как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » АЛЬТЕРНАТИВНОЕ » the property of hate


the property of hate

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/276/781154.png
я хотел бы помочь, только я не бог.
он связал клубок, я украл клубок,
и тянулось время великих бед,
чтобы нить меня привела к тебе.

[icon]https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/276/434333.jpg[/icon][nick]Magnus Lindberg[/nick][status]coming undone[/status][ank]<a href="ссылка">Магнус Линдберг</a>[/ank][fandom]<f>original</f>[/fandom][lz]много обличий, я покажу одно. у моего <a href="https://kakbicross.ru/profile.php?id=281">океана</a> двойное дно.[/lz]

+2

2

[nick]Regulus[/nick][status]different perspectives, same life[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/281/944184.png[/icon][lz]the part and property of <a href="https://kakbicross.ru/profile.php?id=276">your</a> hate[/lz][fandom]<f>original</f>[/fandom][ank]Регулус[/ank]

Аурелиям не снятся сны. Не то, чтобы кто-то спрашивал или интересовался в принципе данным предметом: сны не способствовали размножению или содержанию, не лечили раны и не прививали послушание. Никому не придёт в голову спрашивать, снятся ли сны грузовым или верховым денроклам: птицы и птицы с копытами и есть. Что творится у них в голове — неважно: пока они были физически в состоянии идти под упряжью, всё было в порядке.

Так же и с аурелиями. Однако если в разведении денроклов был практический смысл: они приносили пользу, помогали перемещать людей и грузы по земле внизу и по облакам здесь, — аурелии были не более, чем статусной игрушкой. Да, их можно было обучить чему-то. Но зачем? Спустя пару лет, достигнув зрелости, они всё равно вернутся в Храм, чтобы стать утилем или, ещё хуже, — генетическим материалом для других игрушек или донорами органов. Взрослые аурелии, прошедшие отвратительную стадию коконования, не годились ни на что больше. Агрессивные, непослушные и уродливые, они не приносили ни эстетического наслаждения, ни даже мизерной практической пользы своим очень богатым и важным хозяевам.

Естественно, каждый аурелий знал о своей судьбе и судьбе своих собратьев. Были ли они рождены или выращены из оцелуса Первого Рождения, позволено ли им было вырасти или нет — все они прошли  обучение послушанию — побоями, если было необходимо. Они — то, чем им позволяют быть их люди. Не более. Их культура, их достижения были уничтожены вскоре после того, как слезы Ядовитого Сердца пали на последний оплот их ближайших союзников. Во всем мире, на Нижней и Верхней Земле, в обоих океанах не осталось ни одного свободного аурелия и ни одного Храма Старых Богов.

Никто не помнил, как именно появились аурелии. Никто уже не вспомнит имён Старых Богов, имён союзников аурелиев, их культуру и богатую историю. Никому не интересно, чья кровь течёт в жилах жалких остатков некогда могущественной и такой мирной расы. Люди, как дети, сожгли муравейник ради того, чтобы поймать и вырастить пару личинок ради развлечения. Муравьи, вылупившись, не знают ничего о своем доме, считая привычным спичечный коробок; детям же просто не было дела. Приучив своих питомцев к коробку, они и сами забыли всё о том, что было у пленников до них. Или же не потрудились узнать.

Аурелиям не снятся сны. Но даже если бы снились, им никогда не приснится их прошлое и гордость их расы.

В эту ночь Регулус спал на удивление хорошо. Хозяин поменял ему воду в миске перед сном и позволил съесть опавшие лепестки роз в вазе на подоконнике. Они горчили и сушили язык, уже начав вянуть и скручиваться, но всё равно были вкуснее, чем мясо, которое ему обычно давали. После него он всегда чувствовал себя плохо: в животе было тяжело, и его наполняла слабость. Но аурелий не смел перечить: он с благодарностью принимал то, что давал ему хозяин.

Тем не менее, он научился бояться его, и ещё раньше научился читать его эмоции — это было врождённым навыком его расы, говорили в Храме. Регулус боялся того, чего опасался хозяин, его негативные эмоции ощущались на вкус, как истекающее жирным маслом подгоревшие мясо. Ему было плохо рядом с ним в тот вечер, несмотря на всю щедрость хозяина, и аурелий не мог отделаться от вины. Он был плохим рабом, не принимавшим подарки хозяина со всей положенной благодарностью, но он предусмотрительно молчал об этом: хозяину не были интересны переживания его собственности.

