как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » АЛЬТЕРНАТИВНОЕ » sunflower·feelings


sunflower·feelings

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

https://i.imgur.com/F1ZF1h9.png

[nick]thoma[/nick][icon]https://i.imgur.com/vg98W91.png[/icon][ank]<a href="ссылка">тома</a>[/ank][lz]i keep my sins on the low.[/lz][fandom]<f>genshin impact</f>[/fandom]

+1

2

казуха выдыхает судорожно — мама говорит о том, что когда-нибудь он встретит своего истинного и он готов плеваться так, как никогда; в мире, где все решает запах и животные инстинкты казуха совершенно точно не хочет существовать. ему не нравится это, ему не нравится идея принадлежать хоть кому-то. в душе у него поселились ветра, которые гуляют сквозь щели, выстуживают все, заставляют его улыбаться и подставлять свои белые волосы под все это. в мире, где все складывается вот так — он хочет быть не тем мальчиком-омегой, а тем мальчиком-бетой, которому пофиг на все. он хочет быть свободным, необременным ничем, но все располгает совсем к другому.

матушка говорит — ты никуда не убежишь от этого и однажды встретишь того, кто будет твоим истинным, от кого у тебя подкосятся ноги и ради которого ты пересмотришь все свои убеждения; казуха усмехается тихонько — пожалуй, он будет свободен и никогда не будет думать об этом. не думает он и в первую течку, не думает после — запах таблеток приходит так спокойно, въедается слишком сильно, заставляет его даже поморщиться. совсем чуть-чуть. кажется, что еще немного и все будет хорошо, но каждый раз живот сводит и возбуждение ( болезненное ) не снимается ничем; казуха матерится, ругается, спрашивает — ну, может, можно как-то это все переиграть? может, можно хоть как-то избежать всего этого? ему говорят — нет,  мой маленький, живи так, как есть.

казуха теряется, когда ему восемнадцать. пропадает, когда ему девятнадцать. он — совершенно не тот мальчишка, который будет дарить розы и ромашки, но зато их таскают ему. девушки, юноши, все, кому не лень. он получает комплименты, получает желания встречи и даже, кажется, ему предлагают какие-то деньги, но он лишь качает головой — нет, ребят, так дело совсем не пойдет. он улыбается всем вежливо, зацикливается где-то внутри и долго-долго тренируется с катаной. кажется, что это не добавляет ему шарма, но ему нравится. казухе хочется уметь драться — он с детства сюда тянется, с детства хочет быть независимым. и каждый раз он говорит это, но его гладят по голове и говорят — перерастешь.

казуха не перерастает. он врастает в свободу корнями, которые не перерубить. в свободу свою казуха вцепляется так же сильно, как и раньше цеплялся за детские игрушки; он закрывает глаза у себя в комнате, представить пытается себя под ручку с кем-то, но не выходит. ничего не получается — он цыкает и перестает пытаться это сделать, потому что все равно это лишь тешить себя тем, чего не будет; в университете казуха пользуется популярностью — у него глаза такие, что пропадешь, да и волосы выкрашены с красной прядкой. ему говорят — вы совсем не похожи на приличного студента, вот только у казухи нет ни одного прогула и все в порядке с успеваемостью. казухе много чего говорят, но большинство он пропускает сквозь уши — зачем ему слышать что-то, что не имеет никакого веса?

казуха, наверное, тоже не имеет веса. ни в дружбе, ни в чем-то другом. его отец пытается свести с каким-то альфой, кажется, но казуха лишь фырчит тому в лицо и они понимают — не сойдутся; вечером отец кричит на него, а казухе, кажется, все равно. он слышит, он слушает, внемлет даже, но не отвечает. каждое слово отца — чертов раскаленный прут, который опускается на его спину. каждое слово его — шрам незарастающий, который едва ли когда-то станет чем-то другим. и казуха знает — отец действительно хотел чего-то, вот только

— пап, давай не ценой моей свободы, окей?
— как ты разговариваешь со своим отцом!

