как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ФАНДОМНОЕ » на грани тьмы и огня


на грани тьмы и огня

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

на грани тьмы и огня
воскресший мотылёк & упрямый стихоплёт & тлеющий огонь
https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/216/45310.png



Я помню всё, о чём мы мечтали,
Но жизнь не для тех, кто любит сны.

+3

2

Эйфория от контакта с чужим разумом сродни занимающемуся пламени в дождливую погоду: яркий, но маленький еще сгусток тепла разгорается в полную силу, несмотря на влажность воздуха, распространяя вокруг желто-оранжевые всполохи. Преодолевает сопротивление обстоятельствам - совсем как он, сгорбившийся на продавленном диване в лофте, и соприкасается примеривающимся пальцем к вискам. Огнепоклонник опьянел, если бы смог. Но он пьян без вина, коньяка, какого-либо алкоголя.

Поэт.

Пора.
Пора вспомнить обо мне.

Следов не останется. Огонек позаботился об этом с того самого момента когда начал понимать, во что превращается. Жилище Кризалиса выглядит как последнее пристанище, полупустое и обжитое едва-едва, но именно здесь он чувствует себя гораздо уютнее, чем дома. Огонек знает, что так пусто здесь будет не всегда. Рано или поздно Кризалис добьется всего чего хотел и остепенится, возможно, заведет второго кота [или кошку], соберет, наконец, долгострой века - обыкновенный книжный шкаф. Стены обретут цвет, отличный от бетонного, на окнах появятся шторы, подоконник облюбуют кадки с раскидистыми зелеными растениями.

Кризалису кажется, что он дышит легко, но - нет, задыхается, вдыхает дым и выдыхает чад, не чувствуя как легкие сгорают от пущенного по вене адреналина, когда он вступает в схватку [слишком легко для него] сразу с несколькими хулиганами в подворотне. Не чувствует как огонь ярости на краткий миг вспыхивает у него в мозгу, заставляя Огонька в ужасе отступить в поисках безопасного убежища.

Огнепоклонник благодарит Кризалиса за чай и печенье.

Поэт, ответь. Ты мне нужен. Иди на мой голос сквозь улицы и проспекты, через проулки и подворотни. У каждого монстра должны быть свои тропки, вот и ты иди своей - и придешь точно туда, куда нужно. У тебя не так много времени. Нет, что ты, это не шантаж и не угроза. 

Просто, Поэт, понимаешь...

У Огнепоклонника, на самом деле, не так много вариантов. Либо пытаться забороть создателя в одиночку, либо переступить через свою гордость и попросить помощи у тех, кто делил с ним подвал. Гордость выжгло пламя пожара, когда под обвалившимися деревянными балками весом в несколько сот килограмм умерла его жена, совесть выпорхнула вместе с сигаретным дымом в открытую форточку. Каждая затяжка медленно убивает его. Горсть таблеток три раза в день медленно убивает его. Ожидание неизбежного конца, если ничего в этой рутине существования не изменится, убьет его через каких-то пару месяцев. Так зачем отказывать себе в удовольствии?

Неодобрительный взгляд Кризалиса ощущается даже спиной. "Извини", - произносит Огнепоклонник одними губами, зная что брат по мраку услышит его.
Огнепоклоннику неуютно причинять неудобства морального характера, Кризалису больно на него смотреть, но отказаться от привычки, своей второй натуры не выйдет, это так же невозможно как отправить рыбу биться с птицей.

Возможно, это наш последний шанс встретиться.

Не было ни дня, чтобы он не вспоминал свою клетку - место, где прошли несколько лет его жизни, слившись в один бесконечный пожар от пущенных по вене экспериментальных лекарств. Огнепоклонник благодарен Вениамину Самуиловичу - пожалуй, единственный из троицы братьев по мраку, но благоразумно об этом помалкивает. Благодарность не означает поддержку. Огнепоклонник ненавидит - истово, до белеющих костяшек пальцев, сжимающих ткань пижамных брюк  [обычная одежда жжет, колется и кусает даже сквозь два слоя бинтов, пропитанных спецраствором].

- Он придет, Кризалис, - произносит Огнеполонник, глядя на брата по мраку нейтрально, без каких-либо эмоций. - Его позвал я, а значит, он придет.

