как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » НЕЗАВЕРШЕННЫЕ ЭПИЗОДЫ » и, сплетши венец из терна, возложили ему на голову


и, сплетши венец из терна, возложили ему на голову

Сообщений 1 страница 3 из 3

1


— Do you ever wonder if you’re a bad man?
— No I don’t wonder, Marty.
The world needs bad men. We keep the other bad men from the door.






https://i.ibb.co/6PsS986/photo-2022-03-06-19-03-06.jpg

https://i.ibb.co/hsTW9YS/photo-2022-03-06-19-03-06-2.jpg

zemo x barnes






// aesthetic

+2

2

дополнительные действующие лица:

https://64.media.tumblr.com/f72ce4c4c782f6d1b30edd9acea29ed8/89157515c37a1b35-fa/s540x810/09b8df14e299458f671716fc66cd28b693a1c798.gifv
Маркус [обаятельный улыбчивый] и Люциус [серьезный социально-неловкий] Айзексоны, братья, американцы еврейского происхождения, частные детективы.




помози мне грешному и унылому в настоящем сем житии,
умоли Господа Бога даровати ми оставление всех моих грехов, елико согреших от юности моея,
во всем житии моем,
делом, словом, помышлением и всеми моими чувствы.




Джеймс стоит, неосознанно баюкает больную руку. Иногда ему кажется, что раны затягиваются медленнее, чем раньше. Иногда ему кажется, что он устаревает. Стареть – человеческая привилегия, он же – становится доисторической моделью.
Неизвестно, есть ли у него человеческие привилегии.
Неизвестно, что действительно у него есть. Немного бытовых вещей, жетон на шее, записная книжка Стива, несколько исписанных торопливым почерком тетрадей. В кухонном шкафу пустой квартиры, у Барнса бережно спрятана маленькая копия Ники Самофракийской. Джеймс не может объяснить, зачем купил ее, зачем ходит периодически, приоткрывает дверцу, смотрит, смотрит, смотрит, зачем – прячет.
Еще у Барнса есть отличная боевая винтовка, два глока со спиленными номерами и гранатомет, но это, наверное, даже не обсуждается. (Обсуждается ли военная граната, лежащая на полке для спального белья за спальным бельем – вопрос другой.)
Имеет ли он право? Зимний считает, что нет, Баки считает – что да. Джеймс в этом голосовании воздерживается: вечером пьет виски, утром – кофе, ни там, ни там не чувствует вкуса.

Дырка в руке не затягивается, к сожалению, от количества злобных взглядов на нее через зеркало. Джеймс успокаивает себя тем, что ну он хотя бы попробовал, кровожадно смотрит еще раз и чудовищно устало вздыхает.
Его заебала эта миссия: сыворотка, супер-солдаты, брови-домиком от Сэма, загадочные улыбки от барона. Он, в принципе, в шаге от того, чтобы весь этот мир пошел нахуй. Пусть горит, коллапсирует и оставит его, Джеймса Барнса, в покое.

Люциус ловит его на утренней прогулке по небольшой улочке сербского города Ниш. Он абсолютно не похож на брата и абсолютно похож – одновременно. В отличии от Маркуса, он выдерживает вежливую дистанцию, и Джеймс заглядывает ему в глаза: там такая же ебанная бездна научной отбитости, и он вдруг чувствует себя спокойнее. Он тут не единственный ненормальный.
Люциус говорит: “Это ебанный пиздец,” – они покупают по плескавице и долго пялятся в Нишаву. Люциус говорит, что он тут проездом и не успел поменять деньги: Барнс дает ему немного наличных. Люциус говорит: “Брат очень просил тебя заняться этим,” – и Джеймс просто не может отказаться.
Когда он смотрит на братьев Айзексонов ему кажется, что не все сикарии самовольно отправились вламываться рай в Массаде в 73 году.