пощечина прилетает слишком быстро, губа лопается, казуха слизывает кровь и уходит. кажется, это впервые за все время, когда внутри у него горят пожары, сжигают все за собой, тянутся чертовыми всполохами, руки лижут, демонов кормят. казуха не хочет ничего — ему бы обнулиться до самого конца, ему бы не думать ни о чем, да не получается.

— привет, ты сегодня где?
— в клубе, прикатывай!
— диктуй адрес.

рваные джинсы, узкие такие, и навыпуск рубашка — совсем не его стиль. у казухи волосы в хвост собраны, у казухи сердце в тиски и совершенно все иное. здесь — так точно. он в клубе чувствует себя чужим, а запахи бьют по рецепторам так, что он не понимает, кажется, ничего. было бы проще, если бы у него было разбито сердце и он не мог ничего сделать. было бы проще, если бы он когда-то любил и знал бы что это такое — тогда бы он мог утешить своего друга, который надрался в драбадан и теперь буквально висел на его руке и плакал. казуха ничего не может сделать и от этого сосет под ложечкой. в конечном итоге, он ведь не психолог чей-то, он ведь не нанимался быть спасателем и в этот раз.

— пожалуйста, довезите его до дома в целостности.

он говорит водителю, когда усаживает пьяного друга, отлепляет от себя. ему не нужны неприятности, но как только машина исчезает, он возвращается в клуб, заказывает себе абсент и опрокидывает в горло. он жжется, заставляет внутренности пылать, но так даже лучше. так проще — не думать ни о чем, просто позволить себе быть вот таким.

спустя пару стопок у него начинается галлюцинации. во всяком случае, ему так кажется, потому что он совершенно точно не может понять, какого черта он оказался на танцполе, и почему он притирается к какому-то парню. у него волосы рыжие и бандана такая странная. а еще он улыбается так, словно он лис, и казуха фыркает ( в привычной для себя манере )

— ты такой странный, знаешь.

кажется, они оба знают. руки этого парня далеко не на талии казухи, а самого его качает. кажется, толпу тоже качает и он совершенно ничего не может сделать, лишь смеется пьяно, глупо, довольно счастливо. впервые

— от тебя пахнет так хорошо, тебе говорили? если нет, то я говорю, а если да... да насрать, в общем-то.

он втягивает чужой запах в выемке ключиц, оставляет там поцелуй. казуха не соображает, наверное, но от запаха этого человека у него подкашиваются колени, внутри все сжимается и становится так уютно.

однажды мама ему говорит — когда ты встретишь того, от кого у тебя появятся мурашки и бабочки, ты поймешь.

вот только у казухи нет мурашек, нет бабочек. все, что у него есть — удушающий запах человека напротив и ощущение, что внутри все пронзили сотней мечей.

[nick]kaedrahara kazuha[/nick][status]космос[/status][icon]https://i.imgur.com/XjzasJR.png[/icon][ank]<a href="ссылка">казуха</a>[/ank][lz]любовь божественному противоестественна.[/lz][fandom]genshin impact[/fandom]

0

3

он долго учится прислушиваться к себе и к тоненькому, почти неслышному треску внутри, смотрит с замиранием и не может понять, что так дрожит внутри как хрипящая фальшивая нота. судьба кормит его, голодающего, из пустой ложки, кричит, выставляет во всех бедах виноватым своими контрольными, бьющими по больному тупыми шутками.

в какой-то момент тома перестаёт верить в судьбу: он в её течении разбирается как свинья в апельсинах. рассыпается, потому что затхлый городской воздух и пыль на дорогах его начинает раздражать; рассыпается, потому что всё настоящее начинается изнутри, а долгие и короткие привязанности — неосязаемые. и если раньше он плавился и варился в своей меланхолии — она была ленивой, но всё равно согревающей, она была дождливой, — то сейчас он тонет под тихий блюз из колонок на всю квартиру на размытой границе реального и несуществующего.

