как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » я мог бы выкрасить луну в твой любимый цвет


я мог бы выкрасить луну в твой любимый цвет

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Я МОГ БЫ ВЫКРАСИТЬ ЛУНУ В ТВОЙ ЛЮБИМЫЙ ЦВЕТ
— алёна // стас

https://i.ibb.co/TRm8wGQ/333.png

+3

2

Техно въедается под кожу, растворяет все мысли, смыслы, пронизывает до основания. Но на него это уже не распространяется. Для него такие вечеринки – самое хлебное место, постоянно дислоцирующееся то туда, то сюда, на разные улочки и в наиболее темные подворотни Нерезиновой, в маленькие, тесные, душные клубы, куда каждый приходит только с одной целью – забыться. Стас всегда ощущает себя в этих местах так, словно он там единственный здравомыслящий, в здравом уме и трезвой памяти. В девяносто девяти процентах случаев это никак не расходится с реальностью. Сегодняшний вечер исключением не становится. Его время погружения в лютый кутеж, или, как сейчас принято говорить, треш и угар осталось далеко позади. Кажется, он перебесился еще в шестидесятых, эпоху детей цветов и солнца. Несчетное количество косяков было скурено, песен под гитару перепето, посещено музыкальных фестивалей и отращено сантиметров волос. Да, тогда было весело. А потом как-то наскучило. Обреченный жить бесконечно рано или поздно приходит в эту точку невозврата, когда кажется, будто ничего больше не сможет зажечь ту искру в безнадежно погасших глазах. Эти глаза он каждый день наблюдает в мутное зеркальце в ванной, настолько маленькое, что туда одновременно помещается только две трети его лица. Каждое утро он пытается разглядеть на своем лице, до тошноты надоевшем, хоть какие-то изменения: морщину, седину в нещадно отрастающей за ночь щетине – тщетно.

Стас докуривает очередную сигарету возле входа, где даже охраны нормальной – и то нет, и хмуро разглядывает нескончаемую вереницу людей неопределенных возрастов и полов, стягивающихся внутрь. Почти все – его клиенты, настоящие или потенциальные. Здесь у него, скажем так, монопольный рынок сбыта. Конкурентов он перегрыз – фигурально, конечно – еще с полгода назад, а владелец кочующего пристанища любителей музыкальной долбежки – его старый приятель. Так и повелось, что с вечера пятницы по утро воскресенья он или кто-то из его подручных проводят здесь. Меняются, чтобы лицом не примелькаться особо, Волкову вообще повезло быть таким непримечательным. Но капюшон он неизменно натягивает по самые брови. Меры предосторожности. На часах половина второго, его рабочая смена еще только начинается, и потайные кармашки еще полны. Ассортимент не то, чтобы очень широкий, но местным тусерам хватает. После определенного момента им вообще становится все равно, что жрать.

Втоптав в подсыхающий асфальт окурок подошвой потертых найков, он возвращается внутрь. Вокруг все прокурено, не продохнуть. Клубы из дым-машин смешиваются с клубами из чьих-то легких, разбавляются кислым запахом чужого пота и бесконтрольно выделяющихся феромонов. Тошно. Стас чувствует себя нежданным гостем на чужом празднике жизни. Сегодня он выбирает место в узком коридорчике, ведущем к туалетам, и вальяжно опирается спиной о затертую стену, подвинув кого-то плечом. Растворяется в толпе, прекрасно зная, что те, кому нужно, его обязательно оттуда вычленят. Минут через семь начинается череда ленивых эпизодических рукопожатий. Кого-то хлопает по спине, как старых знакомых, кто-то хлопает его. Псевдосветские поцелуи в щеку тоже в ходу. Многих из этих людей он видит впервые. А может и нет, хуй его знает, для Стаса чужие лица уже давно слились в отвратительно-грязное месиво, наступишь в такое – и сразу хочется обтереть подошву. Все эти расшаркивания не то, чтобы необходимы, скорее часть ритуала, позволяющего другим почувствовать себя частью чего-то скрытного, когда на самом деле в таких местах все на ладони. Он не противится и правил игры не меняет, ему все равно. Он так устал, так бесконечно устал.

Он чувствует запах еще до того, как запястья уверенно касается чужая рука. Этот терпкий, сладко-травянистый, от которого скулы сводит. Все остальные запахи резко становятся не массовкой даже – фоном. Такие неважные и ненужные, что протереть бы ластиком. Челюсти сжимаются инстинктивно, когда он еще не успевает до конца осознать. Дергается, как от легкого разряда током, но нутром уже чует, не обернувшись. Рот немедленно наполняется слюной, не проглотит – подавится, воздух из груди вырывается подобием тихого рыка, неслышным за электронными звуками. Оборачивается наконец, чуть резче, чем следовало бы. Влажные губы растягиваются в словах, которых ему не слышно, слышно лишь запах вишневого блеска, слышно запах стойкого лака для волос, каких-то невероятно дорогущих духов, но все это лишь оттеняет тот самый, который он помнит, который она старается перебить. Он понимает, что молчит с минуту уже, как умалишенный, когда она требовательно дергает его за рукав толстовки. Встряхивает головой, отчего капюшон спадает на плечи, обнажая колючий звериный взгляд прищуренных глаз. И в тот момент, когда на ее лице мелькает тень понимания, его длинные костлявые пальцы намертво впиваются в ее тонкую кожу повыше локтя. Теперь он ее уже не упустит.