Они приятно проводят с Люциусом время, а теперь Барнс стоит и пытается затянуть рану в руке силой мысли. Возможно, это и работает, но чудовищно медленно. Джеймсу уже насрать, его не подпитывает даже привычная агрессия. Солдат и Баки вытянули из него все силы за эти несколько дней. Но больше всего, конечно, вытянул Земо.
Барнс еще раз прикидывает шансы на “просто съебаться в закат”, пытается представить свою жизнь в богом забытой глуши, маленький бесполезный домик, маленький бесполезный сержант, русский колорит, невозможность даже просто по-человечески спиться.
Вздыхает.



– Ты пойдешь со мной, – Джеймс как-то по-домашнему беспардонно вламывается в чужую комнату, без стука, опирается здоровым плечом о дверной косяк. Он своим вторжением в чужое пространство заявляет: это не вопрос.
Лениво окидывает взглядом – барона. Отмечает про себя синяки под глазами, расшифровывает бессонницу в чужом лице, на мгновение ловит темно-янтарный оттенок радужки – не моргает. – Управимся до обеда, если ты не будешь подбирать запонки под цвет глаз.
Джеймсу хочется его как-то задеть, всадить иголку под ноготь (у Зимнего были такие острые, длинные иглы, которые он ловким движением пальца проталкивал в чужие нервные узлы, вызывая паралич или боль). Но даже, скорее, по инерции, чем из настоящего злорадства. Он, наверное, на ближайшую неделю выплеснул все, что у него было. Осталось только тупое фоновое раздражение.
Барнс не слышит шагов барона, и его это бесит – потому что Солдат ненавидит, когда к нему подкрадываются.
Барнс слышит шаги барона, и его это бесит тоже – потому что Земо обозначает себя для него в пространстве. Заявляет, еще вне зоны видимости, что он есть.
– Возьми пистолет.



я дико зеваю в саду
земных наслаждений.



Они сидят в христианской церкви, и Джеймс бесполезно вертит в здоровой руке новенький молитвенник. Зимний неспешно рассказывает ему на ухо, как он ходил в русскую церквушку, в полузабытой, полумертвой ледяной деревеньке. Рассказывает, как приходилось стряхивать с валенок веником снег при входе, как снаружи было холодно, а внутри, на удивление, растоплено. Как строго смотрела Богородица ему на застегнутый тулуп, видела, небось, глазастая, оружие в кобуре.

Здесь Богородица смотрит прямиком на Земо. Джеймс не косится, но чувствует этот взгляд. Баки говорит, что он тоже бы смотрел, во все глаза, да только Барнс не поворачивает головы.
Джеймс говорит про себя, но для Баки, что он от него конкретно заебался (от чего он только не заебался?), а солнечный луч золотит чужие волосы. Когда Барнс поднимает лицо к куполу, он видит, как дрожит пыль. Зимний думает о Хайке, он хочет зажечь свечу за ее память, как его когда-то давно научили русские. Зимний думает о Хайке, а Джеймс думает о Гельмуте. Он подпускает его, все-таки, слишком близко. Раскрывается, рассказывает ему слишком личное. Не по своей, конечно, воле, просто все летит в пизду, и Барнс за этим “всем” не успевает.
Джеймс не признается сам себе, что никого более подходящего, для всех этих рассказов, кроме барона, нет.

– Видишь там? Это “Христос Вседержитель”, шестой век, одна из самых старых икон, – Барнс наклоняется к чужому плечу. В помещении стоит сдержанный гул, народ потихоньку прибывает. У Джеймса бесконечно тянет руку, и он неосознанно накрывает ладонью предплечье. – Исцеляет мертвых, воскрешает больных, все по стандарту.

Маркуса беспокоит этот “Вседержитель”. Маркус считает, что земля – это его территория (он не говорит “его”, конечно, но “их”). Маркус говорит: “Я же не лезу со своими советами, кого в какой рай отправить? А у меня тоже есть на это свое мнение”. Маркус пишет Барнсу смску, что он страшно устал: то это сектантское массовое убийство, то “Христос Вседержитель”, исцеляющий и благословляющий.
(Барнс предлагает Маркусу совместить обе эти ситуации, авось убитые воскреснут, а Христос поустанет творить чудеса – и дело с концом. Маркус почему-то шлет ему кислый смайлик.)

