как б[ы] кросс
xiao © Кто он? Никто — теперь; всё, чем он был, отобрано у него и растоптано в пыль; он не достоин больше называться воином, но крылатый бог зовёт его так, словно видит его былую тень. У него нет ничего теперь, кроме имени; силясь найти в себе голос, он медлит, собирая осколки растерянных звуков. Он мог бы атаковать, ему надо бежать — но вместо этого он упрямо, но почти стыдливо удерживает маску у лица, когда её теребит лёгкий, но настойчивый ветер. ....читать дальше

как б[ы] кросс

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » From the land of war and plague [bubble]


From the land of war and plague [bubble]

Сообщений 1 страница 30 из 40

1

From the land of war and plague
Сергей Разумовский & Игорь Гром
https://forumupload.ru/uploads/001b/8a/62/13/189204.jpg



Когда расследование снова заходит в тупик.
Продолжение: Golden crown of sorrow.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

Отредактировано Sergey Razumovsky (2022-07-10 00:41:31)

+4

2

В помещении много людей — слишком. Свет приглушён, но, преломляясь на гранях бокалов и в хрустале люстр, бьёт по глазам. Воздух удушлив, пахнет потом, спиртным, сигаретным дымом, въевшимся в чужие волосы и ткани. Хочется на свежий воздух, но если Сергей уйдёт сейчас, он уже не сможет заставить себя вернуться. А он обязан быть здесь — одно его присутствие увеличивает стоимость всего мероприятия в несколько раз. Ему необязательно оставаться до глубокой ночи, но всё только началось, никто даже не успел с ним поздороваться — по вине самого Сергея. Он прятался, дожидаясь, когда уведут детей — не мог смотреть, как их используют для привлечения внимания СМИ. Двусмысленная ситуация: благодаря этому вниманию у фонда «Подари жизнь» появится дополнительное финансирование, но было что-то мерзкое в том, как фотографы с сочувствующими лицами направляли объективы на ничего не понимающих детей и в том, как показательно приглашённые политики и бизнесмены делали широкие жесты, щедро жертвуя на благое дело. Даже не для успокоения несуществующей совести — для рекламы.

Но теперь детей нет, есть только плоская, безыскусная музыка и находящееся в бесконечном движении море людей. Море насекомых. Жужжат, копошатся, роятся. Хитиновые панцири — брендовая одежда, выставленная напоказ роскошь, бессмысленная в любом своём проявлении. Он стряхивает наваждение и скользит взглядом по сонму людей вокруг — ищет сумрачную фигуру Олега, но вместо него видит другое знакомое лицо. Его обдаёт волной ледяного ужаса — что, если Олег где-то здесь? Сергей просто не сможет в его присутствии врать майору в глаза.

Но Олега нигде не видно, и от его отсутствия страх становится более густым, осязаемым. Что, если он снова бродит по городу в своём чудовищном костюме, выбирает жертву или расправляется с ней? Как Сергей может спокойно стоять в этом искристом свете, пить шампанское и разговаривать с благотворителями, когда прямо сейчас, возможно, кто-то умирает жуткой смертью? Согласно официальным данным, смерть от огня считается самой болезненной. Сергею даже представить трудно, какие мучения переживает человек, прежде чем умереть от болевого шока или задохнуться в дыму. А если не огонь, так он придумает что-нибудь похуже.

Невыносимо.

Сергей берёт с подноса проплывающей мимо официантки фужер с шампанским, а потом, подумав, ещё один. Первый опрокидывает в себя залпом и отставляет на ближайшую свободную поверхность, а второй оставляет себе, чтобы чем-то занять руки. Если он начнёт бегать от представителей полиции, это вызовет подозрения. Нужно вести себя естественно, а естественным сейчас будет подойти, поздороваться и спросить, как продвигается следствие. О следствии ему ничего не скажут, но он всё равно задаст этот вопрос. В конце концов, против майора Грома Сергей не имеет ровным счётом ничего — тот буквально спас ему жизнь. Такое не забывают, от такого не отмахиваются, как от пустого одолжения.

— Майор, — окликает его Сергей, взрезая толпу и подходя ближе. — Рад Вас снова видеть.

Он вымученно улыбается, мнётся, прежде чем протянуть руку. Раздражающий формализм. Куда вежливее для людей было бы не трогать друг друга при каждой встрече, не нарушать чужие границы из устаревших традиций.

Снова видеть майора в костюме — странно. Словно вырезали одежду с одной картинки и приклеили на другую, настолько строгий фрак не вязался с его хмурым лицом. Но он, по крайней мере, одет аккуратно — в отличие от Сергея, который уже потерял где-то галстук и не собирался его искать. Не зря галстуки называют удавками — и в самом деле мешают дышать.

Майор здесь, конечно же, не из прихоти и не по приглашению — таких, как он, даже на порог не пускают, предварительно не подкупив, и то, не в качестве гостя, а как рабочую пчелу. Запоздало Сергей соображает, что не стоило обращаться к нему по званию, мало ли, по какому делу тот пришёл, но, кажется, никто ничего не заметил.

— Вы здесь по делу, или?.. — он не заканчивает фразу — и так понятно, что никаких «или» быть не может. Хочется узнать, по какому пути движется следствие, на кого вышло, кого подозревает, но нет способа проще выдать себя и Олега с головой, чем проявить чрезмерное любопытство. Подставлять Олега он не хочет... но и покрывать его — тоже. Патовая ситуация, в которой королями являются они оба, и оба пострадают, если сделать неверный ход. Нужно было действовать раньше, а теперь уже поздно что-то менять и что-то решать. Сергей не хочет в тюрьму, не хочет оказаться злодеем — тем, кто «помогал» убивать людей. Виновных людей, но он — не бог и не судья. И всё же, его деньгами оплачены эти убийства. Его наследие — жидкий огонь в костюме убийцы.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

Отредактировано Sergey Razumovsky (2022-05-30 19:13:19)

+4

3

Игорь всегда отдавал отчёт своим действиям. Всегда знал: рано или поздно это может ему аукнуться. Он не действует «по уставу», легко идёт в обход, если того требует ситуация, и не боится пускать в ход кулаки, когда надо. «Так чем ты отличаешься от преступников?» — спросил его как-то Дубин. И всё ведь просто. Переступая черту, он всегда знает, когда следует остановиться, чувствует грань, которую нельзя перешагивать. Переступая черту, он делает это лишь с одной целью — поймать ублюдков, хотя бы на грамм пресечь беззаконье, которое видит каждый чёртов день. И он ловит. Делает это лучше, чем кто-либо.