+2

3

Мобильный не умолкает надолго, подсвечивая экран входящими уведомлениями в общем чате, чате, в котором находятся если не самые сливки золотой молодёжи, то что-то среднее, так, разбавить унылое времяпровождение в выходной день, закинуться чем-то покрепче, да посильнее и забыться в новом дне. Алёне скучно, Алёне осточертели эти одинаковые дни, что следуют один за одним непрекращающейся вереницей, они будто давят на неё всё сильнее, с момента попадания в "новый мир" их было несчетное количество, она и считать уже не берётся. Меняются года, люди, места, возможно, меняется и она сама, да, определённо меняется - и не в лучшую сторону. Уж и не скажешь, что царевна она в прошлом, кровей королевских. Так, одна из, этакая "вниманиеблядь", что перетягивать центр на себя любит, себя любит, да жизнь хорошую, но умом не обделённая, есть ещё остатки мудрости, да светлости. Изнутри сжирает одиночество, царевна отгоняет эту напасть от себя, усмехается, пытается убедить саму себя, что это совсем не так, но очевидным остаётся лишь то, что за века сменив десятки (и пару десятков?) мужчин и женщин - кто-то уходил, кто-то был рядом долгое время, кого-то она хоронила, оплакивала, кого-то бросала сама, сердце её так и не наполнилось чувством безразмерной преданности и любви. Будто после того, что она сделала, что оставила там, в нави - будто роком легло, проклятьем, вырвало, выжгло изнутри, осквернило и очернило, оставив лишь пустоту.

Короткая юбка обнажает острые девичьи колени. Пальцы выводят стрелки яркие, что в клубе неоном подсветятся, да по губам липким тинтом проходится. С виду всё такая же девчонка, а внутри камнем груз вековой прошедших лет лежит. Выбегает из подъезда, оставляя после себя шлейф приторный, бабки-соседки вечно язвительно замечают, что не слишком ли Алёна расточительна, столько парфюма на себя выливать? Заскакивает в машину на переднее к очередному ( Руслан ли?), что везёт царевну в клуб на своей дорогущей иномарке, что куплена отцом или дрожайшей матушкой любимому сыну. Алёне уже не интересно, всё одинаково, все одинаковые, но всё же дикий интерес изображает, взгляды томные кидает, улыбается мило, в ней определённо умирает великая актриса. Может и попробовала бы она себя на этом поприще в прошлом, да "светиться" боялась, столкнуться с кем-то из прошлого, предстать в поклоне перед судом. Годы шли - никто так и не пришёл. Видать, не смог никто в этот мир вырваться, остались там, в нави, да травой поросли.

В клубе душно, всё смешалось : алкоголь, парфюм, запах пота и человеческих тел. Голые бёдра, что ниже юбки,  предательски прилипают к кожаному дивану, музыка долбит с такой громкостью, что приходится перекрикивать - мигрень необратимо подступает к вискам, а с ней и тошнота, а изрядно выпивший спутник рядом так и норовит пахабно зажать её на этом самом диване, невзирая на всю остальную компанию. Царевне становится чертовски необходимо выйти на свежий воздух, а уже там вдохнуть изрядную порцию никотина - сладковатый дым ашки уже порядком поднадоел, ну а по пути можно и зацепить мальчика/ девочку, что подарит цветную "конфетку", что вдохнёт вторую жизнь в этот вечер, да и в саму Алёну.

Она следит за взмахом руки знакомого в сторону туалета, устремляется в сторону узкого коридора, пытаясь вычленить "барыгу", что сегодня стоит на точке. То ли он плохо скрывается, то ли наоборот таким образом обозначает себя - он единственный, кто обращает на себя внимание, капюшон парня натянут так глубоко, что лица не разглядеть. Хотя Алёна всё равно бы не запомнила. Пальцы начинают подозрительно неметь, будто пропуская через себя ток, так бывает, когда руки затекают. Всё тот же приступ мигрени даёт о себе знать? Девушка потирает ладони друг об друга, пытаясь избавиться от этого неприятного ощущения, кончики пальцев ощутить пытается, а сама близко к парню подходит, пытаясь обратить внимание на себя, за рукав дергает. Кажется, Лена начинает понимать всё ещё до того, как парень поворачивается, только уловить вовремя не может, хватается за эту нить интуитивную, да не схватить. И не понимает она, что же сердце так забилось бешено, будто сигнал стартовый прозвучал на скачках. Ещё пока губы в улыбке вежливой расплываются, на ту долю секунды, пока парень не поворачивается к ней, пока капюшон с его головы не спадает, да пока взгляд его хищный в её сторону не упирается. Хватает больно, цепко, этого не отнять, замечает, что инстинкты то не пропали и с принятием человеческой внешности. Она сомневается ещё некоторое время - вдруг ошиблась? Может просто совпало? Но теперь уже всё внутри кричит будто о том, что не ошибается, страх её поднимается от самых пяток вверх к горлу, кажется, будто вывернет сейчас от нахлынувшей паники. Волк. Одновременно к этому примешивается и радость какая-то, прямо сейчас на шею царевна броситься волку готова, ведь обманется она, если скажет, что не скучала о нём, не думала ночами и днями, позже лишь стёрлось всё окончательно. Руку выдернуть пытается, но тщетно, крепко держит её знакомый давний, оставляя отметины на коже бледной. Да и бежать ей уже некуда, найдёт всё равно, вынюхает, словно ищейка, пойдёт следом.
- Ты ненормальный совсем? Руку отпусти. Я сейчас закричу и тут сразу же появится охрана. - окей, попытаемся сыграть в дурочку - Расскажу, что ты барыга - посадят тебя в клетку, да на цепь. Хотя тебе не привыкать, пёсик. - Алёна усмехается и уже не пытается сопротивляться, обмякает, понимая, что последней фразой выдаёт себя со всеми потрохами, чёртов паршивый язык. Боже, какая же идиотская, комичная ситуация скрываться столько лет, жить чужой жизнью, а встретиться лицом к лицу с тем, от кого бежала, у вонючего туалета.