Земо же выглядит непривычно невесомым, сидя бок о бок, в этой церкви. В Земо обычно всегда есть значимость, вес. Он умеет вертеться, он деловитый и дельный, он знает, кому сколько дать, где как улыбнуться. Он может переломить хребет или методично выбить любое признание. До смерти Хайке, он, кажется, умел быть полным жизнью, не приземленным, но земным. Сейчас же, сегодня же, в этот час, кажется, его можно посмотреть на просвет. Увидеть под веснушчатой кожей сетку вен, увидеть обычные, человеческие вопросы: кто я, зачем я здесь, есть ли мне то, ради чего нужно просыпаться.
В церкви пахнет ладаном, а они сидят тут, вдвоем, пропитываются этим запахом, и Барнсу хотелось бы почувствовать благоговение, хоть немножко, да не получается – у него все пальцы в крови и порохе. Ему слабо интересно, чувствует ли благоговение – Земо. Но спросить – значит завести личный разговор.
А им уже хватило личных разговоров.
Наверное.

+5

3

Как раз в тот день, когда стоило бы затаиться в своей комнате и терпеливо ждать; когда можно неторопливо дочитать десятую главу пятой книги «Исповеди» Августина, тайком прислушаться к воплям Сэма, сетующего на вчерашний проигрыш Метс в пятом раунде, и в одиннадцать сорок начать отсчет минут до дневного матча, — за пару часов никто и не заметит его отсутствия. Нужно лишь вернуться раньше, чем Сэм уговорит друга совершить капитуляцию и поднять на уши весь местный департамент полиции. «Я же тебе говорил, бро! Я же тебе говорил!» — во весь голос, в духе темперамента Хантс-Пойнт, празднуя победу своей блистательной дальновидности в очередном их споре.

Около полудня, на фоне возгласов ведущих и болельщиков, в гостиной шумно хлопнула дверь. Не отрываясь от чтения, Земо с прискорбием отметил про себя, что, с возвращением постояльцев, выбор момента для побега может затянуться, и расслабленно откинулся на спинку дивана, — таким его встретил твердый взгляд Джеймса Барнса. Судя по приказному тону, возражать ему сегодня было бы бессмысленно, — пространно улыбнувшись, барон быстро затолкал маленький конвертик обратно себе в карман.

//
если враждующих между собой природ столько же, сколько противящихся одна другой воль, то их будет не две, а множество.
иначе откуда это колебание между желаниями противоположными?

//

Священник несколько раз встряхнивает кадило с дымящимся внутри ладаном — в сторону полупустых лавочек, — вверх-вниз — налево, вверх-вниз — направо, — и начинает неуклюже лавировать меж длинных рядов скамеек, стараясь как можно ближе подобраться к иконам, не тревожа покоя прихожан. (Судя по грохоту и скрипу, который издает самая ближняя скамейка, когда её пытаются сдвинуть, — выходит только хуже.)

Земо морщится, — густой дым и яркий запах благовония неприятно оседают в носоглотке, полностью лишая обоняния. Да и вся эта атмосфера мрачной и в тоже время аляписто-разукрашенной христианской церквушки навевает на него страшную скуку.
(В Заковии никогда не было культа религии; никто не заставлял детей ходить на воскресные службы, часами стоять в очереди на исповедь и причастие, носить на груди освященный крестик. Однако, семья Гельмута и вовсе не относила себя к тем, кто чтил религиозные учения выше, чем какой-нибудь многотомник греческих философов. Единственное, что сохранилось в его памяти как часть значимой духовной традиции — Рождество; да и то лишь потому, что противостоять счастливым соседям, заявляющимся к тебе на порог с поджаренной свиной ногой и огромным дубовым веником — себе дороже.)