Игорь всегда знал, чем всё может закончиться.

«Не дури», — тусклым текстом на экране телефона, коротким предупреждением от Прокопенко. Видимо, скоро и закончится. Игорь тяжело выдыхает и откидывает голову назад, стукнув затылком стену. А как не дурить-то, а? Как, когда он знает, что близок, чертовски близок к тому, чтобы поймать Чумного Доктора. Игорь чувствует это. Не хватает одной детали, чтобы связать всё воедино. Всего одна деталь, и он сможет остановить разгоревшийся, словно береста, хаос на улицах города. Он просто не может сидеть, сложа руки в покаянии и повиновении, ожидая вердикта и игнорируя происходящее. Даже зная, что в этот раз его на самом деле могут уволить с минуты на минуту — не может.

К чёрту всё. Он всегда делал так, как считал правильным. И никогда не ошибался. Если берёшься за дело, доводи до конца. Если ухватился за нить — не отпускай. И пока у него есть это время, он использует его, чтобы приблизиться ещё на шаг ближе. А последствия, с ними он разберётся тогда, когда они будут. Он кропотливо набирает сообщение и не успевает отложить телефон, как тот оповещает о пяти входящих подряд. Губы дрогнут в слабой, удовлетворённой улыбке, потому что знает: всё получится. Ещё один раз. Он попробует ещё один раз. И в этот раз всё получится.

Лицемерие, вот как всё это называется, думает Игорь, спустя несколько часов наблюдая за растерянными детьми, окружёнными роскошью и неискушёнными вниманием, в отличие от каждого, присутствующего здесь. Отвратительно. Каждый из этих, с золотой ложкой в заднице, вернётся в свой замок после, дети — в приют. Это даже сказкой до отведённого времени не назвать. Это — использование их, для поднятия собственного имиджа. Игорь должен бы уже привыкнуть к подобному дерьму, но. К такому привыкнуть невозможно. К тому, что деньги на самом деле решают всё, привыкнуть невозможно. Сколько раз отпускали тех, кого он ловил собственными руками? Нелепыми оправданиями, самодовольством и вседозволенностью. Столько же ещё раз он будет сковывать их запястья наручниками. До тех пор, пока уже никакая сумма не сможет заставить закрыть глаза на происходящее. Закон — это не то, что должно быть возможно купить.

Игорь знает, что в своём (нет, конечно же, одолженном) дорогом костюме, пластыре за пятьдесят на щеке и пропахший дешёвым табаком, он выделяется на общем фоне, но это волнует его в последнюю очередь. Главное держать лицо и не подавать виду, что некомфортно. Будь его воля, он бы снял пиджак вовсе, но Игорь умеет учиться на ошибках и он лишь надеется, что в этот раз танцевать не придётся.

Ещё он знает, что именно такие люди цель Чумного Доктора. А значит, тот обязательно будет здесь. Даже если нет, то можно найти зацепку или очередную жертву, которая сможет навести на след. Он оправляет пиджак и поводит плечом, пытаясь избавиться от дискомфорта — безуспешно, конечно же, — и продвигается глубже в толпу, когда его окликают. Не так много людей, кто мог бы его здесь знать. Ещё меньше тех, кто звучал бы столь... неуверенно.

— Сергей. — Игорь оглядывает Разумовского цепким взглядом, останавливаясь. Думает, что тот выглядит так же небрежно, как и неуверенно. Игорь даже подумал бы, что тому всё это неприятно, столь болезненными он казался, но подобное не вязалось с образом Разумовского столь же сильно, как не вязался сам Игорь, являясь какофонией в ровном строе благозвучного оркестра. К слову об образе: Сергей Разумовский весь — противоречие, и это то, что смутило Игоря ещё при первой встрече. В чём причина?

— Смотрю, вы завсегдатай всех мерзких вечеринок. — Ровно отзывается, даже не пытаясь выглядеть хоть сколько доброжелательнее и крепко пожимая чужую руку: — По правде, был о вас более высокого мнения.

В самом деле, в какой-то момент Игорь решил, что Разумовский не настолько испорчен, как все прочие. Было в нём нечто робкое, но стальное, что заставило тогда выйти против тех, кто явно пришёл не слушать — громить, в лучшем случае. Было в нём и что-то, что ускользало от взора Игоря, что-то между образом завсегдатая подобного шлака и благородством.

— По делу.

[icon]https://i.imgur.com/Y7JllUt.png[/icon]

+2

4

В России не любят полицию, и под внимательным взглядом майора Грома Сергей прекрасно понимает, почему. Даже если закрыть глаза на продажность и лень, от профдеформации никуда не деться. Кому понравится чувствовать себя в шаге от ареста, даже если совесть чиста, как первый снег? Сергею — не нравится, но его совесть далека от снежной чистоты. Лучше бы Олег ничего не говорил. Лучше бы Сергей пребывал в своём шёлковом коконе блаженного неведения. Не проверял бы счета — и так никогда не проверяет, — не замечал бы, куда утекают деньги. Костюм Олега обошёлся дорого, но для состояния Сергея эта сумма — капля в море. Он бы правда никогда ничего не понял бы, но Олег из прихоти решил сделать его соучастником. Это он во всём виноват. Только он.