Отредактировано Elena the Beautiful (2022-08-06 23:05:51)

+2

4

Да уж, он надеется, что ей больно. Игнорируя все ее возмущения, игнорируя тех, кто пытается поймать его в движении, потому что он им сейчас очень нужен, Волков тащит ее за собой сквозь толпу. Из этого душного помещения на свежий воздух. Чувствует, как она спотыкается на своих каблуках, не поспевая за ним, но не останавливается. Ему все равно, он слишком долго ждал этого момента, чтобы сдерживаться. Затаскивает ее за обоссанный кем-то угол здания и впечатывает голыми плечами в холодную кирпичную стену. Долго разглядывает. Молчит. Ухмыляется. Вопреки своим же угрозам, она тоже молчит. Он убирает выбившуюся прядь ее волос за ухо, он должен видеть ее лицо целиком, не отвлекаясь ни на что. Наклоняется к ее шее, так, что запах ее заполняет все его естество, заменяет ему все вокруг вообще, возвращает куда-то в сотни лет назад, в прошлую жизнь. Есть только он, она и этот запах.

- Как тебе блядь спится-то вообще, нормально? – спрашивает вкрадчиво. Для нее его хрипловатый голос наверняка в новинку. Как и его новый облик. – А я все думал, где ты. Очевидно, что в этом муравейнике. Только не получилось, да, без конца бегать? Проебалась немного. Ниче, бывает. Все мы люди, да?

Он смеется, и улыбка его похожа на оскал больше. Безумные огни сверкают в его глазах, обычно зеленых, черных провалах теперь в свете тусклого фонаря за спиной. Он пытается прочитать ее, понять, что она испытывает, но умение разбираться в людях никогда не было его сильной стороной. Иначе не оказались бы они здесь сейчас. Оба.

- А че ты не кричишь? Кричи, давай! Хочешь, вместе покричим?! – он сам срывается на крик и грубо встряхивает ее за плечи. Вокруг никого, только пьяная парочка, пошатываясь и хихикая, с любопытством смотрит на них и проходит мимо. Это Москва, детка. Здесь никому нет дела до чужих разборок. Особенно в таких местах и в такое время.

Честно? Он хочет придушить ее здесь и сейчас. Весь груз невысказанных обид, боли и ненависти, так тщательно хоронимый глубоко в недрах многие годы, готов вырваться наружу. Он как вулкан, который долго-долго спал, а потом резко выплеснул все, погубив сотни жизней. Сотни жизней ему не нужны, конечно. Нужна только одна, ее.

- Ты его вспоминала хотя бы? Меня вспоминала? Сука. Какая же ты сука, Лен, – ему не так важно, как ее зовут теперь. Может так же, а может и совсем по-другому. Плевать. Важно то, что они знают, кто они друг для друга. Кто они на самом деле за всеми этими напускными личинами. В его случае – вынужденно, в ее – хм, сложно сказать. Наверное это то, чего она желала, когда нашептывала ему идеи, мысли, которые никогда на самом деле ему не принадлежали. Живет свою лучшую жизнь, так сказать. И это бесит его сильнее всего. – Да скажи ты уже что-нибудь, а?

Злоба вся стремительно утекает куда-то, и вот он уже почти просит ее, заглядывает моляще в ледяные глаза, чтобы она сказала хоть что-то. Ему очень нужно услышать от нее. Стас ждет, что она объяснит ему. Тешит себя крошечной надеждой на то, что все, на что он злился столько времени, на самом деле выдуманная хуйня. Что у него на самом деле были веские основания так поступить. Что у нее на самом деле были веские основания. А что пропала, так это наверняка вынужденная мера и какие-то сложности. И она обязательно сама искала его, просто не могла найти так же, как и он не мог. Неожиданно для самого себя, вместо того, чтобы переломить на месте ее хрупкую шею, и дело с концом, он безудержно хочет, чтобы она оправдалась как-то. И даже сам подыскивает для нее молчаливо миллион вариантов. Бедный наивный Волк. Он и подумать не мог, что ее присутствие, один ее вид с ног на голову перевернут его убеждения, которые он так долго взращивал и оберегал. Он уже жалеет, что вообще ее встретил, потому что впервые за несколько веков снова чувствует себя мягким и податливым. Он даже ослабляет хватку на ее плече, позабыв о возможных рисках. Хотя вряд ли она сейчас далеко убежит отсюда.

- Эээ, а че происходит здесь? Ален, ты куда пропала? – нетрезвый голос из-за спины возвращает Волкова в реальность. Он весь собирается как-то, готовый нападать, оборачивается. Перед ним худощавый парень. Весь такой ухоженный, в брендовых шмотках, короче типичный представитель этой сраной золотой молодежи. Стас таких как облупленных знает. Нюхают на завтрак, обед и ужин, прибегают потом с пачками родительского бабла, лишь бы поиметь побольше дерьма, без которого уже и шагу не могут ступить. Переводит взгляд обратно на Лену, усмехаясь. Так вот, кто теперь дружки твои. Волков нехотя выпускает ее из рук, поворачивается к нежелательному свидетелю их светской беседы, сжимая кулаки.

- Не видишь, разговариваем? Вали давай отсюда, – Стас сплевывает себе под ноги и делает к пареньку пару шагов. Тот возмущается что-то заплетающимся языком, и Волков сгребает ворот его белоснежной рубашки. Его вновь наполняет ярость. – Ты не слышал что ли, что я сказал? Вали.

В голосе сталь, угроза, но мажор как будто не понимает. Нажрутся и мнят себя королями мира. Может по комплекции Стас и не сильно выигрывает, но трезво оценивает, что в драке у пацана вообще нет шансов. Он уже замахивается, когда их окликает девичий голос.

+2

5

Запястье больно горит от чужой крепкой мужской ладони, кажется, будто хрупкая девичья рука вот-вот переломится, кости хрупкие вот-вот треснут. Низкий болевой порог - сейчас же его заглушает чеканящий стук крови в ушах, бегущей по венам, растекающейся по всему телу, разносящей адреналин с бешеной скоростью. Ей страшно, чертовски страшно - до ноющей боли внизу живота, до мелких иголок в ногах, до сумасшедшей пляски рук, заходящихся в треморе. Алёна покорно идёт следом за Волком, так, как он шёл когда-то за ней. Она бы и рада была, если бы запястье переломилось - может тогда у неё бы появился хоть малейший шанс сбежать, скрыться, затаиться снова. Но сегодня, очевидно, наступит тот самый "судный день" для неё, время исповеди и освобождения от грехов, от крови на руках, что не смывается веками, как бы сильно она не оттирала эти самые руки.