тома становится обжигающим потоком, заразительной философией о свободе и беспечности с исцеляющими мыслями о том, что любые тягостные проблемы будут незначительными, если посмотреть на них с точки зрения вселенной. для сравнения, у томо сейчас все трудности — житейские и глупые; ограничиваются выбором пиццы на вечер — сырной или ещё более сырной, — вкусом чая, безразмерной курткой, тяжёлыми ботинками, перепихом с омегой на чужой квартире (так, чтобы не наследить, не отпечататься собой) и пересдачами. только к двадцати двум тома понимает, что ему достаточно деревянного фасада под ладонью, перебора пальцами по глянцевым клавишам и хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть прежде недоступной свободы.

он начинает стаптывать дороги, однобоко, но не менее открыто улыбаться и становиться свидетелем того, как рассыпаются другие, но не он сам. он не верит в судьбу, потому что однажды то, во что он верил, оставило его: он уже не помнит запах, но помнит длинные холодные пальцы на своих щеках сухим прикосновением, мороз в глазах и страх за то, что они будут пойманы — то ли младшей сестрой в соседней комнате, то ли строгими родителями, то ли чьей-то истинностью, то ли пришельцами с нибиру. отговорка находилась, а тома не хотел быть грязным секретом, поэтому ему стало

страшно верить в предназначения. тома умеет принимать отказы: смотрит тепло-растворённо, потому что каждому спектаклю полагается своя бутафория.

но сейчас хмель куда более гибкий, послушный, плавящийся под пальцами — бутафория оказывается запрятана куда-то в подкорку, где вместе с катастрофами, бедствиями и аномалиями стихий хранятся желание после взаимного порыва. тома невзначай роняет — не стесняясь, потому что в таких словах нет ничего неправильного, нет лести и даже маленькой лжи нет — что парень, буквально идеально помещающийся в его руках, красивый: бесстыдно взъерошенный, с  блестящей шальной улыбкой на губах, обнажающий чертовы потрясающие ямочки глубоко-глубоко возле губ, с алеющими пятнами вдоль шеи, которые даже в темноте увидеть можно. и из-за пространства между ними ежисто холодно, криво, неправильно,

потому отчего-то и необходимо.

— разве странный? страннее те, кто не успели подойти к тебе раньше меня, — проговаривая и доверяясь невыдуманному миражу, словно выщёлкивает мгновенные резкие искры. тома прижимает его к себе, ближе и ближе, сдавливая в громкости голоса, в том, как привкус алкоголя сейчас плавит горло. сложно поверить, что если он потянется ещё ближе, то ничего не исчезнет, не раскрошится в воздухе на невидимые крохи.

тома не думал, что смотреть на кого-то — уничтожает и исцеляет одновременно, хотя из-за стены иллюминации он видит только его ресницы близко-близко и немного сведённые брови. слова глушит музыка, но ему кажется, что музыка самая красивая только тогда, когда на неё смотришь.

тома называет своё имя, слышит его голос снова, напоминающий шероховатое золото, и понимает, что не может разжать пальцы: чувствует, как казуха словно бы подрывается при каждом вдохе. и сейчас тома к нему настолько близко, что дыхание казухи оседает у него на ключицах. кожа под прикосновением будто расцветает ожогами. тома хочет прикрыть от накатившего трепета глаза: у него желание быть поцелуем где-то впопыхах, чувством на один вечер, что оборвётся как нить, поврежденная при шитье, неприкрыто бьётся о штевни. об остальном он будет думать позже. ведёт адски — он оглаживает пальцами бока, слегка сжимает, потом руками ниже — так вот ему хочется сейчас.

тома цепляется размытым взглядом за красную прядь в волосах, за плавные изгибы профиля и кончики длинных ресниц.

