как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ФАНДОМНОЕ » sympathy


sympathy

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

sympathy
barbatos & alatus

https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/17/304959.png




I know what the caged bird feels, alas!
    When the sun is bright on the upland slopes;   
When the wind stirs soft through the springing grass,   
And the river flows like a stream of glass;
    When the first bird sings and the first bud opes,   
And the faint perfume from its chalice steals—
I know what the caged bird feels!

I know why the caged bird beats his wing
    Till its blood is red on the cruel bars;   
For he must fly back to his perch and cling   
When he fain would be on the bough a-swing;
    And a pain still throbs in the old, old scars   
And they pulse again with a keener sting—
I know why he beats his wing!

I know why the caged bird sings, ah me,
    When his wing is bruised and his bosom sore,—
When he beats his bars and he would be free;
It is not a carol of joy or glee,
    But a prayer that he sends from his heart’s deep core,   
But a plea, that upward to Heaven he flings—
I know why the caged bird sings!

— Paul Laurence Dunbar

Отредактировано Xiao (2022-08-23 20:35:32)

+3

2

Эта война бесконечна; всюду боль, голод и страх. Люди боятся жить, а боги сражаются за право владеть землями и называться Архонтом - кто ради власти, кто ради безопасности этих самых людей. И кажется, в его землях - теперь уже его, - тишина и спокойствие зыбкие настолько, что никто, и уж тем более, Анемо Архонт, спать спокойно не сможет еще долго. И что завтра, или через годы, или через сотню лет, придет некто, алчущий сместить Барбатоса с его места.
А он, Барбатос, слаб. Он стал архонтом совсем недавно и отчетливо понимает, что его сил будет недостанедостаточно, чтобы победить более могущественных и древних богов.

Сколько продлится эта война? Бесконечная, долгая, она тянется и тянется; самые смутные времена из тех, что он помнит за свои несколько сотен лет от рождения высоко в небесах, когда искра жизни зародилась в легком игривом порыве ветра, до становления себя как Архонта - двенадцать лет назад.

У Барбатоса тяжело на душе. Он улыбается людям, которых встречает на пути, он усмехается тем, кто приходит в его земли проливать кровь и забирать жизни, но оставаясь один, не находит в себе сил на улыбку. Задумчив, хмур и подавлен: слишком многое тяготит его сердце, и более всего - страх за людей и мир.

И сейчас, паря в небе у границ своих земель, он вдруг ощущает тревогу, чувствует: где-то беда. Где-то совсем недалеко страх и ужас одолевают людей и он направляется на зов, даже не зная, с чем предстоит столкнуться и что сможет сделать. Ветер держит своего повелителя мягко, словно тому и не нужно прикладывать усилий, чтобы парить, и несет его к покрытой густым черным туманом равнине. Туман расползается в разные стороны и лишь при приближении можно понять: он неестественно-темный, ужасающий и хищный. Вдали тучи, от тяжести свинца полные не пролившихся дождей и напряжения, которое вскоре обрушится на землю грозами. И он взмывает все выше и выше чтобы наконец увидеть тень могущественного бога и его чудовищ, расползающихся от своего повелителя с запада на юг. Они пройдут мимо Мондшатата, но остаться в стороне - его ли право как бога? Закрыть глаза на несчастья тех, кто окажется на пути тварей? Страх одолевает, но бояться - нормально. Он не победит того бога, но все, что сможет сделать - сделает. Крылья сойдутся за спиной и легкое тело направится вниз, к поселениям людей.

Барбатос не знает, сколько времени до прихода тех тварей, но пытается, отчаянно пытается быть тем божеством, которым его нарекли в Старом Мондштате, а потому, легко касаясь струн лиры, ведет людей к свободе: от селения к селению сгоняет непроходимую, непроглядную завесу тумана и создает для беженцев воздушные коридоры, ведущие на север и говорит, что там спокойно и нет беды. Он тихо смеется и вручает детям яблоки, рассказывая, что все будет хорошо, а взрослым легко сообщает, что поскорее бы отсюда уйти: гроза надвигается страшная, деревни-то может и не остаться. А люди все чувствуют, все понимают, и идут, куда указывают: лишь бы выжить и спасти родных и близких, и оглядываются на Барбатоса чтобы запомнить тонкую фигуру с крыльями в легком плаще да в капюшоне.