Шершавая кирпичная стена холодит лопатки, облизывает шершавым языком тонкую белую кожу, оставляя лёгкие царапины и вмятины. Плевать. Ей хотелось бы рассмотреть его получше, каждую деталь, ведь она ещё не видела Волка таким человечным до этого времени - шерсть сменилась на кожу, теперь отдающую мужским парфюмом с маскулинными нотами, никотином и терпким запахом, запахом адреналина, что застилает глаза хищнику, когда он гонит свою жертву, превдкушая, что настигнет её. Клыки сменились на ряд ровных зубов, а вот глаза остались прежними - хрустально голубыми, будто с поволокой, такие, которые проникают в самую душу, изнутри, но в то же время будто смотрят мимо. Это осталось неизменным. Наверное, столкнись они при других обстоятельствах, она возможно даже прошла бы мимо, но столкнувшись с ним взглядом, определенно, узнала бы эти глаза.

Она жмурится, когда Волк касается её волос и лица, вжимается вся, подтягивая плечи всё выше, кажется, что он сейчас вгрызётся ей в самое горло, чувствует его горячее дыхание на своей шее. Но ничего не происходит. Дышит часто, будто пытаясь вдохнуть этот воздух затхлый в последний раз и открывает глаза несмело. Алёна хочет казаться смелой, гордой, но выходит чертовски плохо. Она знает, что он это чувствует. Он чувствует всё, знает про неё всё, всю подноготную, ему лишь стоит немного подколупнуть и всё, что столько времени она строила вокруг себя по частям, по крупицам тут же рухнет. Как и её оборона. - До сегодняшнего дня прекрасно. Выдавались, правда, иногда ночи бессонные, но это скорее зависело от тех, с кем я трахалась. Иногда были и такие, что лучше бы спала. - Она не понимает, что несёт и зачем вообще ему эта информация, хотя в глубине души она понимает, что его это зацепит. Ну или должно хоть немного зацепить. В той, старой жизни, ей весьма льстила преданность Волка, его любовь, то, как он ластился у её ног и то, на что он был готов ради неё. И только одного он не мог получить взамен - её. Как и её любви и её тела, чего-то физического, близкого. Лишь одобрительный взгляд, да улыбка, мягкая рука в его шерсти и объятия. Его крик заставляет снова вжаться в стену, но теперь она уже не прячет глаза и не закрывает их, ей интересно наблюдать за ним, улавливать каждую эмоцию, замечать каждую деталь и то, каким он стал  теперь. Из уст Волка сыпятся миллионы вопросов, на которые она сама не знает ответов или знала когда-то, но сейчас, за сроком давности, в голове всё подстёрлось, перемешалось, новые воспоминания начали вытеснять старые. Она всё реже вспоминает Ивана, уже и не помнит, любила ли его вовсе, но то, что сделали они, то, что сделала она будто выжжено в воспоминаниях, всё также чётко, будто вчера, снится по ночам, заставляет проснуться в холодном, липком поту.

Она молчит некоторое время, под гнётом его взгляда, будто ей перерезали голосовые связки. Она бы могла сказать ему всё то, что он хочет услышать. Что скучала, ждала, сбила ноги в кровь, желая вернуться обратно и найти, броситься в колени и извиняться. И возможно он бы ей поверил. Простил. Но сейчас врать совсем не хотелось, ровно как и манипулировать  и играть в её любимые игры. Почему-то именно сейчас она почувствовала себя самой собой, такой, какой была на самом деле, той, что длительное время надевала на себя различные маски. И если это её последний день здесь, в Яви, до того, как Волк вгрызётся в её шею - выпуская кровь, или просто перережет горло, то пусть её чистилищем будет он сам.

Она набирает воздуха побольше в лёгкие, уже было готовая дать ответы на его вопросы, но из-за угла "выплывает" Руслан, изголодавшийся по девичьим ласкам, да по её голым коленкам. Закатывает глаза, что не улавливает Волк, понимая, что последует за внезапным появлением её спутника на сегодняшний вечер. Блядь, ну почему так невовремя. Ей бы воспользоваться ситуацией, раздуть этот разгорающийся уголёк напряженности, да свалить в закат, но внезапная встреча с "прошлым" весьма интригует, пьянит будто самого лучшего коктейля, а голову накрывает получше любой цветной таблетки. Она держится за эту ниточку недосказанности в надежде размотать целый клубок. Волк в пару шагов преодолевает расстояние до пьяного парня, хватает его за грудки, ещё немного и начнётся самая настоящая потасовка, излишнее внимание, впустую потраченное время, и, возможно, покалеченный Руслан. Или Волк? Проверять ей сейчас совсем не хочется.

- Эй ты, мальчик в чёрной толстовке, закругляйся. Поехали. - ловит себя на мысли, что не знает как обращаться к "другу". Но тот, на удивление разжимает кулаки и отпускает парня, направляясь в её сторону. Ожидал ли он такого исхода? Или наоборот расстроился может, что никому не набъёт сегодня морду. Руслан что-то кричит вслед, непонимающе, но с места не двигается, а затем и просто машет в их сторону рукой, выплёвывая что-то нелестное в сторону Алёны. Похер.