Утром его разбудили очень рано, выдернув из-под него лежанку и резко приказав подняться. Аурелий инстинктивно прикрыл руками оцелусы, вздрогнув и неловко поднимаясь, ослеплённый. Тяжелые шаги. Человеческие мужчины, четверо. Где хозяин?

— Собирай всё своё и иди в гостиную, аурелий. Имущество твоего хозяина конфискуем за долги, и ты тоже в списке. Поторапливайся, — деловито распорядился незнакомый голос.

Регулус почувствовал, как упали оба его сердца. Он опустил руки, позволяя взлететь своим глазкам, и увидел, как поморщился и отодвинулся от него подальше мужчина с планшетом, уворачиваясь от направленного на него механического органа.

— К-Конечно, сэр, — тихо ответил аурелий, быстро опуская рефлективную поверхность глазка к полу и собирая свои миски, щётку, скудную одежду, стандартные запасные щитки на лицо и кандалы в лежанку и выходя из комнаты. Он смог уловить краем дальнего глазка бледное лицо своего (уже бывшего?) хозяина, но подавил импульс кинуться к нему, спрятаться за ним и мечтать, что ему, вопреки природе и логике, снился сон.

Но аурелиям не снятся сны.

Он опустил свои вещи в углу гостиной и опустился рядом на колени, собирая оцелусы в руки, как курица — цыплят. Механические органы не имели даже подобия сознания и лежали спокойно и тихо, гладкие и блестящие. Мёртвые машины, пусть и крайне искусно сделанные. Лишь одна фасетки, наиболее крупная и чёрная, с небольшим хвостиком, медленно ворочалась, оглядывая помещение, передавая в мозг хозяина информацию. По ней пробегали иногда матовые волны, выдавая страх и растерянность аурелия, и в ней же единственной читались эмоции.

Его никогда раньше не передавали другому хозяину: его (бывший) хозяин купил его на выставке в Храме. Ему оставалось всего два года до коконования: кому он сдался? Его отправят в Храм сейчас, чтобы не возиться? Регулус знал, что его радужные волосы выделяли его из рядов собратьев, давали ему статус «редкого», но разве это спасёт его сейчас?

Отредактировано Durin (2022-09-12 02:13:11)

+1

3

У Магнуса на столе — чертежи и книги. С чертежей на него скалится острыми гранями корабль под черными энергетическими парусами, он хищный и злой, очень злой, злой до дрожи и до безумия, само сосредоточение ненависти. Тонкие карандашные линии рисуют строгий стан машины, вычерченный и отработанный уверенной рукой. У Магнуса на столе — его мечты, его суть, его рвущиеся наружу желания, утрамбованные в стальные рамки необходимости сохранять лицо и положение. Магнус на корабли за окном смотрит с жадностью, среди них военных — ни одного, все торговые да выставочные, все ради приумножения богатства и выставления напоказ герба его семьи. Его отец безусловно талантлив, его семья славится своими кораблями, своими деньгами, связями и им, Магнусом, его Сердцем Льда, его характером, его вкладом в будущее Облачного Города. Только у Магнуса на столе — Ненависть, у которой нет окон гостевых комнат ниже верхней палубы, у нее вместо них пушечные порты черными провалами глазниц. Да и внутри него тоже живет ненависть, яркая и колкая, окрашивающая его лед в чернильно-черный цвет.
Во сне он видит мерцание сквозь воды Верхнего океана, будто за ним не дно, будто там что-то есть.

Магнусу семнадцать. Дела семьи едва стали касаться его, становясь следующим этапом обучения. Его подняли рано: отец вызывал в свой кабинет, чтобы обсудить предстоящий день. Идти не хотелось, лени не было, на искреннее нежелание ввязываться в игры интриганов заставляло Линдберга растягивать отведенные минуты на сборы до последнего. Юношеский максимализм давно оставил его в покое, даже будучи ребенком он не доставлял родителям ровным счетом никаких забот: Магнус всегда был слишком умным, слишком умным и слишком скрытным, едва ли доверяя хоть кому-то из собственной семьи хотя бы толику собственных мыслей. Сейчас было другое дело и другая ситуация: натянутые, трескучие, как первый тонкий лед отношения с отцом всегда висели на шее камнем, тянули вниз и мешали раскрыть метафоричные крылья бабочки. Магнусу иногда казалось, что он наколот на булавку, но даже имея возможность — слезать с нее было слишком рано. Идти не хотелось, но начинать доставлять проблемы своей великой семье прямо сейчас все еще казалось ему не лучшей затеей. Разве что капельку заставить отца понервничать.