Рукопожатие майора оказывается слишком крепким — здесь никто так не жмёт руки, словно пытаясь сломать друг другу пальцы. С трудом подавив желание вытереть ладонь о рубашку, Сергей прячет её в карман брюк и непонимающе смотрит на майора. Он не ожидал услышать то, что услышал. По их прошлым встречам ему показалось, что хоть майор и груб, причин для резкости или презрения к Сергею у него нет. Сам Сергей привык к поспешным выводам от других — в сети о нём что только не пишут, превознося и одновременно проклиная и желая смерти, и всё же…

Это было неприятно.

— Я обязан здесь быть, — зачем-то оправдывается он, хотя не должен. Майор — случайный знакомый, мнение которого даже в расчёт принимать не стоит. Случайный знакомый, который всё же спас ему жизнь. — Изнанка благотворительности не всегда красива, майор, но благодаря тому, что я нахожусь здесь, дети получат большее финансирование. Не думайте, что мне приятен этот… — он заминается, пытаясь подобрать правильное слово. — ...балаган.

А дети в этом балагане — как выставочные образцы редких диковинок. Сергей не желал участвовать в постановке имени фальшивого сочувствия сиротам, именно поэтому, как мог, оттягивал свой выход к людям. Сергей прикладывается к оставшемуся в руках фужеру, в один глоток допивая остатки, и оглядывается в поисках нового, а лучше — двух. Если бы он мог, как раньше, просто сидеть в четырёх стенах и работать! Строки кода заменяли ему всё: общение, друзей, личную жизнь. Любая программа подчиняется строгой логике заданных алгоритмов. Фундаментальная математика и абсолютный объективный и обезличенный контроль над всем происходящим в рамках этой программы. Жизнь — другая, люди — другие, контроль — субъективен.

— Если бы этот приём устраивал я, — добавил Сергей, ловя пробегающую мимо официантку, вручая ей свой ненужный фужер и забирая с её подноса два новых, — поверьте: никаких детей здесь и близко бы не было.

Он вообще не устраивает приёмов. Презентации с целью показать свою работу, свой продукт — да, но эти «мерзкие вечеринки», как выразился майор, не несут в себе никакой пользы, кроме одной-единственной: развлечения толстосумов. Да, своими вечеринками Сергей мог бы собрать на благотворительность огромные суммы… Но ему проще выплатить их из своего собственного кошелька, приложив те средства, которые ушли бы на оплату организации подобного цирка. Есть в этом доля лицемерия: на деньги, которые хозяин приёма потратил на помещение, обслуживание и алкоголь, можно вылечить не одного и не двух смертельно больных детей. Или взрослых — взрослые ведь тоже хотят жить.

— Вам не предлагаю, — сказал он, качнув фужером и отпив из второго. — Вы на работе.

В какой-то степени, Сергей — тоже. Но у него язык не повернётся назвать работой своё бесцельное болтание между лавинами людей, обмен неискренними улыбками, ненужные знакомства. Его работа — дома, в мерцании мониторов в полутьме и ноющей от напряжения из-за статичной позы спине.

Наверное, он слишком много болтает — и потому, что выпил, и потому, что молчал всю первую часть приёма, пока не увели детей. Но он не может отказать себе в удовольствии, пусть и сомнительном, поговорить с человеком из другого мира. Майору плевать на всех, кто здесь находится — это видно по его лицу. Он прямолинеен и вряд ли умеет играть — взглядом, интонациями, жестами. В таких местах, как это — в сверкающем золотом и пахнущем шампанским Аду, — Сергею всегда катастрофически не хватает чего-то живого и пусть грубого, но настоящего.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

Отредактировано Sergey Razumovsky (2022-06-17 20:43:34)

+2

5

Игорь в последнюю очередь тот человек, которого можно было бы назвать «компанейским». Подобную черту характера он считает более чем полностью лишней. Ему ни к чему поддерживать разговор: вся его общительность уходит на допрос и сбор информации, необходимой для следствия. Дружелюбие в нём поделено на ноль, и играть от обратного не доставляет никакого удовольствие. Игорь не терпит лицемерия. Прост в своих желаниях и честен в своих словах. Сейчас у него только одно желание: найти зацепку, которая сдвинет дело с мёртвой точки, и ухватиться за нить, которая, наконец, приведёт его к цели. Кажется, это уже два желания. На какое-то время вовсе забывает о Сергее Разумовском. Оглядывает огромное, слишком яркое и пестрящее помещение с высокими потолками, каждого присутствующего здесь и хмурится сильнее. Правда в том, что у него не было ни одной идеи. Весь его план заключался в том, чтобы приехать, а на месте уж как-нибудь разобраться. И вот он на месте, а у него всё так же нет мыслей, как искать иголку в стоге сена.

Из мыслей выбивает чужой голос. Игорь медленно возвращает к Сергею взгляд, кажется, удивлённый, что тот всё ещё здесь.

— О. — Многозначительно выдаёт и медленно приподнимает одну бровь, слушая, как Разумовский оправдывается. Было в этом всём что-то сюрреалистичное. Впечатление, сложившееся ещё при первой встрече, что гений и филантроп местного розлива далёк от слухов, которых даже Игорь не мог избежать, лишь усиливалось с каждым произнесённым Разумовским словом. Игорь не просил оправданий. По правде, он даже и не обвинял его. Сухая констатация факта: это уже вторая дерьмовая «вечеринка», и Разумовский неизменный её гость. Ничего удивительного, наверное, подобные сливки общества всегда в одном месте собираются, но.

Игорь и сам не знал, что «но». Возможно, всё дело в контрасте чужого мягкого, словного глина в руках, характера и «светского» окружения, жадного до денег и славы. Игорь лучше многих знал, что на самом деле представляю из себя такие люди, Разумовский — белая ворона среди них. В чем-то он напоминал ему, того самого из детдома, которым когда-то давно и являлся, тратящего деньги на газировку. По факту же Игорь ничего почти не знал о нём, и он прекрасно осознавал этот факт.

