как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ФАНДОМНОЕ » dangerous affairs [bubble]


dangerous affairs [bubble]

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Игорь ГромКризалис
https://i.imgur.com/0574N0C.png

В подвале темно. Воздух кажется густым и таким же тёмным, обжигающим тяжестью лёгкие. В голове хаос, разрозненные куски паззлов — не собрать в одну картину, не выстроить. Прошлое — тени, тянет руки, утаскивая в темноту и заполняя лёгкие страхом; раздробленной памятью. Безумие — рядом, протяни руку и можно коснуться. Сделай шаг и тоже сойдёт с ума. Окончательно.

[nick]Igor Grom[/nick][icon]https://i.imgur.com/bk8bD1d.png[/icon]

Отредактировано Igor Razumovsky (2022-09-06 01:49:01)

+5

2

Его собственный кокон трещит, из него вырывается свет зигзагообразными, зубастыми линиями — там, где он разбил сдерживающее его стекло, и края крыльев трепещут, высовываясь, как языки пламени одного из них. Он хочет наверх — естественно, хочет: как можно не желать летать? Как можно по собственной воле оставаться здесь, в оковах вонючего, мокрого мяса? Или, ещё хуже — на булавке, под стеклом, экспонатом, на котором оседает пыль? Или её стряхивают. Пыль — горькая, со вкусом крови, старых книг, пепла, металла и лекарств. И чего-то ещё, что Владимир, опутанный слоями кокона, не может донести изнутри до вышедшего наружу Кризалиса, погружаясь всё глубже и глубже в собственный разум, куда не доносятся более крики и любая боль.

Кризалис и не будет слушать. Он смакует свободу и празднует её, ведя их новоявленного брата по мраку по коридору больницы, мимо тех, кому он помог. Во тьме — он перерезал провода, ему больно видеть белый свет — больше зверь, чем человек, смотрит, как летают вокруг него прекрасные бабочки. Они не боятся заунывного скипа лезвия по стене, не опасаются его сбитых костяшек иран на спине с торчащим стеклом. Они порхают, свободные, красивые, иногда садятся на его грубую кожу и почти выпавшие волосы, тянут слегка лапками: иди к нам, сбрось эту дрянь, сбрось, ловец.

«Не сейчас», — говорит Кризалис, обводя воспалённым взглядом вспоротые коконы и следы сорванных ногтей на стене и перевёрнутой каталке. «Не сейчас, ещё рано, но скоро. Я так хочу летать, хочу летать с вами». Но он ещё не всем помог: он слышит всхлипывания и спешит туда, даже отнимая лезвие от стены, позволяя мужчине с молниями на лице потерять свой след и бестолково слоняться от одной луже крови к другой, спотыкаясь о тела. Этого мотылька не загонишь под стекло, и его нужно высвобождать по-другому: Кризалис знает, чувствует, что если он один из них, то он должен вырастить крылья сам, или дать ему разрешение. Он знает и чувствует, хотя и не понимает, почему. И тот не хочет говорить с ним и учиться ни у кого из них.

Обида тут же сменяется сосредоточенностью, нестабильный разум не может остановиться на чем-то одном, особенно когда внутри начинает внезапно что-то шевелиться. «Наверху кричат, будто лев из клетки вырвался,» — это сказала медсестра до освобождения. Он — не лев. Он — ловец бабочек, которые льнут к нему сами. Кризалис видит их трепещущие крылышки в их полном великолепии вокруг себя, восхищённой подставляет руку или ловит осторожно пальцами, согнутыми как когти. Он слушает их звуки, полные радости и благодарности, и улыбка трогает лицо человека, которого свели с ума, но и она быстро исчезает, когда он наконец замечает то, что искал.

В углу коридора бьется ещё одно прекрасное, запечатанное в мясе и слизи насекомое, пытающееся расправить крылья в красивую голубую полоску. Кризалис обращает внимание, он переступает через другие коконы, валяющиеся на пути, в тех же позах, в каких их настигло его лезвие; он заносит нож над небольшим черноволосым мальчишкой, скаля зубы в чём-то, что он считает ободряющей улыбкой для бабочки. «Совсем немного потерпеть осталось, чуть-чуть. Скоро ты расправишь крылья и будешь летать с остальными».

Крылья других насекомых бьются чаще, заставляя своих хозяек метаться, нетерпеливо и радушно: скорее, скорее, скорее, скорее.