Коридоры особняка словно вытягиваются перед глазами, когда юный наследник Линдбергов петляет по ним, пробираясь на верхний этаж к кабинету родителя. Магнус практически считает шаги и секунды отведенных тридцати минут, когда позволяет себе слегка отвлечься на знакомую служанку, одаривая девчонку спокойным колким взглядом. Прислуга ожидаемо опускает голову и поправляет волосы, Магнус ловит краем глаза слегка покрасневшие уши и вздергивает подбородок, останавливаясь перед двойной дверью из белого дерева. Он не стучит, открывает створки молча и так же молча закрывает их за собой.

— Ты опоздал, — его отец, высокий статный мужчина, едва тронутый сединой, даже не поворачивает голову, когда сын входит в кабинет. Он стоит у окна, потирая легкую щетину на подбородке и смотрит вниз. Из-за открытого окна слышатся голоса прислуги, собирающейся внизу.

— Вовсе нет, лишь слегка задержался, — ровно парирует Магнус и подходит к столу. На столе его отца те же чертежи и книги, разве что добавились документы и стойка с перьевыми ручками. На чертежах новые корабли, помпезные и вычурные на одних, легкие и быстрые фрегаты сопровождения на других, тяжелые торговые суда — на третьих. Линдберг-младший окидывает их быстрым взглядом и сминает губы в тонкую полосу: скучно. Все это до безумия, до отвращения скучно, сравнимо с давно исписавшимся писателем, работы которого покупают из-за громкого имени и хорошей репутации прошлого. Корабли Линдбергов не стали хуже с прошедшими годами, но и лучше они тоже не стали, потому что зачем что-то менять, когда старое приносит деньги. Магнус снова поднимает на отца взгляд. — Зачем ты хотел меня видеть, отец?

— Раз уж ты начал заниматься делами семьи, хочу преподать тебе небольшой урок ведения этих дел, — мужчина поворачивается наконец, смеряя сына тяжелым взглядом. В отличие от Магнуса, его глаза почти янтарные, к сожалению, не доставшиеся единственному ребенку: глаза самого Магнуса скорее грозовое небо, толща старого ледника, мерцающего на солнце, эта глубина почти опасна, лишнее доказательство силы в его руках. — Один из наших клиентов задолжал нам деньги.

Магнус складывает руки на груди: он прекрасно знает, к чему отец ведет разговор, ему даже не нужно заканчивать фразу. Он видел подобные мероприятия издалека и слышал о них, когда у должника забирают все имущество, часть спуская с молотка в уплату долгов, что-то забирая для личного пользования, а сам должник отправляется на Нижнюю землю, отрабатывать свои грехи тяжелым трудом. Обычно после такой каторги еще никто не возвращался. Открытым остается вопрос, почему этот человек вообще не разобрался с его отцом, ведь быть должником у одной из самых влиятельных семей Облачного города себе дороже, но это уже не его дело.

— Ты хочешь, чтобы я оценил его имущество и забрал для нас то, что действительно имеет ценность или же просто понаблюдал за тем, как этот человек сам разрушает свою жизнь?
— И то и другое, — кивает мужчина. — Тебе стоит осознать, как тонка иногда грань до падения.

•••

В слегка запыленной гостиной царил небольшой хаос: грузчики выносили мебель и предметы роскоши в совершенной тишине, не проронив ни слова. Бледный хозяин дома смотрел на это издалека от стены, не решаясь открыть рот, чтобы сказать против хоть слово, ведь для него это могло быть чревато еще большими последствиями. Распорядитель со списком, стоящий в дверях, поприветствовал Линдбергов кивком головы, приглашая пройти внутрь. Когда они прибыли на место, в доме уже почти ничего не осталось, какой-то жалкий минимум серости и унылой безвкусной роскоши, от которой вскоре не останется ни малейшего следа. Магнуса всегда удивляли люди, способные заработать достаточно денег для жизни в Облачном городе, но не способные сделать свою жизнь достойной и комфортной, в том числе в комфортной обстановке. Он блуждает по гостиной ленивым бесстрастным взглядом, пока в поле его зрения не попадает сидящий у другой стены аурелий.