это чувство такое — его вдыхаешь без возможности вернуть обратно, но казуху сейчас пришлось вдохнуть целиком. тома всё ещё не верит ни в судьбу, ни в предназначения, топя в себе порыв глупо ответить а ты пахнешь моим, словно клеит кого-то на одну ночь (а разве нет?), ощущая, как под ногами появляется что-то, куда не страшно вступить. слова так и вертятся на языке, лезвиями рисуют узоры на горле. но вместо этого — тихо посмеивается, и его голос ощутимо надламывается без особой причины; тома уже оставил следы участия на линии ровных плеч, торса, сминая в ладонях ткань рубашки.

тут расстояние примерно в пару сантиметров, полумрак, в котором видны лишь горящие глаза, и тома не успевает понять, когда его же рука оказывается у казухи на бедре, и он дыханием обдаёт его шею, вжимая собой сильнее плоскость стены — подальше от танцпола, где ещё темнее, людей поменьше, а музыка звучит всё так же разрывающе и распаляюще.  у него движения суетливые, но всё равно выверенные — тома не любит приторность, которая вверх до неба и обратно, и ему важно сейчас, именно его, казуху, трогать правильно. от казухи, что лепестками, цветочными стеблями и пыльцой по венам, пахнет затяжным дождём, туманом, игрой в недосягаемость, свободой и тонной противоречий. он вжимает крепче, теснее — грудью к груди. и казуха перед ним открыт настолько, что позволяет давить языком на бьющуюся судорожно под кожей жилку рядом с ухом.

позже тома ощущает, что у казухи на губах треснувшая ранка, тёплая горечь и морозная мята, от которой стынут кончики пальцев:

— ты хочешь остаться здесь?

тома выбирает, что если гореть, то дотла.

[nick]thoma[/nick][icon]https://i.imgur.com/vg98W91.png[/icon][ank]<a href="ссылка">тома</a>[/ank][lz]i keep my sins on the low.[/lz][fandom]<f>genshin impact</f>[/fandom]

+1

4

казуха никогда не любил говорить о том, что однажды он влюбится, отдастся полностью и телом и душой, станет чьим-то настоящим ( не прошлым ) и будущим; казаху всегда пугала неизвестность, с которой люди вступали в отношения, с которой позволяли себе любить и быть любимыми. он тоже хотел — хотел ощущать, как коленки подгибаются, как дышать становится тяжело, как льнешь к кому-то, как позволяешь владеть собой и позволяешь себе быть в моменте. но он всегда отшвыривал любую такую возможность — к нему руку протяни и наткнешься на непроходимые стены. к нему руку протяни — утонешь в темноте души, в которой слишком много и одновременно слишком мало

казуха чувствует, как бьется его сердце в горле — тома не похож ни на кого из тех, кого он раньше видел. тома — что-то странное, необъятное, непонятное, но такое желанное, что на мгновение он теряется, поджимает упрямо губы, как ребенок выглядит. они стоят здесь, посреди этого танцпола и смотрят друг на друга, вот только казуха видит только томо. он видит его глаза, видит излом его губ, видит его ключицы в разлет и ему хочется поцеловать каждую из них, ему хочется оставить там свои отпечатки, хочется оставить свой запах на каждой его клеточке. казухе страшно — впервые желать кого-то присвоить себе, желать просто оставить рядом, не дать убежать и спрятаться; казуха думает о том, что все это — неправильно, но ничего не делает с этим.

томографов обжигает — он на ад персональный похож. один из кругов, где ему вариться так долго, как только существует мироздание, но казухе все равно. из-за томы он готов на что угодно, на любую авантюру — казаху ведет так так сильно, что ему хочется заскулить позорно, чужую руку запустить между ног, дать почувствовать то, что там влажно только от того, что он дышит его запахом. но они не в порно, они не в сказке и здесь не бывает долго и счастливо — казуха смеется про себя, двигается, не останавливается — словно споткнуться может, словно упадет и не встанет больше, потому что это забег не на короткие дистанции и здесь главное дыхание, здесь нужно рассчитать все до последнего глотка воздуха.