По крайней мере, в это очень хочется верить.
Огнепоклонник тушит сигарету о стеклянную пепельницу, переводит взгляд на окно. Разум Поэта похож на дремучую чащу, куда лучше не заходить без проводника - рискуешь просто не вернуться. Гладкая поверхность стакана приятно холодит пальцы. Он чувствует: у брата по мраку занялась искра понимания, зажглось пламя узнавания - он знает, кто говорит с ним, и знает что собеседник серьезен.

Иди на мой голос, Поэт. Иди на мой голос...

+3

3

Кризалис и Владимир больше не были разными существами. Владимир просто носил иронично и устало имя, которое ему стало слишком большим, слишком свободным — а Кризалис, оставшись коконом, из которого он когда-то вырезал себя, заимев кровавые крылья, ограничивало его движения и дыхание. Как и положено кокону, в который пыталась снова втиснуться бабочка. Особенно такая большая, как бражник мёртвая голова. Предвестник смерти, которую чудовище внутри него, разбухшее на лекарствах доброго доктора, окуклившее его разум и наколотое на булавку ножа им самим, называло «свободой».

«Я хочу! Я хочу! О дайте, дайте мне свободу!..»

В ушах еле слышно звенело. Владимир поморщился, облизнул клык — ни дать ни взять остаток кокона, только что не шипастый, — и выключил газ под засвистевшим чайником. Муся, зевающая и пассивная, как облачко, окрашенное с одного бока солнцем, лежала рядом с примостившимся на диване Огнепоклонником — неожиданно частым дополнением к его убежищу. Назвать это место домом язык бы не повернулся ни у кого, не только у Поэта или Альберта. Благодаря последнему, кстати, самый могущественный и при этом самый маленький физически брат по мраку и добирался сюда, сидел на продавленном диване, собирал скульптуры из спичек и улыбался кошке, которая брезгливо морщила нос от запаха пропитанных лекарствами бинтов.

Кризалис не был против ни компании Огнепоклонника, ни его брата, пусть последнего ему видеть приходилось нечасто. Он видел, как копошилась, как неловко двигалась в прозрачном коконе жёлтого костюма полностью зрелая лимонница: ей бы кокон прорвать и летать, летать всё то короткое время, что ей отмерено. (Он всё равно слышал шёпот быстрых ударов чешуйчатых крыльев.) Но, как обманчиво приветливый свет все сжигающего солнца, как почти незаметная, ядовито приглашающая, самая горячая часть любого огня, Альберт оставался неизменно рядом с Огнепоклонником. За спиной телепата пламя и пляшущий свет свисающей лампочки рисовали раскрытые обугленные крылья и помечали их красным пожара и белым бинтов. Адмирал. Пожарница. Долгожитель, что умирает с порванными концами крыльев от борьбы со стихией.

Владимир не был сильно начитан, не имел образования в этимологии или, ещё сложнее, в латыни или древнегреческом. Но он знал всё, что может знать смертный (смертный ли?) о бабочках. Он видел их в прохожих. Он отворачивался от цветного, беззвучно гудящего роя на кладбищах и поворачивался лицом к тем, кто пролетал мимо него на улицах города.

Он видел их, раскрытых, в своих братьях по мраку — в каждом из них, но только в них. Было ли это связано с тем, что каждый из них, если не побывал по ту сторону жизни, так подошёл совсем близко, или с тем, что с ними всеми сделал Рубинштейн, ему было неясно. Он и не хотел в этом разбираться.

Внутри самого Рубинштейна качал издевательски узким гибким телом наездник, не бабочка. Чёртов паразит.

Кризалис поставил чашку с чаем, стакан с водой и блюдце с шоколадом и печеньем перед Огнепоклонником. Ему было слегка неловко, но одновременно грустно, и это странно. Он должен быть рад, насторожен, наконец, ему не должно быть дела до того, что Огонёк стремительно приближал свой конец, стреляя у него сигареты. Он не мог отказать ему — и не собирался, пускай вина терзала его ничуть не хуже любой физической боли. Владимир смог пойти на такой компромисс с собой только по одной простой причине: он сделает всё, но поможет. У Огонька явно есть какой-то план, какая-то информация, связанная с его собственными поисками Рубинштейна: иначе бы он не настоял на том, чтобы прийти именно сегодня, заставив его случайно перенести смену в продуктовом, не настоял точно за дверьми его лофта на отсутствии сопровождения и/или охраны, не настоял на том, чтобы позвать последнего из них.