В их семье не было таких игрушек, родители принципиально не желали возиться с этим, а сам Магнус не видел смысла в личном слуге, когда дом итак забит обслуживающим персоналом, который разве что в ванне с ним не сидит, чтобы подавать полотенце и халат. Пристрастие людей заводить себе домашних питомцев точно так же раздражает, как и отвратительная безвкусица окружающих Магнуса людей. Однако что-то заставляет Линдберга остановиться, что-то заставляет его присмотреться лучше, но издалека, скользнуть взглядом по необычным волосам, по опущенной слепой голове и собранным в ладонях оцелусам. Магнус так же бросает взгляд на бывшего хозяина имущества, после чего переводит глаза на отца.

— Я хочу его, — коротко и твердо проговаривает он, указывая на аурелия кивком головы. Отец перед ним хмурится, сложив руки на груди.
— Зачем он тебе? Если так захотелось питомца, мы можем позволить себе более свежего аурелия, выберешь любого, — Магнус с прищуром смотрит на то, как презрительно дергается уголок рта родителя, и только укрепляется в своем желании.
— Ты сам прекрасно знаешь, что радужные встречаются раз в несколько поколений, пока родится новый, я уже состарюсь. Этот мне подходит по статусу, оставшегося срока его жизни вполне достаточно, чтобы удовлетворить мои потребности.

Старший Линдберг хмурится сильнее, бросив короткий взгляд на бледного должника, затем снова поворачивая голову к сыну. Магнус знает — отец сомневается в решении, но в то же время то, что Маг читает в глубине его глаз, не даст ему отказаться, не предоставит такой возможности. Что отец, что мать, они оба старались этого не показывать, но чем старше становился их ребенок, тем сильнее был их страх перед ним. Обладатели Сердца редкость в современном мире, обладателей Сердца такой силы не было уже множество лет. Магнус с рождения стал фактически достопримечательностью, национальным героем и знаменитостью в одном флаконе, теперь имея в своих руках власть едва ли не большую, чем у его семьи.

— Хорошо, — соглашается мужчина наконец. — К концу дня предоставь мне список всего необходимого для этого…имущества. Забота о нем лежит полностью на тебе.

Магнус только кивает, разворачиваясь и быстрым шагом приближаясь к аурелию. В его голове уже родился план, яркий и четкий, совершенно понятный и расписанный на несколько шагов вперед, однако на его реализацию нужно время, много времени. Этот план дополняет все предыдущие, соединяя их в одну картину будущего, которого он хочет достичь. Двух лет должно вполне хватить.

— Вставай и иди за мной. Твой хозяин не справился со своими обязанностями, но я — не он.

•••

Магнус смотрит на сидящего напротив него аурелия слегка задумчиво, забравшись с ногами на диван и подперев щеку ладонью. Список всего необходимого уже давно был у отца, а значит все должны доставить сегодня же, иначе попросту не могло быть. Время близилось к вечеру, сборы и путь до особняка занял несколько часов, что будило в Магнусе легкое недовольство — это были несколько часов его жизни, которые он мог бы потратить на нечто более полезное, чем дорога. Он хмыкает, окидывая приобретение взглядом: теперь он наконец может рассмотреть своего подопечного внимательнее. Слепое лицо закрывает щиток с гербом должника, от которого Линдбергу уже хочется избавиться. Кандалы на руках и ногах мешают аурелию нормально двигаться, из-за чего он с трудом успевает за длинноногим Магнусом что тоже не является потрясающим воображение фактом. Старая подстилка тоже не самое лучшее, что юноша видел за свою жизнь. Первые пункты необходимого: чокер, подстилка и посуда, затем средства ухода за оцелусами и всякие мелочи непосредственно для самого аурелия, вернее, его тела. Например, Магу страшно хотелось привести копну его радужных волос хотя бы в относительный порядок.

— Ты можешь не молчать в моем присутствии и осмотреться. На ближайшие два года это место будет твоим домом, а я — твоим хозяином. Чем ты занимался раньше при своем предыдущем владельце? — Магнус садится удобнее, складывает на груди руки и не отводит пронзительного цепкого взгляда. Его глаза цепляются за оцелусы, сам механизм и взаимодействие техники с органикой страшно интересуют Линдберга, будят в нем ученого. Он немного помолчит, затем добавит. — Меня зовут Магнус. В этом доме ты мой и будешь всегда подле меня, мои родители не должны приказывать тебе или как-либо на тебя влиять, ты меня понимаешь?