— Что ж. — Наконец подаёт голос, — тогда вас стоит похвалить? — Игорь быстро, жёстко улыбается и хлопает того по плечу, ненадолго сжимая пальцы. — Хорошо, что хоть кому-то в этом курятнике не всё равно.

Это правда. Если подобное убогое мероприятие принесёт хоть какую-то пользу тем, кто с детства столкнулся с трудностями, Игорь будет только рад. Разбираться же в том слишком глубоко у него не было никакого желания. Какая разница? Игорь бы сказал, что Сергею хотелось верить — слишком простым он казался, слишком искренним и простодушным. Обижался так же просто, как мальчишка десяти лет. Но Игорь никому не верит. Доверие — это то, что нужно заслужить. И что делает тебя уязвимым.

— Вот как? — Рассеянно отзывается Игорь на замечание о приёме от лица Разумовского и наблюдая за тем, как тот не ограничивается одним бокалом. Хочется сказать, что тому стоило бы держать себя в руках и не напиваться слишком, но это не его дело, и он никак это не комментирует. — Тогда, надеюсь получить приглашение приём лично из ваших рук. — Голос его, впрочем, столь же ровный и равнодушный, как и раньше, будто ему всё равно — позовут его или нет на торжество имени Сергея Разумовского. И так оно и было. Скука смертная эти приёмы. И почему никто ещё не догадался добавлять в меню банкетного стола шаверму?

— Надо же, оказывается вы тоже бываете грубым. — И это говорит уже веселее, откровенно подтрунивая над ним, и из чистого принципа, не потому что хочет на самом деле, протягивает руку, забирая один бокал: — У меня внеурочное расследование и я должен сойти за своего.

— Поделитесь своим мнением, если вас не затруднит, — начинает вдруг, рассудив, что раз Сергей частый гость или, потому, что хорошо осведомлён, может быть полезен. Просить помощи не хотелось, но ещё меньше хотелось зря тратить время, которого у него и так не было. — Кто станет следующей жертвой Чумного Доктора? Себя можете не считать, вы слишком чисты на руку. — Говорит и замолкает, вспоминаю слова Юли о том, что никакой Разумовский не герой. О чём же она тогда говорила? Ну точно.

— Что вы знаете о HOLT International? — Игорь смотрит внимательно, отпивая из бокала — морщится тут же, думая, что всё же подобные напитки откровенно не его.

[icon]https://i.imgur.com/Y7JllUt.png[/icon]

+2

6

Сергей машинально разжимает пальцы, позволяя бесцеремонно отобрать у себя второй фужер. Панибратские манеры майора обескураживают, но Сергей напоминает себе о том, что сам навязал своё общество, и что уж лучше такая незамысловатая простота, чем идеальное, как по книжке, светское поведение, пропитанное ядом и желчью. Этого-то в так называемом «высшем обществе» хватает с избытком.

А в следующую минуту сердце пропускает удар, и внутри разливается паника. Пустая, ничем не обоснованная — из прямого вопроса майора легко сделать вывод, что зацепок у следствия нет, — но Сергей всё равно пользуется возможностью взять паузу и глотнуть шампанского. В голосе майора не слышно и намёка на подозрительность, но психолог из Сергея ещё тот — читать людей он не умеет. Откуда бы? Он умеет читать код. Жаль, что майор Гром — не кусок кода.

— Сомневаюсь, что мне доступна хотя бы половина той информации, которой обладает полиция, — отвечает он. — А если судить по новостям… половина политиков и бизнесменов — идеальные цели для Чумного Доктора.

Сергею становится не по себе от вскользь озвученного мнения майора о нём самом. Это ведь неправда. Он-то как раз тот, кто нечист на руку. Тот, кто мог бы стать жертвой Чумного Доктора, как укрыватель жестокого серийного убийцы… если бы этот убийца не был его другом детства. Олег никогда не поднимет на него руку — в этом, в его верности их дружбе, Сергей был уверен больше, чем в чём-либо.

А ведь он может всё рассказать — прямо сейчас, пока Олега нет рядом, чтобы надавить, сбить с толку, заставить молчать. Может — но не сделает этого из банального, жалкого страха. И стоя здесь, среди этих веселящихся людей, для которых чужие беды — это лишь способ блеснуть своей благодетельностью, Сергей почти не чувствует вины за свою трусость. Он ведь хороший человек — лучше, чем все они.

Хороший человек, покрывающий преступника, устроившего из показательного линчевания шоу.

— Я знаю то же, что и все. — Он пожимает плечами и с досадой обнаруживает, что фужер снова опустел. — Военно-промышленный концерн. Я не сотрудничаю с ними, это противоречит всей системе ценностей моих проектов. Военные не любят свободу слова.

А убийство людей его системе ценностей не противоречит?

— Прошу меня извинить, майор.

Даже не пытаясь притвориться чем-то страшно заинтересованным, Сергей отправляется на поиски официанта. Вместо официанта он находит кое-что получше — стол со спиртным и без долгих раздумий завладевает почти полной бутылкой шампанского своей любимой марки. Он избегал крепких спиртных напитков — слишком грубых на его вкус, — и умел ценить сложные винные букеты, и всё равно предпочитал обычному вину игристое. Гурманы осудили бы подобный выбор, но ему всё равно. Даже вино бывает чрезмерно плотным, тяжёлым и густым. Шампанское же лёгкое, с ниточками пузырьков, тянущихся от дна фужера к поверхности пенящейся от избытка газа жидкости. Воздушное жидкое золото, легко и быстро дающее в голову.

Какое-то время бутылка занимает его, делает достаточно дружелюбным для того, чтобы вытерпеть несколько ни к чему не обязывающих, пресных разговоров и совместных фото для соцсетей, но настроение, и без того с самого начала далеко не радужное, неуклонно портится. Сергею скучно, музыка бьёт по ушам, люди раздражают. От них самих, от их прикосновений — мужских похлопываний по плечам, женских попыток взять под руку, — тошнит.