Лезвие опускается, но его внезапно перехватывает вырвавшаяся из его собственного кокона лапа? рука? — что это? Мальчишка (кокон!) перед ним трясётся, обхватив руками голову, и это внезапно заставляет его раскрыть глаза — осмысленно. Владимир продирается наружу, сквозь разрушительные лекарства, сквозь настойчивые речи Рубинштейна, декламации Поэта, шёпот Огнепоклонника — он протягивает руку и за плечо зверя хватается, занимая его место с болью и ненавистью к себе, преисполненный виной, как вол — очами.

Это больно, это невероятно больно: кокон захлопывается жадно над Кризалисом, но его нити так же опутывают Владимира, тянут его назад. Эта свобода разума — временная, мнимая, но пока он содрогался в боли снаружи и внутри, его очередная жертва успела сбежать, воспользовавшись моментом. Хорошо. Хорошо. Меньше крови на его руках и теле. Он был похож на кого-то из его жизни до больницы, но Владимир не может вспомнить, кого. Может, это и к лучшему.

Он слышит мокрые шлёпки шагов чуть дальше по коридору, за спиной, и оборачивается, внезапно напуганный. Они оба — он и его кокон — знают, кто это, но Владимир не хочет даже пытаться угадать, сколько будет длиться его период просветления. Нити тянут его назад, натягивают кожу и рвут её с мышц, и он знает, что в следующий раз, когда они с Кризалисом снова поменяются местами, тот никогда больше не позволит своей «бабочке» вот так бесцеремонно захватить контроль.

— Можешь не шарить по стене. Я обрубил провода, поэтому выключатель не поможет, — собственный голос кажется Владимиру чужим. Надтреснутый, хриплый, тихий и такой уставший и полный страха. Интересно, как он звучит для Грома, в практически полной темноте коридора? — Убирайся из больницы, пока можешь, Игорь.

Удивительно, но мужчина вспомнил имя соседа по подвалу: они разговаривали все вчетвером там, когда Грома накачивали наркотиками. Огонёк часто общался с ним голова в голову, как и с ним, Поэт читал ему стихи, подходящие к его воспоминаниям, а он просто слушал и иногда что-то говорил. Про бабочек, про них, про Рубинштейна. Никогда про себя — Кризалис отвергал то, кем был, и все его воспоминания. Не понимал он и особенность Грома, хотя не испытывал к нему враждебности — лишь любопытство и определённую… сознательность, как бы странно не звучало это слово в отношении ловца бабочек.

— Извини, что бросил тебя на стекло, — это прозвучало неожиданно не к месту, но Владимир не был зверем. Сейчас, по крайней мере.

+3

3

В какой-то момент реальность, зыбкая и неустойчивая, окончательно теряет свои границы. Вениамин Самуилович напоминает ему раз за разом почему он здесь. Говорит: «Ты в плену самого себя, Игорь», — Игорь слушает. Игорь молчит. Смотрит внимательно, пытается увидеть. Детали и мелочи, которые смогли бы дать ему ответ, что с Рубинштейном не так. Игорь — не видит. Совершенно ничего не видит. Вениамин Самуилович говорит, когда Игорь пытается сопротивляться: «Ты помнишь, почему ты здесь?». — Игорь помнит. Игорь — убийца. Воспоминания дробят черепную коробку, Косыгин направляет пистолет. Косыгин убивает. Косыгин сбегает. Косыгина — нет. Направляет пистолет Игорь. Убивает тоже он. Неважно, что он помнит и во что верит, улики говорят, что это его вина. Улики — неоспоримы. Реальность, ломается на осколки.

Видения и бессонница становятся неотъемлемой частью жизнью. Становятся причиной и следствием. Приводят его в больницу Снежневского и запирают там, как в клетке. Игорь ничего не видит. Ничего не помнит. Теряет волю и решимость. Перестаёт верить в самого себя. И разве имеет он право на это?

Ничего не было и ничего нет. Сознание ватное и тяжёлое, реальность мелькает кадрами чёрно-белого кино. Собственное отражение множится в зеркалах, и Игорь решил бы, что сходит с ума, если бы уже — не. Игорь сходит с ума, реальность — условность. Она густая и вязкая, рвётся на лоскуты, и Игорь падает в пропасть, окончательно теряя опору под ногами, как теряет осознанность. Игорь падает, пытается ухватиться за воздух. Позвоночник ломается от удара о воду, и он погружается глубже на дно. Воздуха не хватает, лёгкие сгорают в огне. Приходя в себя и выхаркивая воду — он видит склизкое и чёрное. Субстанция движется и извивается змеями, становится им, и Игорь отшатывается. Фигур становится больше и всё они — он. Так где правда?