Монотонный голос священника, начитывающего молебен по усопшим, медленно разливается внутри круглого купола. Начинает казаться, что помещение, в котором они находятся, больше походит на высеченную пещеру, чем на колонный зал. Сверкающие иконы на стенах — красивая подделка какого-нибудь неизвестного мастера, пишущего копии для школьных музеев. Отчаянно, — думает про себя барон, рассматривая людей перед алтарем; пригнув головы к полу, они поочередно крестятся и встают на колени.
Забавно, но, когда углубляешься в значение столь мощно прижившихся вековых традиций, начинаешь понимать, что каждая из них — всего лишь рукопись, выведенная тысячи лет назад каким-то умелым дельцом.

— Хочешь сказать, что привел меня сюда, чтобы я исповедался? —  он приглушенно отзывается на чужой голос, и в его тоне читается легкая издевка; на самом деле, даже по пути сюда, ему не пришло в голову ни одной путной мысли, зачем сержант с таким упорством посреди бела дня притащил его на другой конец города, да еще и с «заставой» в кармане. — Не буду торопить события и с превеликим удовольствием еще потяну время до тех пор, пока ты не решишь мне объяснить зачем мы здесь. Но, если ты хотел найти укромное место для личного разговора, мы могли бы выбрать что-то более.., — он на секунду запинается, разворачивается, окидывая взглядом гомонящую с задних рядов толпу, и задерживает свое внимание на чужих сжатых кулаках. — Тихое и уединенное.

Нависшее ожидание давит сильнее, чем тусклое небо, виднеющееся из маленьких окошек под куполом. Но Земо все равно соблюдает их негласные правила: он не сует свой нос дальше, чем позволяет ему сам Джеймс Барнс. (Ну, почти. По крайней мере, любое вмешательство проходит практически бесследно и не оставляет неприятного осадка.)

— Что для тебя значит это место?
Тяжелое, обездвиженное тело сержанта напоминает ему каменную глыбу, когда-то застрявшую прямо посреди отвесной скалы; любой сдвиг породы, любое погодное волнение, и глыба в тотчас превратится в оползень, с невиданной скоростью несущийся вдоль пологой земли — прямо на оживленный перекресток.  Он то и дело ищет, где порода мягче, где тверже; где можно подцепить пальцем, а где — не хватит и недели, чтобы справиться киркой.
(Увидев заплаканное лицо молодой вдовы, он неосознанно отводит взгляд.)

//
он крепко жмет приятельские руки —
живым, живым казаться должен он.

//

Размахивая рукой с тлеющей сигаретой, Эмилия Бранко сидит на краю письменного стола, изредка болтая по сторонам своими изящными мысками, затянутой в темные чулки, — прямо перед чужим лицом, — и бесконечно тараторит что-то несвязное себе под нос. Она говорит:

— Ну и что ты теперь собираешься делать? Не вернешься же ты в армию в таком состоянии. Скажу тебе честно: ты выглядишь ужасно. Я как будто впервые вижу тебя таким апатичным. С другой стороны, если бы я тебя не знала и застала бы возле кассы нашего супермаркета с полной тележкой продуктов — тотчас бы позвала охрану, — у тебя во взгляде читается агрессия. И вялость. Я не могу это объяснить, это странно. У тебя лицо отчаявшегося человека. А такие способны на что угодно, поверь мне. Я же рассказывала тебе историю, как на моих глазах чуть было не подорвали чей-то автомобиль? Не помню. Этого психа звали Йован, — помню это до сих пор, как божий день. Представляешь, там в машине были ребенок и пес. Да я дар речи потеряла, когда поняла, что у него в руке. Можешь себе представить? Я перепутала гранату с яблочным огрызком!