тома не похож ни на кого, и казуха думает о том, что с ним он точно утонет — так же, как тонул в первой влюбленности, когда из друзей в возлюбленные, а потом камнем вниз, обратно, разбиваясь об асфальт и соскребая себя; тома не такой, от томы пахнет пожаром, костром, от него жар исходит и казуха хочет согреться о него, хочет поддаться порыву, хочет просто быть рядом; втягивая чужой запах он думает о том, что впервые поддается чертовым инстинктам, позволяет им руководить хоть чем-то в его жизни

казуха почти что стонет, когда они оказываются у стены. здесь расстояние такое маленькое, что можно смотреть в глаза друг друга и видеть космос — казухе хочется на чужом теле найти созвездия новые, забыть все страхи, вытравить из сердца чужого так же, как и из своего; рука на талии, ниже, на бедре — каждое касание для казухи как маленькая смерть, и он совсем не против сейчас поддаться ей. он позволяет ему касаться, он сам пальцами изучает чужие плечи, изучает каждый выступ, каждый позвонок, заставляет себя ни о чем не думать в момент, когда губы снова встречаются — воздуха совсем нахватает, чужой запах с феромонами внутрь потоком обжигающим и выжигающим все остальное

— а по итогу подошел к тебе я, не странно ли это?, — хрипло смеется, глаза свои щурит, чувствует как двери в сердце закрываются, как изгородь из колючих растений отступается. это как в сказке про спящую красавицу — она очнулась после поцелуя принца и никто не думает о том, что было на самом деле; казуха думает о том, что целоваться с томой — прекрасно. он чувствует чужие губы, пальцами за плечи чужие хватается, старается хоть как-то удержаться на месте, не упасть к его ногам из-за подгибающихся коленей и чуть царапает эти же плечи; — но я рад, что никто не успел сделать ни того, ни другого.

правда вскрывает его как скальпель, вырывается наружу, не дает ему даже мгновения на передышку. эта правда делает из него совсем другого человека — она заставляет его сильнее в чужое тело вжиматься, ногу на бедро уложить, нажать на него и дать в себя вжаться, чтобы разрешить почувствовать — я настоящий, я здесь, я собираюсь тобой владеть так же, как ты будешь владеть мной.

но казухе страшно — ему не хочется на один раз, ему не хочется думать о том, что утром они разбегутся, что утром они станут снова едва знакомыми ( на мгновение он думает о том, что тома может его пометить и страшно становится ), что днем уже не вспомнят даже

— нет, поехали ко мне

и не думает больше ни о чем. он не думает о том, что они едут в его съемную квартиру, не думает о том, что в такси он буквально на чужих бедрах сидит и оторваться от губ не может, не думает о том, что на них косятся в зеркало заднего вида — не понятно, завидуют или осуждают. казухе все равно. у казухи все еще ветра гуляют вольные, но они не выстуживают пожар, не задувают его, а наоборот — больше делают, еще жарче, и когда казуха понимает, что новый поцелуй выходит слишком горячий, слишком требовательный — отстраняется, смеется хрипло

— разве может так вести от человека?

ответ он знать не хочет.

[nick]kaedrahara kazuha[/nick][status]космос[/status][icon]https://i.imgur.com/XjzasJR.png[/icon][ank]<a href="ссылка">казуха</a>[/ank][lz]любовь божественному противоестественна.[/lz][fandom]genshin impact[/fandom]

+1

5

мысли о чём-то ненормальном сжимают сердце. прежде он всегда глубоком и ясном напряжении прятал интерес к странному и недосягаемому, уверенный, что предназначение не разыграет с ним ни единую партию. тома любит ночь и когда темно, но внутри — боится как маленький и бежит домой как можно скорее, быстрее, если на улице совсем темно и не горят фонари.