Чем больше времени проходит - тем ближе твари. И вот - очередная нашла путь сквозь завесу, придя к воротам деревни.  Пальцы быстро перебирают по струнам лиры, сгущая воздух вокруг сотканного из теней монстра, не пуская его вперед, мешая двигаться - и тот продирается с трудом, замедлившись в сотни раз пока люди уходят горной тропой в земли Барбатоса. Пальцы перебирают струны и музыка - не музыка, а диссонанс тревожных созвучных фраз, и существо подкидывает в воздух, кружит в переплетении послушных воле бога элементалей. Барбатос взлетает следом за ним сразу же, и развернувшись в воздухе вокруг себя, похватив резкий аккорд, с размаха выкидывает руку в сторону, откуда тварь явилась, и та летит прочь.

А Барбатос, убедившись, что спасенным людям ничего не угрожает, направляется дальше, вглубь не-своих земель. Спускается, услышав плач младенца в хижине под скалой, и вперед него стелется легкая нежная музыка: успокоить, усыпить ребенка. Он успевает ободрить его родителей улыбкой и утешить их тревогу, подозвать элементаля, отсвечавающего бирюзой и направить его увести отсюда людей, как за спиной послышатся шаги. Смертные не услышат, но Барбатос ощущает движения ветра иначе, слышит его и чувствует, а потому резко развернется, взмахом руки разгоняя туман перед собой и сгущая за спиной, пряча семью с глаз и давая им возможность уйти незамеченными.

Барбатос реагирует быстро, сразу же вскинув руку к лире и подлетев на метр в воздухе чтобы иметь возможность для маневра. Мелодия польется снова, сгущая воздух перед существом, замедляя его, мешая двигаться. Но прежде, чем Барбатос откинет его туда же, куда он пришел - заметит, что перед ним… нет, не человек, видны рога и жуткое темное лицо. И то ли плащ, то ли настолько грязные крылья, что не разобрать. Но это совершенно точно не тварь. Предчувствие странное, тянущее: он будто бы вспоминает о тоске, но Барбатос не помнит никого, подобного представшему перед ним воину. Он на несколько мгновений замирает, и помедлив, подлетает ближе настолько, чтобы разглядеть, не скрывая интереса и даже здоровой доли любопытства: оказалось, это не лицо - маска. Прикрыв глаза, он прислушивается - не к звуку, но к его душе, пытаясь уловить суть, распознать: перед ним некто, наделенный большой силой, он чувствует. И слышит отзвуки боли и мучения, голос страдающей души… адепта. Адепта?! Барбатос распахнет глаза, в смятении уставившись на воина перед собой. Он весь в пыли и крови, в его руках оружие, а значит, он встал на сторону того Бога по своей воле. Отчего же страдает? Или он защищал эти земли? Барбатос сомневается, и потому не спешит ничего предпринимать. Он подлетит еще ближе, и туман щлейфом сгустится за его спиной, а музыка, прервавшись ненадолго, польется снова: все так же медленна, тосклива и полна диссонансов.

- Кто ты? Кому ты служишь, воин? - Барбатос опускается на землю в нескольких шагах от адепта, переставая играть и думая, что даже если тот прорвется через его чары - он успеет взлететь и снова сдержать. И прищуривается, почти хмурится, пытаясь заглянуть за маску и по велению его мысли ветерок, быстрый и легкий, постарается сорвать ее с лица.

Отредактировано Venti (2022-08-24 03:32:08)

+3

3

Алатус не поднимает взгляд, да и зачем, когда глаза его смотрят, но не видят; он помнит, что где-то над ним — небо, а внизу — твёрдая, надёжная земля, но вокруг него мрак, смерть и боль, и он сам — их безмолвный гонец. Он не достоин сейчас ни единого взгляда на бескрайнюю синеву, и даже мысль о ней кажется запретной, если не преступной. Он потерял право на это уже слишком давно, и ему не нужны лишние напоминания о жизни, которой ему больше никогда не знать.

Всё его существование сужено до пустого, механического насилия, в котором нет ни его сердца, ни его воли, и он варится в стыде, вине и ненависти к себе каждую минуту, но продолжает поднимать своё оружие вновь и вновь. Путы на нём невидимы, но он ощущает их тяжесть с каждым движением; приказы его просты, но исполнение любого из них даётся ему с непосильным трудом. Алатус знает, что бороться бесполезно — он пытался, пытался изо всех сил, боролся, умолял, падал так низко, как только мог, но что такое его маленькая трагедия для того, кто оставляет за собой руины и пепел, как не повод для смеха? В редкие моменты ясности он думает, что, должно быть, это и правда всё, чего он достоин — поломанный адепт, любимая хозяйская игрушка, заступник, не способный защитить даже себя и вынужденный платить за свою глупость невообразимую, жестокую цену.