Он поднимается с дивана и отходит к двери за пару мгновений до того, как створки открываются и перед ним предстает одна из служанок с его этажа особняка, в ее руках — поднос с перекусом и чаем, который Магнус забирает у смущенной девушки сам и закрывает дверь прямо перед ее лицом, возвращаясь к дивану и ставя поднос на столик. Он снова садится.

[icon]https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/276/434333.jpg[/icon][nick]Magnus Lindberg[/nick][status]coming undone[/status][ank]<a href="ссылка">Магнус Линдберг</a>[/ank][fandom]<f>original</f>[/fandom][lz]много обличий, я покажу одно. у моего <a href="https://kakbicross.ru/profile.php?id=281">океана</a> двойное дно.[/lz]

+1

4

[nick]Regulus[/nick][status]different perspectives, same life[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/281/944184.png[/icon][ank]Регулус[/ank][lz]the part and property of <a href="https://kakbicross.ru/profile.php?id=276">your</a> hate[/lz][fandom]<f>original</f>[/fandom]

Регулус никак не отреагировал на появление в комнате новых людей: пока к нему не обратились напрямую, он был лишь предметов интерьера, если его не учили другому. Его (бывший!) хозяин любил, когда аурелий сидел или лежал неподвижно в гостиной или в его кабинете, слушая и подглядывая за слугами и сленгами семьи хозяина, когда они изволили навещать. Таким образом, хозяин всегда был в курсе всего, что происходило внутри его маленького круга, а слуги, куда более свободные, чем игрушка, научились ненавидеть аурелия и молчать в его присутствии, кидая на него ненавистные взгляды. Регулусу было всё равно: они не посмели бы тронуть его, эта привилегия была закреплена за хозяином, который распоряжался их заработком и его существованием. Если честно, он был даже слегка рад: если они были осторожны с ним, значит, он не передаст хозяину ничего плохого, и они не потеряют свою работу. Они не были плохими людьми. Просто их общий господин был не очень хорошим.

Он съёжился, опять забывшись. Не хозяин. Бывший хозяин. У него будет новый или, что вероятнее, его вернут в Храм, где либо позволят служить наглядным образцом плохого раба для других, либо убьют и дадут жизнь следующему аурелию, который мирно ждал своей очереди в оцелусе Первого Рождения. Никто не будет задарма кормить его два года, только чтобы позволить коконоваться и достигнуть зрелости для разведения, это было невыгодно и хлопотно. Даже он, необразованный предмет интерьера с минимальными достоинствами, понимал это.

Однако Регулус в первую очередь был плохим рабом, а не предметом интерьера: услышав, что двое мужчин с платиновыми волосами начали обсуждать его, он напрягся и прислушался. У него будет хозяин? Правда? Непрошеная надежда защекотала его кожу на руках изнутри, и он сжал пальцы чуть сильнее, неслышно сглотнув. Чёрная фасетка дёрнулась в его руках, вывернулась вверх непослушно, проецируя в разделённый на зоны мозг аурелия изображение человеческого юноши со строгими чертами лица. Маска. Регулус научился их различать хорошо: эмоции подошедшего хрустели на зубах заледеневшими лепестками увядших роз, горьких и тянущих.

Ненависть. Решительность. Заинтересованность и легкое раздражение, но больше ненависть. Ненависть сочилась из груди юноши, отдавшего ему приказ, которому Регулус автоматически повиновался. Ненависть окружала его плотным коконом, как будто он уже достиг того возраста, когда аурелии переходят в стадию имаго, но его источником был не глазок Первого Рождения, а бьющееся в холодном дыхании вечной зимы Сердце.

Перед силой, которая ещё дремала в его новом хозяине, аурелию хотелось трепетать и плакать. Ему было страшно разочаровывать того, кто обратил на него внимание и нашел в своём коконе что-то, кроме ненависти, чтобы одарить его. Ему хотелось быть хорошим, чтобы узнать, почему он был выбран.

И, возможно, увидеть силу ледяной бабочки, когда она раскроет хищные крылья, тень от которых накроет мир.

