как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » МЕЖФАНДОМНОЕ » all the other lovers wanna dance with you


all the other lovers wanna dance with you

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

https://forumupload.ru/uploads/001b/2a/da/1311/942017.png

https://forumupload.ru/uploads/001b/2a/da/1311/185767.png


hell on wheels [cullen] x 3:10 to yuma [ben]

> еккл.3:1 всему свое время, и время всякой вещи под небом:
> еккл.3:2 время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное;
> еккл.3:3 время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить;

[icon]https://64.media.tumblr.com/99acfa716bd34513c65d53b26a3f5b7b/f808372384555ffb-73/s640x960/e95a1431352ab5bcc1560809d6ba9dce8fdb8e6e.gifv[/icon]

+2

2

[icon]https://64.media.tumblr.com/99acfa716bd34513c65d53b26a3f5b7b/f808372384555ffb-73/s640x960/e95a1431352ab5bcc1560809d6ba9dce8fdb8e6e.gifv[/icon]

Брат сел к нему на край постели и, нервным движением пальцев, собрал в кулак свободный край его туники, требуя к себе внимания. И Каллен моментально открыл глаза, резким вдохом выныривая из мутного, душного сна.
— Что случилось? — брат поджал свои тонкие губы, и он вспомнил это же выражение еще из детства, и тут же сел, перехватывая цепкими пальцами чужое запястье. — Ну?

Каллен знал все про брата, до единой косточки, он угадывал направление его мыслей, сторону, в которую он собирается посмотреть. Они часто оставались вдвоем в детстве, и Каллен лениво наблюдал за тем, как младший пытается лепить из глины птиц, сверкая дыркой своих молочных зубов. Брата всегда берегли, больше, чем всех остальных, со временем, Каллен даже перестал испытывать острое чувство несправедливости по этому поводу, поддавшись обаянию его хитрых, веселых глаз.
Он знал все, и сейчас он чувствовал, что брат колеблется.

— Я боюсь, — брат устало вздыхает, приваливаясь к его плечу. Каллен рассматривает жесткую складку между его бровей, и вспоминает, как он зло смеялся в храме, улюлюкая над брызнувшими в стороны приезжими.
— Чего?
— Я боюсь умирать, — Каллен хотел сначала сказать: “Ты не умрешь,” — но он привык ему не врать. Брат, со своим взрывным, агрессивным характером, легче принимал неудобную правду, чем ложь. Боханнен тяжело вздыхает, обнимая его за плечи.
— Может, еще и не придется.
— Я боюсь твоей смерти тоже, — брат зло сжимает губы, вскидывает на него свой острый взгляд, и Каллен невольно теряется. — Я боюсь, что мы не встретимся после.

Каллен молчит. Он знает, что они оба думают об одном: они оба вспоминают, как брат столкнулся с выходящим из их дома Бэном семь ночей назад, как он презрительно подобрал полы своих одежд, словно не желая соприкасаться даже краем ткани одной с ним земли. Как он долго сверлил разморенного, сытого Каллена яростным взглядом, а потом сжал пальцы в чужих волосах, почти выдирая клок: “Я не хочу, чтобы ты с ним говорил”. И как Каллен хохотал почти до потери пульса: “Так мы и не разговаривали”.
С братом они тоже потом не разговаривали до сегодняшнего дня.
— Ты должен его избегать, — брат хмурится, и Каллен невольно тянет улыбку.
— Запомни одну вещь, █████, ни я, ни ты, мы никого и никогда не избегаем. Это все — избегают нас, — брат смеется.
Это, кажется, последний раз, когда Каллен слышит его смех.



Все начинается и заканчивается тем, что чужая шея ломается под весом вздернутого на веревке тела. Каллен слышит этот звук даже у себя в вагоне, в другом конце их небольшого вшивого поселения, месива из грязи, дороги и беззакония. Он мечется из угла в угол все эти три дня, после суда, пытаясь принять и сделать свой выбор. Затрахавший его голос, преследующий его во снах и в момент забытья, молчит все это время, и мысли Каллена становятся особенно громкими. Он вспоминает каждую смерть в своей жизни, одну за другой, пока пьет виски из горла бутылки. Если до суда у него был вопрос: “Могу ли я доверять тебе?” То сейчас у него вопрос: “Как мне пережить твою честность?”