— Вам самим не стыдно от того, что вы тут устроили? — бросает он хозяину вечера, пока тот, растягивая сухие потрескавшиеся губы в улыбке, делает с ним селфи. — Дешёвое лицемерие.
— Но ты же тоже здесь, — ничуть не обидевшись, отвечает тот, безостановочно тыкая в кнопку съёмки. — Значит, ты тоже лицемер.

Хочется послать его к чёртовой матери, но, кажется, Сергей всё-таки перебрал — нужные фразы не находятся, мозг крутится вокруг одного-единственного слова: «лицемер» и не собирается помогать. Он с особенной остротой отмечает, насколько неприятное дыхание у этого человека, обнимающего его за плечи — смесь водки, солёной рыбы, икры, возможно, и табака, — и не без труда заставляет себя выбраться из чужих объятий. По фотографиям можно предположить, что они — хорошие приятели, а не видят друг в друге людей-функций. Лицемерие. Он приклеивается к дверному косяку и пытается оформить в голове хоть одну связную мысль. Он не настолько пьян, чтобы нести чушь или вытирать собой пол, но достаточно, чтобы впасть в меланхоличную прострацию, приправленную смутной, пробивающейся наружу агрессией. Душно — воздух отравлен дыханием десятков людей, волосы липнут к влажному затылку, а рубашка — к спине. В бокале — всё ещё шампанское, опустевшая бутылка давно куда-то потерялась. Ещё немного — и можно будет уезжать, но сейчас ему не так уж плохо. В конце концов, если ради чего-то и стоит таскаться на эти бесконечные приёмы, так это ради любимой марки алкоголя.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

Отредактировано Sergey Razumovsky (2022-06-20 03:16:17)

+2

7

Игорь даже не скрывает разочарования во взгляде, хмурится, когда слышит ответ Разумовского. Поспешные выводы — его бич, Игорь знает. Так и сейчас он поспешил, решив, что Разумовский сразу поймёт о чём речь, а там, как знать, может даже назовёт несколько имён людей, на которых стоило бы обратить особое внимание. Сергей не понял. Сергей сказал ему ровно то, что знает любой, даже самый тупой в городе. Настолько проста и очевидна озвученная им информация, что сам Игорь невольно почувствовал себя идиотом на какое-то время. А ещё — досаду. За то, что переоценил его. Ошибки, впрочем, Игорь так же легко принимает, как и допускает их. Не всегда, безусловно, упрямство — ещё одна его черта, и не всегда её можно назвать лучшей, но сейчас тот самый момент, когда стоит просто отмахнуться от этого и сделать правильные выводы.

Он решает не задерживать на этом больше чужое внимание, куда больше его интересует информация о том, что Сергей Разумовский сотрудничает с HOLT International, вот только на этом уже внимание задерживать не хочет сам Сергей. Говорит, что не сотрудничает с ними, несмотря на то, что Игорь не утверждал обратного — попросту не успел, да и не дурак, чтобы сходу в подобном обвинять, — и спешит покинуть его. Интересно. Игорь провожает чужую фигуру внимательным взглядом и машинально отпивает ещё шампанского. Глухо ругается себе под нос и отставляет его, наконец, в сторону, на ближайший стол. Возвращаясь к сотрудничеству с военно-промышленным концерном, можно предположить два варианта: Сергей лжёт и Юля дала заведомо ложную информацию. Вот только ей нет в этом никакой выгоды и из того, что он успел понять, она пойдёт на всё, чтобы получить нужное. Ради того, чтобы что-то узнать о Чумном Докторе, она разыграла целый спектакль, и Игорь, к своему негодованию, повёлся на него, буквально вручив в чужие руки всё необходимое. Из этого можно смело предположить, что и остальная информация взята не просто из вычитанного в интернете или услышанного. Едва ли она стала бы утверждать подобное, не будь в этом так уверена. А раз показания расходятся, то будет не лишним убедиться в том, ко прав, а кто — лжёт. Доверяй, но проверяй. Игорь всё ещё не доверяет, но кто сказал, что это обязательное условие? И если уж на то пошло, то весь костюм Чумного Доктора — Хэллоуин, модернизированный наивысшими технологиями. Наверняка это стоит бешеных денег, что сужает круг подозреваемых ровно на тех же, кто входит в список жертв, только с другим набором качеств. Хотя о каком наборе качеств тут вообще можно говорить? Это просто чёртов псих, возомнивший себя не то героем, не то хер знает кем ещё. Это не правосудие — бред полный. Показательно столь же, сколь и это мероприятие. Лицемерно — тоже. Игорь наблюдает, как какая-то девица подхватывает Разумовского под руку, начинает что-то щебетать, и думает, что представить его, неловкого, но рассекающего улицы города в этом последнем писке технологий, кажется совершенно невозможным. Но, кажется, он слышал что-то о его друге детства. Надо будет проверить. И начать с приюта, в котором тот вырос.

Чем дольше Игорь находится на этом приёме, тем навязчивее становится мысль избавиться от пиджака к чёртовой матери и, в конце концов, он поддаётся этому желанию. Пиджак остаётся висеть на спинке одного из стульев, а сам Игорь уверенно лавирует между людьми, прислушиваясь к разговорам, пару раз его даже втянули в них, один раз — взяли номер телефона. Скрипнув зубами и улыбнувшись настолько доброжелательно, насколько он только был способен, Игорь продиктовал номер — правда не свой, а Прокопенко, — зная, что последствием грубости может быть то, что его попросту выставят вон. Уходить, так ничего и не узнав, не хотелось, но, спустя очередной час, он готов был смириться и послать всё к чёрту. В голове было пару имён, но стоило признать, что всё это равнозначно тому, чтобы гадать на кофейной гуще. Впрочем, исключать риск он всё равно не собирался и поставил себе задачу записать их и собрать побольше информации, как вернётся домой. Пора заканчивать с этим, как выразился Разумовский, балаганом. И пора, судя по всему, не ему одному.