***

Регулус вёл себя примерно — или старался — всю дорогу до поместья хозяина, даже не удостоив бывшего господина взглядом напоследок. Он не знал, что с ним будет, но ему это было и неинтересно: у аурелия оставалось всего два года, и он отчаянно не хотел отправиться в Храм раньше времени, получив неожиданный шанс на жизнь. Это тоже делало его плохим рабом: у него не должно было быть своих желаний или, ещё хуже, вещей, которых он бы не хотел. Но аурелий осторожно договорился со своей гнетущей совестью логикой: ведь его нежелание идти в Храм будет мотивировать его быть лучшим рабом для хозяина. Значит, всё будет хорошо.

Он не произнёс ни слова, ожидая, пока хозяин обратится к нему. Не смел он и осматриваться, пока хозяин вёл его, освобождённого от вещей, в свою комнату, где Регулус устроился на коленях там, где его оставили — напротив стола и софы, на которой сейчас сидел хозяин. Аурелий чувствовал его пронзительный цепкий взгляд кожей, не осмеливаясь обратить на него рефлекторные поверхности своих фасеток, прикрывая их руками и удерживая на своих коленях. Такова была предпочтительная поза для раба, как учили в Храме: не смотреть и не говорить, пока не разрешат. Фасеткам хотелось летать, его тело инстинктивно требовало обзора, а не влажной бело-зелёной темноты ладоней. На то, чтобы заставлять их лежать смирно, уходили силы, которых у аурелия и так было мало, но он терпел — ради хозяина.

Но хозяин разрешил отпустить их, разрешил подать голос, пусть Регулусу трудно было осознать и принять это сразу. Он поднял слепую голову в направлении голоса Магнуса — так звали его хозяина. Красивое имя.

— Я… служил бывшему хозяину за столом и в делах. Я подавал ему бумаги, менял чернила, передавал приказы слугам и приносил почту, хозяин, — тихо отвечает Регулус, слегка разжимая влажные пальцы. Оцелусы поднялись в воздух — невысоко, на уровень груди хозяина, окружая его тело и оглядываясь, составляя единую картину из пяти менявшихся кусочков. Они поворачивались вокруг своей оси, по сторонам, вверх и вниз, друг к другу, и их движения сопровождали едва слышные щелчки и механическое жужжание и писк. За ними явно не очень хорошо ухаживали: хорошие металлические глазки не издавали никаких звуков, — почти под стать живым.

Чёрный оцелус застыл чуть выше остальных, сфокусированный на Магнусе, что было естественно. Самому главному, крупному, а главное — живому глазку положено было следить за главными угрозами или предметами интереса. Новый хозяин воплощал в себе оба этих определения на данный момент, и по отражающей поверхности фасетки порой пробегали едва заметные волны, а небольшой хвостик дёргался от чрезмерного внимания.

— Я также следил за слугами бывшего хозяина и докладывал ему. Так бывший хозяин понимал, кто верен ему, — тихо признался Регулус, стараясь звучать по возможности ровно. Ему не нравилась эта часть его обязанностей, и он надеялся, что Магнус не будет заставлять его заниматься тем же. — Я понял Вас, хозяин. Подчиняться только Вам, хозяину Магнусу.

Он замолчал за пару секунд до того, как поднялся хозяин и появилась служанка, и снова смиренно собрал свои оцелусы в руки, пока хозяин нёс поднос ко столу. Он почувствовал себя виноватым: он должен был подскочить, помочь, отнести сам. Аурелий виновато скрутил пальцы и сглотнул, ожидая наказания: говорить, даже чтобы извиниться, было пока слишком запретно для него.

Его глазки, однако, всё же снова поднялись в воздух и на этот раз куда смелее разлетелись по всей комнате, осматривая полки, углы, ища места, чтобы спрятаться. Один застрял под изогнутой ножкой стола и теперь барахтался там, издавая кликанье и жужжа. Вокруг него крутился другой, пытаясь пихать собрата и таким образом помогать ему вывернуться из деревянного плена. Несмотря на явно неприятную ситуацию, в которой пребывали его фасетки, Регулус не шевелился: машины передавали ему картинку происходящего, снимая все, что попадало в их объектив, с различных ракурсов на высокоточные камеры, но они не могли ощущать боль. И если хозяин не прикажет двигаться — бедные глазки будут предоставлены самим себе

Чёрный же оцелус, жутко-неподвижный, по-прежнему был направлен на Магнуса, отсвечивая смешанными чувствами аурелия радужными волнами в непроглядной глубине.

+1


Вы здесь » как б[ы] кросс » АЛЬТЕРНАТИВНОЕ » the property of hate