Он решает все на рассвете перед казнью. Обходит дорогу, стоит на пороге церкви, заложив большие пальцы за ремень, неторопливо, глубоко дышит раскаляющимся воздухом, хочет прокатиться на лошади, но, в итоге, решает отказаться.

Каллен слышит звук, с каким Бэн бьется каблуком сапога о висельный столб и успокоенно переваливает вес своего тела на ладони, чувствуя, как слабеет. Он вычерчивает пальцем по горячей вязкой темной луже старые буквы своего имени, и с шипением вздыхает. Он плохо помнит, для чего ему это было нужно много лет назад, зато он хорошо помнит взгляд Бэна через импровизированный зал суда, прямо ему в глаза. Он улыбается, как улыбались когда-то его тени, понимая, что стена крепости сегодня ночью не выдержит: мы уходим, чтобы вернуться. Мы уходим, чтобы уйти на своих условиях. Мы уходим, потому что рука его протянута к нам. Масада больше не падет.
Он в судороге царапает ногтями пол, и невольно видит все, что произошло за это время, заново.



Боханнен сжимает пальцами ткань чужой дорогой рубашки, властно утягивая за собой в узкий переулок между бараками, рассерженно вжимает его в хлипкую стену сарая ладонью. Каллен настолько зол, что он сейчас даже не думает о том, что Бэну потребуется меньше секунды, чтобы выстрелить ему в живот.
— Ты какого черта здесь делаешь? — он рычит ему в его умное хитрое лицо, нависая сверху. Ему стоило бы рассказать обо всем Иллаю, но, вместо этого, он, злым шепотом, цедит запрещенное имя во вшивой подворотне, неосознанно охраняя его секрет. — Ты совсем помешался, Бэн? Твоя банда не хочет тебя больше видеть, поэтому ты в сутенеры заделался?

Бэн выглядит иначе, чем в последнюю их встречу (Каллен тоже). Бэн выглядит неуместно в этой дыре: красивый, чистенький, трезвый. Каллен же вписывается в пейзаж идеально: грязный от постоянной стройки, пахнущий дешевым алкоголем и лошадиным потом. Он бесится, потому что он думал, что его отпустило. Лили смотрит на него своими красивыми глазами, когда он проходит мимо, и Каллен подсознательно понимает, что ему нужно только протянуть руку и тепло, чуть растерянно улыбнуться. От Лили пахнет кружевом, строгостью и пудрой, а Боханнен держит местного сутенера, плотно сжав пальцы на ладных швах его щегольского пальто.

+2

3

Сегодня я впервые чувствую.
Мои руки — две иссохшие подвязи, обтянутые человеческой кожей. Хребет стучит, щёлкает под стянутыми позвонками, словно звеньями металлической цепи, — ещё немного, и мне придётся сгорбиться, чтобы это хрупкое, нежное тело не затрещало по швам. Выкрученные, воспалённые сухожилия в шее ноют, и мне приходится откинуться назад, прижаться затылком к стене и уткнуться взглядом в маленькое окошко этой маленькой, вшивой клетки. Плечи висят на хлипкой полоске костей у основания черепа и утягивают меня вниз, к земле, — к вытоптанному влажной грязью, ледяному полу.

Память — вымаранное зеркало с трещиной в самом центре; мне приходится прилагать усилие, чтобы оставаться в сознании, — в голове только выпаленные чёрные камни, будто разбросаны по разным углам. Кто-то подбирает с пола мою слабую руку и вкладывает мне в мои онемелые пальцы — целую горсть цветов клевера. Ничего не происходит: нет сил, чтобы вычертить по грязи это красивое имя из своей головы на древнем языке, — звуки больше не собираются в слова, и в чьем-то доме — залежалый, чёрствый хлеб рассыпается по столу.

Гадкий, гнусавый голос шепчет надо мной:
— Законом для закона — ты умер, чтобы жить во имя Бога и воли его. И будешь ты сораспят, потому что нет веры в тебе, и закон твоему облику звериному противен. Ты не получишь его, и брат сына будет открыт и крещён верой, что его для нас породила. Берегись плодов духа, брат мой, которых ты лишён, ибо только блаженным даровано помнить.