В кабинете на каждом углу расставлены маленькие фарфоровые пепельницы времен Милана I Обреновича, с волнистой окантовкой и золотисто-синим рисунком флотилии поверх белой глазури. Пепельницы настолько маленькие, что в них едва поместится один или два окурка. Слишком увлеченная разговором, Эмилия тушит сигарету о круглое донышко и размашисто стряхивает с ладони прилипший пепел; жженная, серая пыль разлетается и плавно оседает на поверхности стола, а его глянцевый отблеск начинает медленно тускнеть.

Земо безразлично смотрит на её руку, небрежно смахивающую пыль с настольной лампы, и осознает, что воспринимает все происходящее как часть импровизированной уличной постановки, — commedia dell'arte. Пепел — эквивалент бойни, неряшливость Эмилии — тряпичная кукла дезертира из 13-ой роты 226 полка, которую привязывают к бетонной колонне и заливают бензином. (Он ищет зажигалку в кармане, чтобы дать ей прикурить шестую сигарету).

Эмилия Бранко родом из Монтаны, маленького городка на юго-востоке Болгарии, десять лет назад бросила все и вслед за состоятельным мужем перебралась в Белград, чтобы взять на себя часть административного контроля их бизнеса. Как всякая обеспеченная балканская дива, она привыкла одеваться ярко, носить открытые туфли на высоких каблуках и маленькую леопардовую сумочку через плечо, в тон платья или шелкового платка на шее. Если вам интересно узнать, кто такая Эмилия, достаточно приглядеться к серым билбордам и потускневшим городским афишам в Варне, Белграде, Варшаве, Риге, и т.д. Оставив путь преуспевающей модели, она ничуть не изменилась, сохранив привычку фанатично заботиться о собственной внешности и поддерживать блистающий облик светской львицы. Со стороны можно было подумать, что её вообще мало что интересовало в жизни, кроме отражения в зеркале, которое она изо дня в день критично разглядывала, тщательно маскируя следы возраста. Однако, никто не знал её лучше, чем её близкая подруга — Хайке Земо.

Сегодня, она была не в состоянии молчать; она примчалась сюда затем, чтобы «спасти» единственную память о подруге, которую еще хранил этот дом — её мужа. Сегодня она должна была вывалить на него все пятнадцать лет жизни, о которых ей приходилось молчать из чувства такта, из женской солидарности, из нежной любви к человеку, который позволял ей быть самой собой хотя бы несколько дней в году.

Переворачивая пепельницу над мусорным ведром, она постукивает полированным ногтем по её тонкой каемке, и часть пепла рваным темным покрывалом ложится на дубовый паркет.

— Пора привести себя в порядок, дорогой, — откинувшись спиной к выбеленной стене, она упирается мыском туфли в подлокотник его кресла и подытоживает. — Тебе немедленно нужно избавиться от всех этих вещей и продать этот дом. А еще коттедж в Румынии. Хочешь, я сама разберу гардероб? Я могу отдать все вещи на благотворительность. Или сжечь. Или отнести в социальную службу, — тогда это еще и послужит доброму делу. Я сделаю, как ты захочешь. Но ты должен немедленно отсюда уехать. Собери чемодан и поезжай, лучше куда-нибудь южнее. Кстати, помнишь Янко Берковича? Он сейчас на Пенише. Я могу позвонить его жене, чтобы она подыскала тебе хорошенький домик на берегу океана. Или может хочешь в Канберру? Там живописные виды и отличный сервис. Правда, сейчас самый разгар сезона. Но я могу договориться, и тебе подыщут уютный коттедж с видом на залив.

Она делает паузу, чтобы вдохнуть побольше воздуха в легкие, и неожиданно замолкает.
Эмилия Бранко — первоклассная красавица с твердым характером и железной хваткой подносит к губам сигарету, не замечая, как по её щекам текут черные от туши слезы.
Уже через секунду она сползает на пол, утыкается носом в чужую руку и начинает громко рыдать.

+3


Вы здесь » как б[ы] кросс » НЕЗАВЕРШЕННЫЕ ЭПИЗОДЫ » и, сплетши венец из терна, возложили ему на голову