но казуха пахнет, как предназначение, как неизбежность, и правда только в том, что он ощущается как то самое время, что после полуночи. однако томе нестрашно. тома любит цепляться за мелочи и за чужие границы сильнее, чем за свои. из мелочей — что у казухи в глазах, в которые тома заглядывает, наклоняя голову, миллионы сияющих маленьких солнц. тома уверен, что даже не надо ждать утра, чтобы их увидеть. во взгляде читается нечто острое, витающее где-то выше всего. переполняющее, окутывающее, создающее метаморфозы. кажется, у томы внутри останавливаются планеты, звёзды ссыпаются в беспорядочную кучу.

— тогда нам обоим очень повезло, — пророкотал он, и ему неимоверных усилий требуется для того, чтобы не поплыть. он хочет, чтобы шёпот отозвался в теле казухи. от плеча до кончиков пальцев чуть ли не колотит каждое кровяное тельце, а лёгкие горят, словно он наглотался раскалённых углей. и пока всё только начинается: мигрень, вызванная чрезмерной сдержанностью, нарастает с неровной амплитудой, пропадая на секунду и возвращаясь тяжёлым импульсом. хочется больше. хочется откровеннее, не теряя попусту время.

томе кажется, что вокруг не существует больше никого и ничего: нет возможности вытряхнуть себя из этого опьяняющего состояния, в который напичканы непонятые, мутные образы — на них хочется смотреть, а ещё тянет пробовать их пальцами, впивающимися в бёдра, чувствительными, как при температуре высокой при осложнении. тепло струится по горлу, сквозь кости и кровь.

эти ощущения определённо меньше, чем всё.
но больше, чем ничего.

рассматривать сейчас чужие родинки, чужие выпирающие под рубашкой ключицы не лучшее время. не время рассматривать вспышки в зрачках, не время думать, как вообще-то бывает приятно любить в ответ, потому что желание врезается в тому, словно комета. казуха пахнет не как те остальные, с кем когда-либо был тома — в те моменты они пахли, как обыкновенная нужда, и ничем более — снять и забыть. казуха же пахнет так, что томе хочется сорвать  с себя кожу, вывернуться наизнанку, превратиться в клубок оголенных проводов, позволить себя пленить и впиться дикой концентрацией под тонкую кожу. и когда казуха горячей усмешкой опаляет поцелуй, пламенный ураган внутри томы закручивается новыми витками. с губ казухи тяжело вырывается дыхание — влажное и горячее, и тома ловит его своими, отвечая на поцелуй с напором, настойчивым движением языка. сердце бьется в унисон с желанием.

и они теперь оба знают ответ: может, блять, ещё как может. может без возможности, что плёночное солнце и иллюзорность сказочного, непоправимо, рассыплется. он лишь прижимается своими губами к губам казухи, закрывает глаза, и ему кажется, что он умрёт в то же мгновение, когда перестанет чувствовать их тепло.

рука казухи, прячущая в себе тысячи линий жизни, тысячу мыслей, которые рвут красные нити, ощущается в его лёгкой и правильной, словно оторви их друг от друга прямо сейчас — случится катастрофа. тома успевает проклясть ровно один лестничный пролёт, ровно минуту ожидания лифта, отвлекаемый пальцами под круткой и сам отвлекающий казуху от открытия двери мелкими поцелуями-укусами. оказывается достаточно ощущения чужих мягких ресниц на коже, смахивающих с его щёк крупицы всякой неуверенности своим трепетом, и возбуждения закручивает в узел. разум захватывают образы, потому что такой казуха — расхристанный, готовый рассыпаться в его руках — буквально выныривает из его фантазий, становясь глубоким омутом, с которым тома не в силах справиться.

— я сейчас с ума сойду, ты пахнешь... — слово моим стекает с томы, как вода, почти не затрагивая сознание, поэтому он не решается произнести его вслух. господи, он даже не уверен, надо ли казухе тонуть в ослепительной темноте, в которой жили акулы томы, — куда? где ты хочешь? как?