Он был так молод, наивен и горд; сколько лет прошло с тех пор? Веков? Пустое; время для него теперь — грязная, медленная река, что несёт вперёд то, что от него осталось где-то глубоко внутри, закопанное и закрытое от всего, но отчего-то так и не забытое вопреки всему. Эта же река несёт его и сейчас, сквозь чьи-то поселения и крики, тонущие в шумном, мрачном хаосе — сегодня он не больше, чем его ничтожная часть. Будто ещё одна насмешка — поставить его рядом с бездумными тварями, сносящими всё на своём пути без разбора, но он и впрямь ничем не лучше: в его движениях нет былого изящества, выброшенного за ненадобностью, и тем более нет сердца. Он безвольный гость в своём собственном теле; его лицо скрыто за маской, созданной для устрашения совсем не людей, но ставшей последним, что они видят. Может, лучше так — даже без неё он далёк от милосердного божества, несущего конец страданиям. В минуты слабости он почти завидует им, ведь для них и правда всё заканчивается ударом его копья; Алатус убивает, но убивает быстро и — как возможно — безболезненно. Он хочет этого не больше, чем эти люди хотят умирать, но у него нет сил сопротивляться — и он тоже так отчаянно, безумно хочет жить, несмотря ни на что.

Он отвратителен самому себе, но это желание бьётся в нём, даже когда он мечтает о смерти. В нём нет иллюзий, у него нет будущего: всё, на что он может надеяться — это смутное, невозможное избавление, когда он наконец перестанет быть нужным, но раз за разом он зачем-то поднимается вновь.

Рождённый воином, он был бы на этом поле боя, даже если бы судьба распорядилась иначе, потому что Алатус не знает ничего, кроме войны, заползающей в каждый дом даже в самых отдалённых уголках земли. Но всё же — он не жесток и не ищет удовольствия, убивая; наоборот, он как может уходит от этого, зная, что будет наказан. В другой жизни, возможно, он бы встал на сторону кого-то, заслуживающего его уважения, того, кто не заставил бы его танцевать на костях и отбирать чужие сны ради шутки. В другой жизни.

Он настолько глубоко погружается в собственный мрак, что не замечает, как воздух меняется, а ветер приносит то, что он не ждал услышать больше никогда: музыку. Тревожная, печальная, она окутывает его, будто задавая какой-то вопрос, что он не может разобрать, будто пытаясь проникнуть ему под кожу, подчиняя его себе, принуждая остановиться — всё вокруг него противится ему, и он, наконец, опускается на землю. Всё это будто наваждение; всего этого не должно быть — с ним, здесь. Верно, он каким-то образом отбился от основных сил — оковы на нём так и тянут его обратно, но он зачарован этим давно забытым звучанием, что вытаскивает его на поверхность из дурного транса. Впервые за многие дни он смотрит вокруг своими глазами, видит кого-то, не затронутого жестокостью его хозяина, на какой бы то ни было стороне. Фигура напротив кажется такой хрупкой и неуместной, но правда в том, что это ему нет места здесь, и он отрешённо думает, что если это тот самый конец, которого он ждал и боялся, то это не самый плохой способ умереть.

Но нет; если это и так, то существо напротив не готово отпускать его сию же минуту. Он слышит голос, ясный и мягкий, и каждое новое слово разрезает воздух между ними. Точно, это другой бог, один из многих, кто ещё борется — в отличие от Алатуса, что почти перестал. Он ищет в себе ответы, но находит только пустоту, боль и бессильную злобу.

Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер.

А… Алатус, — наконец, хрипло выдыхает он. На второй вопрос у него нет ответа: он служит страху, он служит боли, смерти, тому, чьё имя он отказывается произносить. Если ему не повезёт, крылатый бог узнает его сам. Но признание просится, и Алатус говорит правду, как её знает. — Я служу тому, кому не должен служить никто. Уходи и уводи всех, кого можешь, пока они не встретились с кем-то похуже меня.

Слова камнями падают на землю, а его голос резок, но предательски выдаёт усталость, прикрывающую отчаяние. Он спокоен; он готов ко всему; он хочет снова услышать эту лиру, но вокруг снова лишь тишина да ветер.

+2


Вы здесь » как б[ы] кросс » ФАНДОМНОЕ » sympathy