Холодный ветер пробирается под тонкую футболку, в которой она выскочила на улицу, оставив куртку в гардеробе, а зубы предательски стучат то ли от мурашек, то ли от стресса, который стал понемногу отступать. - Теперь меня зовут Алёна. Совсем не оригинально, правда? - она вызывает такси до дома и они едут молча. Также молча поднимаются в её квартиру, лишь звук дребезжащих ключей разбивает эту напряженную тишину. Непонятно зачем она привезла его в свою "обитель", в свой дом, в котором обосновалась уже много лет назад, кажется, будто все её поступки сейчас были совсем непонятны. Ну уж лучше её найдут через пару дней тут, чем в какой-нибудь зловонной подворотне.

Скидывает надоевшие каблуки, чувствуя ноющую усталость в ногах, и босая проходит на кухню. Руки тянутся наверх в шкафчик за двумя бокалами и припрятанной в баре початой бутылкой виски.  Будешь? - ей это точно сейчас необходимо, ровно как и сигарета, которую она так и не успела выкурить там, в клубе. Алёна взбирается на широкий подоконник, делая глубокую затяжку и выдыхая дым куда-то вверх, но только не в сторону открытого окна, молчит какое-то время, наблюдая за парнем. - Приятно думать, что ты всё это время искал меня, да вот я даже и представить не могла, что когда-то встречу тебя, да ещё и в таком... виде. Кстати, ничего таком. Тебе идёт быть человеком. Признайся, что ты всегда хотел этого. Хотел испытать каково это быть обычным, какого это быть Иваном?  - она нарушает тишину, отчеканивает это всё залпом, хотя и знает, что за этим последует.

Отредактировано Elena the Beautiful (2022-08-06 23:07:23)

+2

6

Он мертвый внутри давно уже. И глаза его ледяные не только по цвету, но и по сути своей, ничего не выражающие, холодные. И нет в них звериного ничего, растворилось в годах где-то, в отчаянии, в изматывающей ненависти, душу всю вынимающей. А сейчас вспыхнуло. Словами ядовитыми плеснула точно бензином, подожгла то, что не горело. Она вообще не похожа на Лену его ни капли, как будто в до боли знакомую оболочку подселили другое что-то. Люди не меняются, говорят, она вот изменилась. А может и всегда такою была, Волков уже ни в чем не уверен. Имя сменила даже, не так, чтобы совсем кардинально, но все таки. Сжечь мосты все, подчеркнуть свою н е п р и ч а с т н о с т ь, этого же хотела? Он губами одними повторяет: Алена - будто хочет на вкус распробовать звучание новое. Склабится в усмешке.

- Стас. Волков, – его немного веселит это их новое-старое знакомство в ожидании московского такси. Едут молча, таксист явно неславянской внешности крутит по радио восточные мотивы, напевает себе под нос что-то, заглушая звуки неспящего ночного города за окном. Он сидит рядом с нею, не спереди. В какой-то момент накрывает ее ладонь своей, на мгновение пальцы переплетая – холодная. Будто впервые после разлуки трогает, касается по-настоящему, не в порыве гнева. Совсем недавние клубные прикосновения стираются напрочь из тактильной памяти, вот теперь он ее действительно ощущает. Сжимает слегка, бережно, как будто боится, что упорхнет, и удостоверяется просто, что вот она, рядом. Отпускает нехотя, когда машина останавливается возле высотки. Стас не был еще в этом районе, но улицы везде одинаковы, дома везде одинаковы, вся жизнь его одинаковая с момента их прошлой встречи и до нынешней. Теперь как будто бы все по-другому.

Она впускает его в свой дом как какого-то вампира, кровопийцу, который не в силах войти без приглашения. А он смог бы без раздумий, если бы знал раньше, куда идти. На самом деле сейчас Волков уверен в том, что рано или поздно это все равно произошло бы, сколько бы она от него ни бегала. Забавно, но еще пару часов назад такой уверенности в нем не было. Оставляет в прихожей стоптанные кроссы, проходит за нею в темную глубь квартиры. Пытается даже не думать о том, каким образом Алена так устроилась, и сам ведь не святой. Стас уже давно старается не думать о том, сколько жизней погубил своим делом. Для него они никогда не представляли особого интереса. Только одну жизнь на своем счету он действительно признает, потому что у Ивана, в отличие от клиентов-наркоманов, не было выбора. Он не выбирал быть задранным заживо. Не выбирал пасть от руки того, кому безоговорочно доверял. Волков только открывает было рот, чтобы спросить о выпивке, потому что на трезвую ему тяжело вывозить события, которые развиваются сегодня со скоростью света. Адреналин зашкаливает, и потушить бы его чем, хотя бы слегка. Стас уже чувствует, как начинает дергаться глаз от нервного перевозбуждения. Но она его опережает. Волков садится на удобный стул с высокой спинкой – не чета хлипким табуреткам в его квартире – в руке запотевший бокал. Виски на дне долго не задерживается, опрокидываясь сразу по пищеводу, обжигая. Вторую порцию он твердой рукой наливает себе сам, плещет куда больше, чем налила ему она. Его давно не берет особо, а сколько раз пытался забыться таким образом, утопить свою совесть в алкоголе.

Несколько минут он просто наблюдает за ее действиями: как она садится, курит, как томно опускает ресницы, как говорит. Почти даже пропускает мимо ушей смысл слов, которых он от нее так жаждал, но Лена в очередной раз выпускает шипы. Он оказывается возле нее за секунду, наверное, одним прыжком, несмотря на то, что уже было почти расслабился. Она выводит его из себя, нарочно ли? Судьбу испытывает, не боится его совсем, а должна бы. Или боится и придумала себе хуевую альтернативу русской рулетке: выстрелит, не выстрелит? Черт ее знает. Стас нависает над ней так, что бежать уже точно некуда. Все пути для отступления она отрезала себе сама. Сзади только тонкая поверхность стекла.