— Эй, господин филантроп.

Вообще-то Игорю должно быть глубоко плевать на всех присутствующих здесь, но, так уж вышло, что на Сергея ему было не совсем плевать, несмотря на зарождающиеся подозрения. Игорь напоминает себе, что не стоит делать поспешных выводов. Игорь напоминает: этот человек в прошлый раз показал себя смело, он здорово помог тогда, несмотря на то, как нелепы в чём-то были его попытки. Но ведь главное факт. Результат.

— Не желаете подышать свежим воздухом? — Игорь стоит, убрав руки в карманы брюк, и задумчиво разглядывает Разумовского. Выглядит он, мягко говоря, неважно. Кое-то, судя по всему, перебрал. — Прокатить с ветерком не обещаю. Машины нет.

[icon]https://i.imgur.com/Y7JllUt.png[/icon]

Отредактировано Igor Grom (2022-06-20 16:11:09)

+2

8

В пиджаке становится всё некомфортнее, хочется избавиться от плотной, удушливой ткани, но Сергей чувствует: если расстанется с косяком, если пошевелится, его поведёт. Он тут не один такой — далеко не все присутствующие умеют пить или хотят делать это правильно. Может, в этом и смысл — в саморазрушении. Отголоски чувства вины, побуждающие сделать себе как можно хуже, чтобы полоскало в туалете, чтобы наутро раскалывалась голова. Или — абсолютно детское мнение, будто бы в тошноте и головной боли заложена особая, взрослая «крутость». Только так и надо развлекаться, чтобы потом всё тело болело и казалось чужим. Отвратительно. Если бы у Сергея был способ забыться без похмелья и прочих сопутствующих проблем, он бы без колебаний выбрал его. Несомненный плюс возможности позволить себе дорогой алкоголь — он щадит голову.

Он не сразу соображает, что к нему в очередной раз кто-то прицепился, а когда различает, наконец, слова и узнаёт голос, поворачивает голову, чтобы сфокусировать взгляд на майоре. «Нет, нет, нет», — проносится в голове лихорадочная мысль. Пусть отойдёт. Сергей дурак, беспросветный идиот! Кто вообще в здравом уме будет напиваться в одном с полицейским помещении? Что, если он сболтнёт лишнего? Что вообще это — «лишнее»? Он уже не очень понимает. Господи, да как так-то? Он вообще забыл о том, что где-то поблизости ошивается человек, имеющий прямое отношение к делу Чумного Доктора!

Где чёртов Олег? Пусть вызовет ему такси!

И эта чёртова музыка! Ему нужна тишина.

— Господин страж закона! — отвечает он, залпом допивая содержимое своего фужера и оглядываясь в поисках того, кому можно его отдать и забрать новый. С пустым бокалом Сергей решительно отказывается здесь находиться, а ему ещё нужно найти Олега. Олег ведь не посмел бы уйти вот так, молча, чтобы… чтобы убивать. Главное — не сказать это вслух. Мысли кажутся такими громкими, тяжеловесными, неповоротливыми. Взгляд цепляется за белое пятно — майор остался в одной рубашке, и теперь галстук смотрится как-то нелепо. — Где ваш пиджак?

Слова о свежем воздухе он пропускает мимо ушей — те проскальзывают мимо сознания, не задерживаясь в нём дольше секунды. Воздух ему не поможет. Или нет, тут же передумывает он, когда сквозь толпу пьяных потных людей к ним протискивается один из инвесторов его компании. Лично против него Сергей ничего не имеет, но меньше всего он хочет оказаться втянутым в очередную болтовню ни о чём, а на разговор о делах попросту неспособен. Пожимать протянутую руку тоже не спешит — видел, как буквально двадцать минут назад этот человек, особо не скрываясь, нюхал кокаин с предплечья теоретической эскортницы. Поэтому на фривольное: «Серёжа, я тебя искал!» отвечает:

— А мы как раз собирались уходить, — не уточняя, кто эти «мы» и, небрежно сунув ему опустевший фужер, пытается отлепиться от облюбованного косяка. Пространство вокруг какое-то нестабильное, пол под ногами будто бы мягкий, и Сергей, игнорируя недовольное: «Но Серёжа!..» цепляется за плечо майора, тяжело приваливаясь к нему. Дверной косяк как-то поустойчивее и удобнее, но ему плевать. Всё, что его сейчас волнует — возможность уйти подальше от назойливого внимания, желательно, не на четвереньках. Не из страха за свою репутацию — она и без того своеобразная, одной пьяной выходкой больше, одной меньше, а из-за того, что к нему обязательно кинутся люди, светясь от желания помочь. Знает Сергей эту помощь, пусть горят в Аду или где-нибудь ещё, да хоть в огне Чумного Доктора — в огне Олега. Они это заслужили — каждый из них, за редким исключением.

И это — самое кошмарное. Понимание того, что Олег делает всё правильно, просто неправильными методами. Давит страхом перед смертью и болью. Овладевает умами всех, кто готов пойти за ним — Сергей видел много статей, которые, впрочем, быстро удаляются, и миллион постов в поддержку во всех соцсетях. Сергею, вообще-то, плевать на людей. Но не плевать на себя, а когда он представляет, через что всем этим погибшим ублюдкам пришлось пройти, сколько мучений они вытерпели, его передёргивает. Наверное, это и значит быть маньяком — думать, что поступаешь правильно, руководствуясь своей извращённой, больной логикой, но быть не в состоянии остановиться и самому нарываться на разоблачение. Сергею малодушно хочется, чтобы Олега взяли как можно скорее, ведь тогда на него самого не ляжет пятно предательства их дружбы, и люди перестанут умирать. Ему ничего не придётся делать, не придётся принимать решение, от которого зависит слишком многое.