однако эта близость на короткую секунду, на расстоянии сбитого вдоха, странно-отчаянно на губах у томы расцветает лучшим светом. эта близость — глубоко, решительно, не давая возможности отстраниться, чтобы очнуться. томе хочется впитать в себя это ощущение, пряча лицо в изгибе шеи казухи и рассыпая вдоль и ниже короткие влажные поцелуи вслед за оттянутым воротом рубашки, вслед за расстёгивающимися маленькими пуговками, в которых путаются пальцы, вслед за расцветающими на коже знаками неизбежности от губ. томе хочется прочертить пунктир, нарисовать карту — с местами, принадлежащими ему. он следует за руками казухи, идёт в темноте, не видя куда, давая стянуть с плеч куртку, давая касаться себя, позволяя жаться к себе, пах к паху; сам — с нажимом — по крепким бёдрам казухи, по шву ширинки, цепляя пальцами застёжку, наспех дёргая вниз. инстинкты говорят ему о том, как нужно сделать этого человека своим, как впиться зубами так, чтоб не смог дёрнуться, и брать так глубоко, как позволит размер, так глубоко, что казуха сорвал бы голос, зовя его по имени; вжимать в себя, чтобы он был рядом настолько долго, насколько возможно.

конечно, по хмельному-волновому шиферу ползёт здравым смыслом разные напоминания: что-то об омуте, о падении с головой и о прочих ненужных глупостях. но когда тома чувствует казуху настолько близко, он не находит ни единой причины, чтобы отказаться от всего этого.

[nick]thoma[/nick][icon]https://i.imgur.com/vg98W91.png[/icon][ank]<a href="ссылка">тома</a>[/ank][lz]i keep my sins on the low.[/lz][fandom]<f>genshin impact</f>[/fandom]

+1

6

[nick]kaedrahara kazuha[/nick][status]космос[/status][icon]https://i.imgur.com/XjzasJR.png[/icon][ank]<a href="ссылка">казуха</a>[/ank][lz]любовь божественному противоестественна.[/lz][fandom]genshin impact[/fandom]

казуха ничего больше не ощущает — ни как они поднимаются до квартиры, ни как щелкает один замок за другим, ни как захлопывается дверь после — все, что он сейчас чувствует это тома, который так близко, который кусает-целует, который заставляет его задуматься о том, что именно так и должно быть все сегодня; все, о чем думает теперь казуха — не отпускать, сделать своим, не позволить никому больше претендовать, но здравый смысл внутри все еще взывает к нему и говорит — никогда нельзя приручить того, кто не хочет. никогда не сделаешь своим того, кто не хочет и казуха на мгновение теряется — думает о том, что это все глупо и что его бы вытолкать сейчас, пока не стало поздно

пока не стало настолько поздно, что казуха просто не сможет его забыть, не сможет не искать чужой лик, не сможет не смотреть на других и не чувствовать одиночество, которое итак сквозит в этой квартире. здесь никогда никого не было — тома первый, кого казуха приводит сюда, с кем казуха собирается спать не столько на пьяную голову, сколько по своему желанию. в конечном итоге, именно тома делает его настолько мокрым, что ему самому так неловко, так стыдно. ему бы в душ, на самом деле, но он стягивает чужую куртку, пальцами стягивает футболку, помогает стянуть свою рубашку и замирает на мгновение

— какая, к черту, разница?,  — ему все равно где, ему важно только одно — чтобы это был тома. тома, в волосы которого он сейчас запускает руки, пока чуть приподнимается, пока целует его слишком горячо и развязно, пока идет с ним до ближайшей комнаты ( иронично, что это оказывается его спальня ). тома, с которым, внезапно, хочется до самого конца и надолго. тот, от чьего запаха его ведет так, что колени подгибаются.