- Не смей. О нем. Говорить, – он рычит сквозь стиснутые зубы, как будто древние инстинкты, которые он подавлял так долго, вырвались наружу и снова взяли верх. Застилают глаза ему плотной пеленой безумия, стучат в висках барабанной дробью, его голова сейчас будто готова взорваться. Ему больно в очередной раз. Не физически – от ее пренебрежительного тона. – Не произноси его имя, поняла?! – ему неважно даже то, что она пытается задеть самого Волкова, это его ни капли не трогает. А вот то, что она так легко смирилась с потерей, что подло так провернула все его руками [клыками], что может настолько спокойно говорить о нем, когда Стас – не может, вот это в его глазах – преступление. Рот его наполняется вязкой слюной.

- Зачем? Зачем ты это сделала блядь? Отвечай мне! – Волков практически в истерике. Он задает ей самый важный вопрос, терзающий его многими десятилетиями, но не уверен, действительно ли хочет знать правду. У смерти Ивана должен быть смысл, должны быть глубокие, веские основания. А насколько бессмысленным все может стать после ее объяснений... Ему тошно об этом думать. Он и не думает. Не думает ровно так же, как и о том, что ответить ей  мешают его пальцы, смыкающиеся на ее тонкой шее все теснее. Он смотрит на то, как она безрезультатно пытается сделать вдох, еще шире распахивает свои глаза и вцепляется ногтями в его кожу в попытке препятствовать. Смотрит – и не может заставить себя ослабить хватку.

+2

7

Стасу / теперь Волка зовут так, шипит на языке словно сладкая газировка, имя, что будто языком змеиным заклеймено/ хватает доли секунды, чтобы оказаться рядом с ней, чтобы впечатать лопатками в зябкое стекло. Это будет неправдой, если она скажет, что не ожидала подобной реакции, отнюдь, Алёна знала наперёд какие действия понесёт за собой равнодушно брошенная фраза - она ведь не полнейшая дура, хотя уже почти срослась с этим образом для окружающих. Но и ответить самой себе не может почему она хочет сделать Волку больно, проникнув в самые глубины его воспоминаний, обнажая, вскрывая почти затянувшиеся раны снова и снова.

Ей бы немного времени для размышлений, да чтобы расставить всё по полкам, дать ответы себе, дать ответы ему. Но рука, что сжимается на её шее, сдавливая словно удавка, отрезает все пути к этому, ровно как и доступ к кислороду. Алёна глотает воздух жадно, но получается с трудом, словно рыба, оказавшаяся на берегу - безмолвно открывает и закрывает рот, издаёт звуки хриплые, смотрит в глаза напротив, что кровью налиты ровно до того момента, пока в её собственных глазах не начинает темнеть, а барабанные перепонки готовы лопнуть - отдают болью пульсирующей. Из последних сил впивается она в его ладонь, царапает, сопротивляться пытается, паника накрывает её с головой, будто её волной прибивает снова и снова, всплыть пытается на поверхность, вздохнуть, да не получается, всё больше её вниз утягивает. Наверное это конец?

Она совсем обмякает на белоснежном подоконнике, когда Стас всё же ослабляет хватку. Сжалился ли, испугался или просто ещё не наигрался, следует своим старым привычкам, словно хищник гнать её будет, глумиться, до того момента, пока не вспорет ей глотку. Алёна падает в ноги ему обесиленная, кашляет, слюной заходит, да воздух глотает словно умалишенная, снова и снова, неизвестно сколько времени проходит до того момента как она восстанавливает дыхание - для неё время остановилось. На смену панике приходит истерика и тремор, Царевна заходится в плаче - таком искреннем и неподдельном, кажется, будто сейчас все её чувства и страхи обнажились полностью, вот она, настоящая. Обнимает себя за плечи хрупкие, сжимается вся в комок, будто поможет ей это хоть немного оградить себя от Волка, по-детски, наивно, словно в "домике", боится глаза на него поднять.

- Ты требуешь правды. Будет тебе правда.- неожиданно хриплый голос пугает, а горло обжигает после продолжительного приступа кашля. Царевна всё также не поднимает головы, не смотрит на Стаса, не желает снова сталкиваться с его взглядом, что из преданного ей когда-то стал презирающим до кровавых полопанных сосудов - Ты все эти годы, да что уж там, века, ходил по этой земле, вынюхивал, искал меня лишь для одного. И это не месть мне, нет. Ты искал оправдание и прощение. Себе. Как в твоей голове всё интересно перевернулось за это время. - она находит в себе силы усмехнуться, но не ради иронии, веселья или чтобы позлить парня - ей чертовски больно внутри, больно от того, что стало с ней, что стало с ним, что стало с ними. Память стирала многие моменты из жизни : людей, лица, диалоги и даже события, но то, что происходило с ней там, в Нави никогда не сотрётся из памяти - выжжено, выточено будто по дереву, с зазубринами, что занозят пальцы и оставляют царапины. Да, она была другой тогда - чистой, светлой, любящей и преданной, но именно Иван взрастил внутри души её и сердца червоточину, что нынче разрослась и затягивает в свою чёрную дыру. И нет её прежней.

- Забыл ты, наверное, что Ивана, которого ты любил всем сердцем не стало не в тот момент, как мы убили его, его не стало намного раньше. Забыл, как он стал смотреть на тебя свысока, как пренебрежителен был, как мог пнуть тебя в морду, когда ему казалось, что ты ему мешаешь.  - наконец, она поднимает глаза на Стаса, смотрит снизу вверх, всё также не поднимаясь с колен, теперь уже она находится у его ног, пускай, пусть почувствует, она даст ему насладиться этими минутами превосходства - Неужели не помнишь ты и то, как волочил он меня по всей опочевальне за волосы длинные, как однажды отрезала я их, да не помогло? Как насильно брал, перепив на застольях? Сколько девочек крестьянских попортил, в скольких чужих кроватях побывал? Сколько понесло от него. И я понесла однажды. - голос предательски надламывается, а слёзы начинают пеленой застилать глаза. В груди щипет, словно внутрь засыпали целый пуд соли, что сейчас разъедает похлеще кислоты - Только выносить так и не смогла после очередных Ваниных побоев. Возможно, родись этот ребёнок - всё было бы по другому, а Царевич был бы жив. Больше я детей так родить и не смогла. То ли Явь не даёт, то ли такова моя кара за то, что я заставила сделать тебя. - эмоции дают слабину и девушка снова заходится в плаче, закрывая лицо руками. Алёна не хотела жалости, не могла и требовать её, но держать себя в руках не получалось, а былая спесь куда-то испарилась. - А теперь, если ты получил ответы на свои вопросы, то либо давай закончим с этим, свершив твой приговор, либо вали отсюда на все четыре стороны.