— Дверной косяк бы лучше, — бормочет он, вторя мыслям, старательно отпихивая в сторону, пряча как можно глубже свои сомнения и страхи. Тайну нужно хранить, беречь от чужих глаз. Его тайна  смертельно опасна, и в первую очередь — для него самого. А он не хочет терять всё, что имеет. Не хочет терять себя.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

Отредактировано Sergey Razumovsky (2022-06-20 16:10:41)

+2

9

Игорь наблюдает за тем, как Разумовский опрокидывает в себя содержимое очередного бокала, и вздыхает. Серьёзно, он ведь давно уже не ребёнок, который не знает, когда следует остановиться. Или дело в том, что не хочет? В любом случае, хорошего, как и приятного, в этом мало. Так поступают только подростки, убеждённые, что чем больше они выпьют, тем взрослее и круче будут. Так поступают только те, кто хочет что-то забыть, трусливо сбегая от реальности. Подобная трусость, впрочем, Игорь знает, свойственна едва ли не каждому в тот или иной период жизни. И, наверное, Игорь подвержен стереотипам, но от чего бежать Сергею Разумовскому, у которого буквально было всё, чего он только мог пожелать? А если он думал, что так наберётся смелости, да мужества, то всё пошло с точностью от обратного, потому что казалось, что Сергей в принципе сейчас не способен был двигаться самостоятельно. Пьяное буйство, это явно не про него. Скорее упадёт прямо там, где стоит. Может ну его? Это не его, Игоря, забота. Мало того, он уверен — нашлось бы достаточно желающих помочь самому Сергею Разумовскому. Стоит отдать должное: репутацию себе он создал, что надо.

Это не его забота, но Игорь всё равно не двигается с места, просто наблюдает за ним. Впрочем, кажется, лучше и правда оставить его, потому что предложение его Сергей игнорирует и предпочитает обратить своё внимание на пустой разговор, до которого самому Игорю не было дела. Он уже узнал здесь всё, что мог, и последнее, что ему надо было сейчас — говорить о ничего не значащей ерунде. И всё же он не игнорирует. Отвечает:

— Где-то на стуле. — Пожимает плечами, — не понимаю, как вы добровольно постоянно заковываете себя в столь неудобную одежду.

Конечно, по хорошему Игорю бы найти его и забрать, но он смотрит на Сергея и ему кажется, что если оставить его хотя бы на секунду, то он или нарвётся на неприятности — хотя какие могут быть неприятности на подобно мероприятии? — или убьётся, если не найдёт ещё своего тошнотворного шампанского. Если настолько хотелось спиться, то стоило понизить градус, а потом снова повысить; ещё можно было сразу всего намешать. Вот тогда точно всё забыл бы. На утро, конечно, пожалел бы об этом, но то уже детали.

Это не твоя забота, напоминает себе Игорь и собирается уже на самом деле уходить, как к ним стремительно подходит мужчина, инвестор — помнит из полученной сегодня информации, — Дмитрий Яковлев. Его в списке нет, поэтому Игорь не задерживает на нём внимание. К тому же, того интересует Разумовский, поэтому ему и разбираться с ним.

И Сергей разобрался. Вцепившись пальцами в плечо Игоря, а после и вовсе привалившись, кажется перепутав  его со своим облюбованным косяком. Игорь благоразумно ничего не говорит. Пока. Не говорит, но не сдерживается и выразительно выгибает одну бровь. Ну приехали. И как он должен на это реагировать вообще? Игорь не может просто оттолкнуть его. Не может вручить в чужие руки со словами: «Позаботьтесь о нём», — прекрасно понимая, насколько Разумовский не хочет иметь ничего общего с этим человеком. Любопытно. Игорь думал, что тот напротив должен цепляться за таких людей, выражать всю доброжелательность, которая только есть, или которую способен сыграть. Но Разумовский отшивает его, вместо этого, даже не давая шанса озвучить причину встречи. А яйца-то у него всё-таки и на самом деле есть оказывается. Проспиртованные правда сейчас слишком.

— Вот и оставался бы с дверным косяком. — Шипит тихо и сам не замечает, как переходит на «ты».

— Дмитрий Яковлев, — обращается уже к нежеланному гостю, но не может заставить себя улыбнуться, поэтому просто говорит: — Прошу нас извинить, но нам правда пора, сами видите — Сергей чувствует себя неважно, ему нужно отдохнуть.  — Раздражает, — он свяжется с вами позже. — Игорю плевать, как на это отреагирует сам Сергей. Плевать, свяжется ли он с ним или нет. Игорь хочет просто поскорее убраться отсюда, и он, помешкав, перекидывает чужую руку себе через плечо. Сжимает пальцы в кулак и мысленно матерится, прежде чем обнять того за пояс. Так в какой момент он свернул не туда, что оказался в подобной ситуации?

По пути к выходу Игорь находит свой пиджак, подхватывает его и думает, что, по крайней мере, ему не придётся выслушивать причитания за потерянную шмотку баснословной стоимости.

— Адрес. — Обращается к Сергею, доставая из кармана свою Nokia. Спохватившись, добавляет: — Куда такси вызывать.

[icon]https://i.imgur.com/Y7JllUt.png[/icon]

Отредактировано Igor Grom (2022-06-20 22:12:38)

+2

10

Дмитрий Яковлев — точно. Так вот как его зовут. Сергей даже не пытался вспомнить это имя, полагая, что разговор окончен. Если Яковлев не дурак, сам отстанет, пока Сергей не наговорил ему таких вещей, которые озвучивать во всеуслышание, и особенно — при полицейском, — не стоит. Сергей знает много не самых страшных, но весьма неприятных вещей. Правда в том, что и полиция о некоторых из этих вещей прекрасно осведомлена, но за щедрое вознаграждение готова закрыть глаза на всё, что угодно. На кокаин и более тяжёлые наркотики, включая их распространение. На совращение малолетних обоих полов. На гонки по столичным улицам — убийства на скорости, когда от простого пешехода, шедшего по тротуару, не остаётся ничего, кроме горы мяса и переломанных костей. Двести по встречной. На присвоение бюджета, из-за чего больные недополучат лекарств или дети в школах будут есть мокрый картон вместо котлет.

