе, но он ожидал осуждения за конкретные действия, произошедшие на горе по его вине, никак за факт своего существования. Он сам был сострадателен к любому живому существу, вне зависимости от того, заслуживало ли оно этого сострадания и милости. Он не осуждал. Его нечаянная грубость по отношению к людям объяснялась так же, как и его замкнутость: социальная инвалидность, преодолеть которую стоило бы Альбедо слишком большого вложения драгоценных сил, которые он теоретически мог потратить с куда большей пользой. Но насколько он был эмпатичен и внимателен ко всем живым существам, берущим своё начало от одного и того же источника, настолько ему самому сейчас не собирались показывать ни капли благосклонности к его состоянию и устремлениям.

«Это всего лишь материал для экспериментов, Альбедо. Как и ты».

Альбедо снова накинул плед на плечи, закутываясь в него и с трудом поднимаясь, захватывая свой изорванный и мокрый плащ. Расстелив его на ящике недалеко от огня, но не вплотную к нему, и сняв с воротника Глаз Гео, он отошёл от холодного, уверенного до нерациональности в себе и своей власти над ним Кэйи, особо не обращая внимания на его слова, и достал чистую тетрадь, перо и чернила из многострадального ящика с канцелярскими принадлежностями. Вернувшись на плед, он положил Глаз себе на колени и раскрыл тетрадь, начиная записывать недавние наблюдения по созданию тела для другой жизни, пользуясь изобретённым матерью шифром, не поднимая более глаз на каэнрийца.

Он потерял интерес — действительно потерял — к тому, что ещё имел ему сказать капитан кавалерии, но он осознавал последствия того, что Кэйя открыл ему эту сторону себя. Как гомункул с заложенной создательницей программой, Альбедо не мог совсем уйти из Мондштадта, однако никто не обязывал его жить в самом городе. Конечно, будет печально оставлять позади тот уклад жизни в Ордо Фавониус, к которому он успел привыкнуть, и особенно Кли, но её он всегда сможет навещать. Драконий Хребет не был официально частью Страны Ветров, но даже если Кэйя попытается саботировать его работу, да даже если раскроет правду про него самого, вирус или Дурина — он заберёт все свои проекты и уйдёт под Виндагнир или даже сам Монд. Ему не впервой выживать рядом с корнями Ирминсула и питаться насекомыми…

Альбедо на секунду закрыл глаза, прекращая вести записи, насильно останавливая себя. Сказал же, что не хочет строить планы на будущее, и всё равно продумал вариант отступления на самый крайний случай. Скорее всего, это были последствия программы, которую даже проще было осуществить из-под земли, и с которой сейчас ему было труднее бороться из-за своего состояния.

Когда он уже замолчит и уйдёт?

— Мне не интересно дальнейшее сотрудничество с Вами, капитан Олберич, — ровно ответил Альбедо, не поднимая глаз от возобновлённых им записей, поняв, что пауза затянулась. — Прошу Вас покинуть мою лабораторию.

Даже если бы условия были другими, если бы каэнриец не унизил его, не разговаривал с ним снисходительно, как с ребёнком, не шантажировал его бессмысленно, не ткнул бы невероятно бесцеремонно пальцами в его трескающуюся рану на шее, наконец, потенциально поставив его жизнь под серьёзную угрозу, он бы не принял помощь от Кэйи, пусть исследование такого толка Крайдепринца бы и заинтересовало. Просто не было ничего такого, что он мог бы дать или предоставить, что бы алхимик не смог бы сделать или добыть сам. В вопросах же алхимических экспериментов он не полагался на людей, не смыслящих в ней, или начинающих любителей.

Возможно, он проведёт такое исследование в будущем. Сейчас, однако, есть дела, стоящие выше по приоритетной лестнице.

+2


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » evolution in reverse [genshin impact]