Отредактировано Elena the Beautiful (2022-08-06 23:10:19)

+2

8

А как просто оказалось да, Вань? Чтобы все твои грехи обратились пустым звуком, чтобы получить индульгенцию у тех, кто тебя [до сих пор] помнит, надо и было всего лишь ничего, только умереть. И невдомек детям, которым читают сказки про умного и смелого, каким мудаком был их герой. И родителям их невдомек. Да что уж там. Даже тот, кто был рядом столько времени, и тот позабыл, как было на самом деле. Волков все еще смотрит на свои трясущиеся от онемения пальцы, которые ему удалось разжать несколько минут назад только огромным усилием воли. Каждое слово Алены гулким эхом отдается в висках. Он вспоминает все. Каждый вечер, каждую ночь. Они проносятся одна за другой пред его внутренним взором в до тошноты ускоренном режиме. Он нажал бы на паузу, если б мог, потому что правда оказывается еще тяжелее, чем он смел представить. Непосильной. Он не может этого выдержать, не после того, что только что сделал. Ничем не лучше своего хозяина, так  выходит? Он вспоминает все. Все удары, пинки, пощечины, крики. За себя уже совсем не больно, он пережил это за столько времени, утопил в своей же вине, так оказалось проще почему-то. Да и глупо держать обиду на того, кого давным давно уже нет. Нигде нет, совсем. Но новые подробности заставляют всколыхнуться затопленную ярость с прежней силой, застарелой, забытой. Он вспоминает наконец, почему не мог тогда поступить иначе.

Стас не находит в себе сил поднять глаза на Царевну, пока та не умолкает. В тишине квартиры остаются слышны только ее тихие всхлипы. Он будто оглушенный, потому что все его ориентиры порушились за какие-то минуты. И непонятно теперь, как жить дальше, зачем. Годы его поисков по щелчку пальцев теряют смысл. Он опустошен и полон чувствами одновременно. К такому жизнь Волкова однозначно не готовила. Она на него тоже не смотрит.

Парень опускается на холодный пол рядом с нею, встает на колени и бережно притягивает Алену к себе, пытаясь как можно мягче схоронить ее хрупкость в своих объятьях. Пальцы его осторожно поглаживают светлые волосы, совсем как она делала когда-то с ним. Он чувствует, как потихоньку перестают содрогаться ее плечи. Теперь в его глазах стоят слезы, впервые за всю человеческую жизнь.

- Прости меня. Господи, прости меня, – хрипло нарушает он немую тишину, голос дрожит. Волков чувствует себя отвратительно, но уже совсем по-другому, чем обычно. Ему невыносимо стыдно за себя, за то, что он сделал с ней. Ему невыносимо осознавать, что она так отчаянно и так долго бежала от прошлого лишь для того, чтобы оказаться потом в его мстительных лапах. Он убирает выбеленные пряди, открывая взору то, что натворил вот сейчас своими же руками. На бледной коже набухают синюшные следы пальцев, опоясывающие тонкую шею. Он только что чуть не завершил то, что когда-то начал Иван. Волков смаргивает накопившуюся влагу и быстро утирает лицо рукавом. Нежно, как только умеет, обхватывает ладонями ее лицо, поворачивая к себе, найдя смелость посмотреть в голубые глаза, покрасневшие от слез. Впервые он может утешать ее так, касаться ее так, как не смел и не мог в их общем прошлом. – Я не трону тебя больше никогда. И никто больше не тронет, слышишь? Черт, я бы и себе сейчас набил морду, если бы смог, – он слабо усмехается, а в глазах нет и тени веселья. – А любого другого на месте убью, хоть и клялся себе, что то был единственный и последний раз. Ты скажи только.

Между их лицами всего несколько сантиметров и он шепчет ей быстро, прерывисто, почти в самые губы. На них все еще тот самый аромат вишневого блеска, он чувствует. Он поймет, если она прогонит его в следующую же секунду, но чувствует, что очень хочет остаться рядом. Хочет защищать ее от всего и всех, потому что вокруг слишком много недоброжелателей, но понимает, что девушка вряд ли жаждет его близости, близости такого же неуравновешенного придурка, каким был ее муж. Он гонялся за тенью все это время, за ответами и объяснениями, а правда была зарыта в глубине его собственного подсознания, так тщательно им же сокрытая. И вот, к чему это привело.

Он поднимается, наливает себе еще виски, пьет залпом. Закуривает. Смотрит в окно на ночной город. Он не вправе больше требовать от нее ответов, но все же не может не спросить о том, что тревожило его не меньше смерти Ивана.

- Скажи, – замолкает, подбирая слова. – Почему ты оставила меня тогда? Я ждал так долго, что решил видно позабыть о проступках Ивана. С тем и пришлось жить. Вырвался сюда чудом, на одном только желании отомстить. А зря, получается, – снова горький смешок. – Сдох бы себе волчьей смертью давно уже, там, где должен был. И дело с концом. А здесь не выходит как-то, болтаюсь, как неприкаянный. Хуево мне здесь, Лен, – Волков не может пока заставить себя называть ее новым именем, которое она выбрала себе сама. Он опускается на стул, делает последнюю затяжку и вдавливает окурок в так кстати стоящую рядом пепельницу. – Это последнее, что я хочу от тебя услышать. Потом не побеспокою. Я свое получил, уходить отсюда пора, – он имеет в виду совсем не ее квартиру, но не надеется даже, что она поймет правильно. – Устал.