Вениамин Самуилович говорит, что он должен бороться, и Игорь борется. Игорь верит, что справится. Игорь бьёт фигуры, что смотрят на него его глазами и скалятся его губами. Игорь бьёт и не жалеет сил. Удар за ударом. Удар за ударом. А потом, через вакуум, слышит голос. «Остановись». Он смаргивает морок и видит избитое лицо пациента в крови перед собой. Руки собственные — в крови. И на осколки ломается уже он сам. В конце концов Рубинштейн прав: он не в порядке, ему нужно лечение, нужна помощь.

Он хочет обвинить его. Так тщетно и слабовольно. Он вынужден признать: вина в этом только его. Он виноват, что сорвался. Он виноват, что решил, будто справится. Он убийца и здесь он по праву.

Сотни рук обнимают его колыбелью ужаса и тянут назад, во тьму. Сотни рук, наверное, тоже его, сковывают разум и тело, но взгляд продолжает видеть. Взгляд видит, что он должен остановить. Видеть: как из клетки выбирается кто-то — такой же, как ты, говорил Рубинштейн, и Игорь почти вспоминает его имя. Взгляд видит непоправимое и ужас сковывает сердце. Ты виноват, но разве можешь ты просто смотреть? Игорь не может, никогда не мог.

Осколки зеркал — по полу россыпью. Осколком разрезает руку и впору смеяться, но он должен спешить. Кровь стекает по коже, между пальцами, обжигает и отнимает остатки сил. Ноги подкашиваются, и Игорь сам не замечает, как теряет сознание.

Игорь хотел сказать Кате «спасибо». За то, что помогала прийти в себя. За то, что оказалась здесь и снова помогла. Игорь хотел спросить у неё так много. Он прижимает её к себе, кровь застилает одежду, кровь на руках. Снова. Катя ничего больше не скажет, он знает. Знает, но разум, парализованный, отказывается принимать её смерть. Как будто если так просидеть вечность, то время отмотается назад. Как будто, всё можно изменить. Но изменить ничего нельзя. Он должен поспешить.

Коридоры больницы встречают его бойней. Становится тошно. Игорь делает шаг вперёд. Он должен нагнать. Остановить. Ещё один шаг. Срывается на бег. Никого нет. Никого живого нет. Выпотрошенные, словно животные. Отвратительно. Непростительно. Так ведь нельзя. Нельзя. Он шарит ладонью по стене, оставляя разводы крови, хмурится, когда слышит голос. Слишком осмысленный и спокойный, насколько это возможно, для того, с кем он встретился в подвале.

С кем встречался там постоянно.

— Я никуда не уйду. — Хмуро замечает и подходит настороженно ближе. Едва не вздрагивает, непроизвольно поднимая голову, когда тишину ломает сигнализация и коридоры вспыхивают красными светом. Так лучше видно. И лучше бы нет. Когда тот говорит «Извини» — теряется. Решимость атаковать тут же гаснет, как погас свет везде, вспыхивает красной тревогой, потому что это не то, что Игорь ожидал услышать. Потому что теперь не знает, как лучше действовать. Игорь невольно касается пальцами забинтованной руки и хмурится сильнее. Всё это — неправильно. И он не разговаривать с ним должен. Остановить. Должен, но.

— Сдайся. Я не хочу тебе вредить. Ты достаточно натворил. — Игорь как будто и забывает, что уже не майор полиции. Игорь, как будто, на самом деле сейчас скажет: «Ты арестован». Но он не может. У него нет на это права, как нет оружия. Он только надеется, что тот достаточно в себе, чтобы прекратить всё это. Надеется, что весь этот кошмар можно закончить без ещё большей крови.

[icon]https://i.imgur.com/bk8bD1d.png[/icon][nick]Igor Grom[/nick]

+3

4

Ну естественно, он не уходит и не уйдёт, игнорируя предупреждение. Владимир ничего особо не чувствует по этому поводу: почти всё, что было его, включая эмоции, растворилось в таблетках и экспериментальных лекарствах, насильно скормленных и впрыснутых в вены. Давно или нет — он не может сказать точно, а тварь внутри него, некогда бывшая простой болезнью, не ответила бы, даже будь она сейчас в состоянии.