— Я в этом не сомневаюсь, — Кризалис кивнул на его слова, с тяжёлым сердцем отпирая дверь лофта и возвращаясь, садясь рядом — на удивление, не тяжело. Он боялся касаться другого мужчины, боялся причинить ему ещё больше боли, но он хотел, чтобы тот не чувствовал себя одиноким. Предстоящее обсуждение будет долгим и тяжелым, ведь Поэт не преминет развести драму на ровном месте — как минимум на тему того, что ему в голову посмели вложить мысль.

Сам Владимир пускал Огнепоклонника в свою голову по доброй воле, позволял ему смотреть на мир своими глазами. Позволял помогать, пусть ему особо и не нужна была помощь: его сила и звериные повадки были способны вытащить его из большинства передряг в одиночку. Но так они оба были не одиноки: он — на улицах Петербурга и в его подворотнях, где вечно рыскали то одни, то другие убийцы в масках, Огонёк — в больнице, в окружении детей или холодных спичек и иллюзорного пламени.

Кризалис неловко повернул руку ладонью вверх, по привычке чуть согнув пальцы — львиная лапа. Он не решался коснуться Огнепоклонника, но он был бы рад, если бы тот коснулся себя его рукой: так, чтобы не было больно. Или хотя бы минимально больно. Вторая рука нервно зарылась в шерсть мурчащей кошки, гладя, перебирая, занимая мысли.

Владимир был куда проще, чем его братья. Ему хватило сложностей, поэтому он не делал секрета из своих эмоций и не менял маски. Ему бы лицемерно хотелось, чтобы Огонёк не курил, чтобы сохранил ещё день-два своей жизни, но крылья бабочки тлели неумолимо, и он понимал, что просто ищет виноватого. Ему бы хотелось, чтобы Поэт перестал бегать от них обоих, чтобы просто... принял их.

Никто не отказывал ему в уникальности — как и им двоим. Иначе бы они не стали тем, кем стали — несчастные люди, превращённые в хтонических чудовищ.

Отредактировано Chrysalis (2022-09-09 05:40:41)

+3

4

Убивать не весело, Поэт узнает это в первый раз, но он на сцене — главный злодей, темная фигура на доске, тень, что внушает страх, возвышаясь над простыми беззащитными отупевшими от телевизора и новостей людьми. Он — злодей, он к этому шел, он с этим родился. В детстве друзья-книги говорили ему, что главный протагонист лучшая роль, что другая и не нужна, когда ты совершенно исключительно потрясающе особенный. Однако чудовище ничем не хуже, они вселяют ужас, граничащий с эйфорией встречи с героем, на чудовищ охотятся и чудовищ не могут забыть, ведь плохое никогда не забывается.
Поэт не хочет, чтобы его забывали, пусть эти глупцы с яркими мотыльками в груди идут на его зов и падают, падают, падают… Пусть их сожрет голодный охотник на бабочек.

По игле от Доброго Доктора бежит лекарство, обжигая вены, обжигая мысли, обжигая ребенка внутри. Поэт в клетке чувствует себя зверем и мечется, лихорадочно читает стихи, глотает нерегулярно поставляемые ему книги, словно силясь к чертям сломать зрение в отвратительном освещении подвала. Они все здесь — цирковые звери, а наглый мальчишка-уборщик бьет по железным прутьям шваброй и насмехается [ему бы горло вскрыть, чтобы наконец заткнулся].

Добрый Доктор приходит и тоже стучит, только не по прутьям клеток, а по деревьям, словно выгоняя волка из леса трещотками  и лентами с красными флажками.
Вы — чудовища.
Вы — монстры.
Вас нужно вылечить.

Поэта не нужно лечить, он уже давно [лжец] прекрасно себя чувствует.