Стас Волков не нужен в этом мире никому и себе в первую очередь. Накатывает вдруг странное облегчение, будто освободился в мгновение от оков, что путами держали его в двуногом теле, в мире, который ему осточертел до зубовного скрежета. Да, он готов ее защищать, но навязывать свое общество и защиту не намерен. В конце концов, как-то справлялась же без него столько времени, и живет, судя по всему, совсем неплохо. Здесь он не нужен тоже. Единственное, что ему осталось, это прекратить влачить свое жалкое существование. И никогда еще Стас не чувствовал себя настолько свободным, как теперь, при одной только мысли об этом.

+2

9

Ай какая лицемерная нехорошая девочка, Лена. Великий талант зарыт в землю, не иначе, ведь как объяснить то, что сейчас сидит она на полу кафельном коленями голыми, тушь комками грязными растирает по глазам, а в душе дыра зияет, не затягивается, напротив, засасывает трясиной внутрь, липкими лапами тащит в самую пасть, совсем не оставляя шансов убежать. Волк, чьи глаза еще минуты назад источали ненависть теперь смотрят с былой нежностью, неизменной, лишь пылью вековой подернутой, гладит царевну по голове, волосы перебирает аккуратно, да пальцами тёплыми щёки вытирает. В глубине его глаз голубых, тронутых влагой, плещется жалость и нежность, такая, какую девушка не видела давно, не ощущала она уже долгое время преданность столь бессмертную, что тянет удавкой увесистой на себе Стас, не в силах снять с себя, выкинуть, да сжечь, вычеркнуть.

Она ластится в его руках, плавится, глаза прикрывает и слушает, слушает, не желая прерывать Стаса. Говори, говори, говори. Ему бы бежать от неё, не оборачиваться, убегать столь далеко, сколько позволят его ноги, пока мышцы не забьются, не станут изнывать от боли, а в груди не появится ком. Он же снова "ложится" у её ног будто, на, бери, всего без остатка, забирай. Понимает ли он это сам, вкладывая в её ладонь хрупкую сердце своё горячее, сильное, волчье или глупым прикидывается? Лена не знает, не спрашивает, принимает лишь как подарок диковинный, усмехается трофею, незримо, что Волк и не заметит.

Вопрос Стаса не застает врасплох, наоборот, царевна ждала его, знала, что именно за этим ответом он и пришёл. Лена вся сплетена из лжи, надуманного, сними с неё всё это, отбрось и не останется ничего - лишь нагая пустота и эта бы картинка Волку бы не понравилась. Она могла бы и сейчас соврать, придумать что-то, что затронуло бы Стаса изнутри, вывернуло бы ещё больше, благо крючок уже был запущен глубоко в его душу - осталось бы лишь потянуть. От вранья собственного царевне блевать хочется, подкатывает горький комок к самому горлу, вот, сейчас самое время рассказать всё, очиститься, обнулиться, а может и начать всё сначала. В глубине души ей хочется в это верить.

Он курит и пьёт, пьёт и курит. Лена рассматривает его молча, цепляется за каждый сантиметр, приценивается будто. Хорош собой, определенно - она до сих пор не знала каким образом Волк стал обычным человеческим Стасом, но выбор "тела" был явно выигрышным и весьма подходил её давнему другу. Девушка подает ему руку и , наконец, поднимается с пола, отмечая про себя, что шея всё ещё ноет. Пустое, пройдет. Если только он не переломит её шею вовсе в следующие минуты, стоит ей открыть свой милый рот. Она знает, что он хочет слышать правду, но не ту правду, что она приподнесёт ему. И ему снова будет больно. Она снова сделает ему больно. - Я ушла, потому что ты мне стал больше не нужен. В Яви не нужен. Я не знала, что скрывается тут, в этом новом мире, но затеряться одной было проще. Подставить тебя, оставив там на суд, на растерзание, было проще.- голос её всё ещё хриплый, поэтому почти шепчет это, усаживаясь ему на колени. Чувствует, как он весь напрягается, натягивается тетевой, слушает её ответ безмолвно, выстрелит ли? - Я думала, что ты сгинул там. И если бы даже знала, что ты остался жив, избежал суда - не вернулась бы и тогда. И ты не должен доверять мне и защищать меня. Прощать меня. - её рука ложится ему на грудь, туда, где бьётся его сердце. - Я такая, как ты и говорил, какой считал все эти годы - лживая, бессердечная дрянь. И плохого во мне становится всё больше. Ты же другой. И совсем не изменился. - она улыбается, хотя в её глазах плещется добрая тоска, тоска по тем временам, когда они были в Нави, когда она была другой, когда они ловили бабочек в поле, а рожь щекотала девичьи икры и морду зверя, заставляя фыркать, когда смеха было больше, чем слёз, когда слушали песни Жар-птицы, выпуская ненадолго ту из клетки, пока Иван не видит, как сбегали ночью, пока Царевич был в походах, смотреть на звёзды, да слушать кваканье лягушек. Лена делает глубокий вздох, пальцы запуская в светлую шевелюру Волка, да глаза прикрывает. Кажется, будто она до сих пор слышит запах его влажной от росы шерсти, чувствует под другой ладонью грудь его могучую, что вздымается сейчас с особой силой. Чувствует ли это Стас, помнит ли? - И тебе рядом со мной находиться нельзя. - она наклоняется к нему, близко, прикасаясь своим лбом к его, растягивает минуты, а затем губ сухих, колючих касается. Невесомо совсем, кратко, неопошленно, знает, чувствует, что думал он об этом будучи зверем, мечтал, но не мог и просить у неё. - Прости меня.  Уходи, убегай, мальчик, забирай своё сердце, пока не поздно, да не оборачивайся.

Отредактировано Elena the Beautiful (2022-08-06 23:11:36)

+2


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » я мог бы выкрасить луну в твой любимый цвет