Он смотрит на Игоря, которого облизывают красные языки аварийки: свет не беспокоит его самого, застывшего почти в анималистической позе. Пригнувшись, чуть припав на колени и опустив руки, с немигающе взглядом и торчащими остатками волос, один из провалившихся экспериментов Рубинштейна похож больше на медведя, который осматривает окрестности на предмет добычи. Шрамы опять чешутся, но Владимир не даёт себе удовольствия снова вонзить отросшие ногти в мясо и яростно скоблить лицо до крови и боли. Целостность его «кокона» и так держится на твари и адреналине.

— Ну… попытка — не пытка, — как-то слишком философски замечает Кризалис, не двигаясь с места и не меняя позы. — Я действительно достаточно натворил. Но если ты не хочешь сгореть вместе с этим проклятым местом — тебе правда нужно уходить. Поэт позаботится о Рубинштейне, и ему не дадут сгореть.

Он недолго молчит, вспоминая, что нужно моргать. Высохшими кажутся изнанки век, не глаза, и они скребут по слизистой наждачной бумагой, на секунду ослепляя его эффективнее, чем внезапный свет.

— Не приближайся, траурница, — Владимир запинается на мгновение, но это почти незаметно. Тварь сменила тактику: вместо того, чтобы затянуть его обратно силой, она начала шептать. Постоянно, неумолкаемо шептать, показывать ему вещи, которых нет, рассказывать о том, что он видит, с садистическим удовольствием. — Я не знаю, сколько я буду в себе, но точно недолго.

Он видит эту особенность — то, что объединяет Грома со всеми теми, кто вырвался из клетки, «братьями по мраку». Им не нужно было распарывать свои коконы и вскрывать кишки с мокрыми, пошлыми звуками уходящий жизни, чтобы иметь крылья за спиной. Даже если они не могли подняться в воздух из-за склизкого мясного «скафандра» — они были связаны этим знанием и зовом неба, который каждый слышал и слушал по-своему.

Адмирал сжигал всё вокруг себя и сгорал сам, обугливая крылья с красных до чёрного, передавая свои цвета и приказы другим, поднимая по одному слову волнующееся красно-чёрное море. Парусник Палинура порхал на берегу Стикса, не в силах умереть и не в силах вернуться, отражая воды реки смерти гипнотизирующей зеленью крыльев. Траурница носила тёмное, помнила каждого умершего, но из-под её траура выбивалась упрямо светлая надежда на лучшее, которую она и не пыталась прятать, с вызовом летая днём.

А бражник мёртвая голова лишь нёс смерть куколок и рождение имаго, смотря провалами иллюзорных человеческих глазниц с груди, и ослеплял жертв чешуйками со своих крыльев.

— Я знаю, что ты хочешь всех спасти и всем помочь, но это так не работает. Не здесь, — Кризалис начинает торопиться, чувствуя зуд внутри, рубя предложения странно, не заканчивая их. — Не приближайся. Не позволяй мне схватить.

Он отступает и упирается в стену спиной, крепче сжимая липнущий к коже нож. Он видит появляющиеся и исчезающие вокруг прутья клетки, нет — булавки в трепыхающихся гигантских насекомых. Голос дрожит и дёргается в глотке, пока он борется за контроль с тем, кто рвётся наружу, кто не умеет молчать. Голос твари — это рык пленённого раненого льва и шелест лапок и крыльев множества насекомых.

Миллионы крыльев трепещут вокруг, и на секунду мир перестаёт существовать, когда они складываются и показывают ему непроглядно-чёрную изнанку. Кризалис агрессивно моргает и мотает головой, опустив её ниже плеч.

— Просто выберись живым. Расскажи, что тут. Было. Что он делал. Что он. Сделал с нами, пока другим… было плевать.

Владимир усилием уставшей воли складывает крылья бражника так, чтобы они хоть немного заглушали голос уже не его подсознания. Ещё немного, он не хочет ещё уходить насовсем, едва очутившись в своём исчерченном новыми шрамами и ранами теле.

+2


Вы здесь » как б[ы] кросс » ФАНДОМНОЕ » dangerous affairs [bubble]