Так я и понимаю, что отравлен.
Когда память последний раз чертит в моей голове твой облик, я вспоминаю каменный дом, графин с молоком и твои внимательные глаза, которыми ты немо смеялся, цепляясь и затягивая хлёсткую плеть на моей шее сквозь тысячелетия. Ты спросил: «Мы увидимся снова?», — и в это мгновение лицо твоего брата побелело; меня всегда забавлял его страх за твою искренность, которую, на самом деле, взращивало вожделение. (Если бы мне когда-нибудь выпал шанс писать свой автопортрет, я бы обязательно целовал на нем твои изящные руки.)

Не в этот раз.
Как ты там сказал? Не жертва по закону божьему, но добровольное отреченье. Ибо оставят все они дома свои, не сохранив достоинства, под мраком, на суд великого дня. С заходом, братец, будет наше время и наша власть.

Кто-то снимает с моих глаз повязку, и ослепительный солнечный рассвет густо разливается на моих зрачках, окончательно ослепляя и оглушая, — мне остаётся только щуриться и смирно лежать, пока старый живорез снимает с меня кандалы и перематывает мои безжизненные запястья тугой верёвкой. Он ласково спрашивает меня: «Вас исповедали, сэр? »

Мне хочется гоготать во весь рот: над этим старым чудаком, над своим блаженным братом, над всем блядским человечеством. Доморощенное бессмертие в пустых звуках, — у меня синеют губы, какое уж тут время для веселья. Бэн Уэйд — мёртв, и я всю ночь баюкаю его холодное, коченеющее тело долгими рассказами о Вальгалле. Сегодня я впервые чувствую: треск кусочков гранённого стекла, яркие солнечные блики, отражённые в волнах океана. И запах, — его запах, опалённый горячим паром из иссохшего месива земли и песка.

Петля быстро затягивается, — твоего лица все не видно на площади; в последний свой день, мне хочется громко рассмеяться, но вместо этого — меня трясёт от страха, что, возродившись вновь, я уже не смогу вспомнить твоего имени.



и брошен кубок на последний пир в урочном вавилоне,
свои молитвы — оставьте тем, кто первым с поля побежит.

Верх шляпы горячо нагрет полуденным солнцем, и Бэн крепко жмёт затылок к стенке сарая, боясь уронить её во влажную городскую грязь. Чем дальше от шумной толпы и пыхтящей железной дороги, тем злее блестят глаза Каллена, обращаясь в откровенный оскал зубов, — легче, легче, тебя разве не учили, как надо обращаться с ублюдками, за голову которых требуют больше тысячи монет. Сейчас и простого движения будет достаточно, чтобы обоим лишиться руки.

— Помешался? Разве? — ни тени сопротивления, ни единой попытки взбрыкнуть и воспользоваться моментом, — нужно уметь прививать людям верные привычки, чтобы в нужный момент суметь подставить револьвер прямо к глотке. Он только забрасывает голову и, будто сытый кот, растягивается в довольной улыбке; ну когда ещё выдастся шанс наблюдать, как у главного прораба Креди Мобелье вдруг сдают нервы. — Теперь это свободная страна, дорогуша. Так почему бы не начать оттуда, где вот-вот закипит жизнь, м?

Улыбку бывшего конфедерата можно выдержать только в одном случае: держа оба пальца на курке. Однако, кольт по прежнему смотрит дулом в кобуру. Грязь, копоть и застоялый запах дыма — единственное, что учует нос, прежде чем всмотреться чуть дальше; вот только большинству совсем не хочется зарываться так глубоко. (Уэйд же всегда подсознательно замирает на месте под этим взглядом; ему всегда хочется ещё.)

— Брось, Каллен. Здесь у меня свой кров и даже вполне себе легальный бизнес, а ты все ещё чем-то недоволен, — он встряхивает головой, чтобы избавиться от чужих волос на собственном лице; он чувствует теплое дыхание на своей коже и почти провоцирующим жестом скручивает кончик языка — выше, прямо под верхнюю губу. — Выдался хреновый денек, да? Надеюсь, хотя бы, это не из-за меня ты такой напряженный. Но ты заходи как-нибудь. Дешёвым бурбоном с такой работой не обойдёшься, верно? Уступлю тебе самую миленькую, если не будешь так открыто показывать мне свой стервозный южный оскал.

[icon]https://imgur.com/DOELcny.gif[/icon]

+2


Вы здесь » как б[ы] кросс » МЕЖФАНДОМНОЕ » all the other lovers wanna dance with you