когда-то казухе девчонки ( да и другие парни ) рассказывали о том, какого это — встретить истинность, встретить того, кто навсегда останется твоим, а он лишь пожимал плечами. казуха всегда был уверен — едва ли кто-то существует на этой планете такой, чтобы только для него. он думает о том, что это все — бред какой-то, потому что любить его невозможно, потому что с ним существовать рядом — тяжело; казуха всегда ценил свободу, всегда ценил то, что он был сам по себе, сам взращивал демонов, смотрел на чужую свадьбу и счастье и думал — почему не я? а теперь казуха понимает, что это такое — ощутить желание присвоить, не отпускать, не делиться. и казуха запах томы втягивает, старается насытить им, но не получается. это похоже на то, что он тонет, а ему так и не протягивают спасительный круг.

каэдрахара теряется лишь на мгновение, когда оказывается на чужих бедрах, когда оказывается сверху. он смотрит на тому, теряется на мгновение, потому что не знает — что ему следует делать сейчас? стоит ли ему продолжать дальше, или остановиться? это всего мгновение  — долгое, тягучее, но он чувствует, как чужие укусы расцветают на собственной коже и это кажется точкой невозврата, потому что он склоняется, целует его горячо, шепчет ему в губы

— меня зовут казуха, — а сам джинсы чужие дергает, чувствует, насколько сильно возбуждение чужое и успокаивается — не один он тут в состоянии несостояния; у казухи от томы внезапно ток по всему телу разрядом в триста двадцать. от такого не выживают, но он думает о том, что ему и не нужно — слишком хорошо, когда он на мгновение представляет то, как тот окажется в нем, заполнит до самого конца, как не успеет вытащить и как узел повяжет. на мгновение казуха представляет какого это — получить чужую метку, и стонет куда-то на ухо, пока трется совсем беззастенчиво, пока намокает сильнее, пока

— я тебя не отпущу, — ему хочется сказать сегодня, завтра, никогда, но он язык кусает, укусами на ключицы и шею переходит, оставляет цветы свои на нем, запах слизывает, впитывает его до самого конца и в ногах его оказывается, стягивает чужое белье и джинсы вместе, думает о том, что так нельзя себе вести, но уже все равно; запах томы забивается в самые глубокие и потаенные уголочки сознания и казуха буквально скулит, когда понимает это, когда пережимает свой член у основания под джинсами, когда склоняется и смазку слизывает — у него у самого стоит не меньше, он хочет его так сильно, что готов кончить только от этого.

а потом он поднимает глаза свои, смотрит на того, кому сердце свое готов отдать — возьми, не стесняйся, забирай ( и меня вместе с ним ), но молчит упорно — боится того, что ему это не нужно; казуха берет на половину, языком ласкает, вылизывает. он не то, чтобы любитель прелюдий и не то, чтобы любит отсасывать едва знакомым людям, но тома ощущается своим и сделать казуха ничего не может с этим. ему хочется раздразнить, заставить его потерять всякий рассудок, хочется просто заставить прекратить быть почти что джентельменом. в конечном итоге, они оба прекрасно понимают, зачем они здесь и для чего. и от этого ( впервые ) не становится противно. казуха словно наслаждается всем этим

пальцами бледными он скользит по чужим бедрам ( таким же крепким, как и у него ), царапает и вбирает до самого конца. на глазах, в уголках, скапливаются капельки, что так и не скользят по коже вниз, а сам он прикрывает их, позволяет челке упасть на лицо, позволяет волосам щекотать чужую кожу; на мгновение казуха думает о том, что это все — не так и правильно, и его бы мама уже давно отругала, но сейчас ему все равно и он даже не думает о том, что их одежда точно валяется по всему коридору, где они успели позаниматься, что их ( наверняка ) видели соседи, когда они выходили из лифта, но все, что имеет сейчас значение — тома, который оказывается сейчас на спине. тома, от которого пахнет так, что казуха хочет уверовать в истинность.

+1


Вы здесь » как б[ы] кросс » АЛЬТЕРНАТИВНОЕ » sunflower·feelings