Убивать не весело, но он смотрит, как дети истребляют друг друга и других, по его мнению, так пусть хоть весь Питер вырежут, лишь бы он не видел эти светлые пятна, лишь бы не маячили они перед глазами, не раздражали зрение. Пусть алые реки залью мощеные улочки и наполнят колодцы домов, да будет так. Да будет так. Читай-не читай молитвы, все равно не помогут, из темного леса не выведут, героем не сделают, так может и стараться не стоит вовсе? У Поэта каша в голове, горшочек, не вари, пожалуйста, больше не нужно.

[indent]Не ходи, Аглая, в запретный лес,
[indent]где туман, как свежее молоко.
[indent]Где не видно месяца и небес
[indent]из-за тьмы нависших древесных крон.

[indent]Не ходи, Аглая, там счастья нет,
[indent]там нет места сильным и молодым.
[indent]Ты же помнишь Якова? - Был как свет,
[indent]а вернулся сгорбленным и седым.

Поэт, понимаешь…
Он понимает, правда, только слушать не хочет. В его лесу так тихо и прекрасно, в его лесу темно так, что хоть глаза выколи. Он смотрит на людей на улице и кривит губы, поджимает раздосадованно, глаза отводит: лучше бы и не видел вовсе. Не залезай в мою нору, не зажигай слепящий свет, в мой холод не впускай жару, захлопни дверь, возьми свой плед. Своей протянутой рукой не унижай, иди один. Я червь, не мертвый, не живой, я сын Хранителя глубин. Он по крышам гуляет, танцует на козырьках, смеется, ноги свешивает, а за перила можно и не держаться. Крыши питерские - это особое искусство и особая атмосфера, с таких бы с головой в колодец, только небо в таком случае он увидит, наверное, в очередной последний раз.

Погоня за ускользающей мыслью, как погоня за петляющим светлячком, за маленькой зубной феей, уводящей все глубже и дальше. Внутренний ребенок хочет верить, что она приведет его туда, где он станет уважаем и любим, но затравленный взрослый только переносицу раздраженно сжимает: детство [взрослая жизнь] его разочаровала. Он силится ухватить сияющий хвост, но пальцы проходят сквозь воздух. Это наш последний шанс, Поэт. Призрак смотрит на него янтарными глазами и Поэту хочется закрыться руками - слишком ярко, ослепляет, больно жжет, словно расплавленным золотом облили. Я утонул в своих мирах, я путешествую по тьме, и я не плоть, и я не прах, так не печалься обо мне. Так не тверди, что я пропал и не зови своих друзей, что крутят пальцем у виска. Уйди, захлопни плотно дверь.

В его лесу так легко заблудиться, но проклятая сияющая фея оставляет после себя дорожку из сверкающих солнечными бликами крошек — от них больно в глазах, — словно пытается завести его в самые дебри туда, где прячется соломенный домик, защищенный от недружелюбного ветра вековыми соснами. В его лесу иглы под ногами хрустят, но если присмотреться — все кости.
Кости вокруг соломенного домика с испуганным поросенком.
Серый волк приближается.

Вокруг уже не лес, стоит вынырнуть из глубины и он остается посреди каменных джунглей. Высотные здания нависают над ним, пригвождая к земле тяжелыми черными силуэтами. Мир вокруг обесцвеченный, только все та же дорожка, оставленная огненной феей ведет его вперед. Не мысль и не вложенное желание, просто немного волшебства [обмана], красивых фокусов для беснующегося в клетке зверя.

Часть Поэта так и осталась в сгоревшем больничном подвале, с бегущим по венам волшебным лекарством от сумасшествия.
Добрый Доктор улыбается ему из зеркала.
Иди на мой голос.

— Как можно назвать домом эту дыру? — неприязненно, в пустое пространство выдает Поэт, когда осматривается. Тяжело назвать заброшку комфортабельной квартирой, трудно вообще назвать это логово как-то иначе, кроме как логово. Он кривит губы, морщит нос, хмурится. Поэт здесь чувствует себя, как в проклятом подвале. Просто яма с голодными змеями, в которой его так ждали. Что ж. Он пришел. Конечно же пришел, не мог не прийти, все складывалось как нельзя хуже.

+1


Вы здесь » как б[ы] кросс » ФАНДОМНОЕ » на грани тьмы и огня