Он не вслушивается в слова майора — без разницы, что он там говорит, главное, что инвестор, чьё имя Сергей опять забыл, качая головой, всё-таки отстаёт. Думает, что ещё, вообще-то, достаточно трезв, а дома его ждёт пара бутылок про запас, но до дома нужно ухитриться добраться, а Олег, как назло, куда-то запропастился. Не важно, куда, главное, чтобы… ну, не туда. Вот прям туда, где всё.

В лицо ударяет свежий, напоенный сыростью воздух, и в голове немного проясняется. Они вышли с чёрного хода, но Сергей не помнит, сам ли потащил майора за собой, или тому хватило сообразительности не покидать вечеринку с входа центрального. Там караулит толпа журналистов, жаждущих заполучить фотографии пьяных и обдолбанных селебрити.

Отстранившись от майора, он приваливается спиной к стене и, запрокинув голову, жадно вдыхает густой от витающей в нём влаги воздух. Асфальт сухой, но это ни о чём не говорит — возможно, был дождь, а может, сыростью несло от каналов. Прежде чем Сергей успевает ответить, дверь снова открывается, из здания вылетает девица на лабутенах и, сверкая красными подошвами, растворяется в темноте, не удостоив их обоих и взглядом. В гудящей городской тишине отчётливо слышен удаляющийся перестук её каблуков.

— Вы прекрасно знаете мой адрес, Игорь, — говорит он, и только тогда опускает взгляд на аппарат, который майор по ошибке принял за телефон. — Вы собираетесь звонить с этого?.. — Ему двадцать восемь лет и он прекрасно помнит подобные «кирпичи», но видел их в последний раз… сколько лет назад? У майора нет денег на новый телефон или он из тех великовозрастных индивидов, читающих лекции современной молодёжи о вреде интернета и верящих в теории заговора? Прослушка через динамики и прочий бред? — Лучше я сам вызову. — Он достаёт из кармана брюк телефон, но не может его даже разблокировать — перед глазами всё плывёт. Уронив руку, он добавляет: — Не вызову.

Телефон падает из разжавшихся пальцев прямо на асфальт, но Сергей игнорирует раздавшийся стук. Ничего с телефоном не будет, не в первый раз летит то в стену, то на пол, то ещё куда-нибудь, а если и будет — это наименьшая из его проблем. Уж новую игрушку он может себе позволить.

Ему нравится это состояние — на грани между «немного выпил» и «перебрал, подержите волосы». Словно качаешься на волнах, и ничто вокруг не беспокоит. Это не безразличие, а какое-то… умиротворённое спокойствие. Мозг то и дело пытается вернуться в привычную тревожность, начать паниковать, и на несколько мгновений ему это даже удаётся, но алкоголь в крови берёт своё и спихивает всё лишнее под воду.

В руках майора откуда-то взялся пиджак — Сергей даже не заметил, когда это случилось. Волшебный пиджак, который появляется и исчезает сам по себе. Волосы лезут в лицо, мешаются, но о том, что их можно убрать, сигналы в нейроны не поступают. Поразительно, насколько избирателен мыслительный процесс: Сергей может хоть прямо сейчас решить головоломку любой сложности или вдохновенно рассказать о процессе работы Боттичелли над «Рождением Венеры», о ранней технике Рембрандта, импасто, или о жизни Айвазовского, но любые более простые мысли в его голове натыкаются на резиновую стену, от которой отпружиниваются и вылетают напрочь.

— Вы когда-нибудь видели хоть одну из картин Айвазовского вблизи? Настоящую, не репродукцию. — Не особо отдавая себе отчёта в том, что делает, он подцепляет пальцами дурацкий галстук майора и тянет его к себе. — Ни одна репродукция не передаст игру красок. Он был влюблён в штормовые волны и даже не вкладывал в свои картины сложных сюжетов. Ему было плевать на всё, он просто хотел рисовать море.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

Отредактировано Sergey Razumovsky (2022-06-20 21:20:16)

+2

11

Игорь поднимает взгляд и окидывает Разумовского с ног до головы. Тот снова находит «более устойчивую» поверхность. Выглядит... почти умиротворённым, более расслабленным и спокойным. Не чувствуется уже того напряжения почти безнадёжного. Парадоксально, учитывая, что причин для этого явно не было и ещё несколько минут назад казалось наоборот вот-вот сорвётся с цепи и наделает глупостей. Девушку, хлопнувшую дверью, Игорь игнорирует и взгляда от Сергея не отводит. Ждёт, когда тот ответит. А когда слышит его, не пытается скрыть лёгкого удивления в голосе:

— Вы там живёте? — он даже опускает руку с телефоном, внимательнее вглядываясь в чужое лицо, как будто там можно было прочитать ответ на свой вопрос. Игорю и не нужно слышать его: Сергей уже ответил. Просто этого он не ожидал. Зачем человеку, который может позволить себе ещё одно такое же здание, жить на рабочем месте? В этом не было смысла, если только он не трудоголик до мозга костей и не имеет ничего больше в жизни. И не Игорю, конечно, периодически ночующему в камере с заключёнными, говорить об этом, но всё-таки. Они совершенно не похожи. Из разных миров и с разными ценностями. И, наверное, именно поэтому найти хоть что-то схожее оказалось столь странно.

— Ничего надёжнее этого не видел. — Коротко отзывается на замечание о телефоне, явно не имея никакого желания пояснять хоть как-то свои слова. «Надёжнее» во всех смыслах. Им убить можно, не то что экран не разобьётся от случайного удара. Он же не отнимает лишний раз время и не использует все эти навороченные технологии, что работают, пусть и в обе стороны, но данные о себе Игорь предпочтёт всё равно не распространять.

Когда Разумовский говорит, что вызовет такси сам, Игорь лишь пожимает плечами. Ему же проще и не нужно лишний раз ничего делать. Так Игорь думает по началу, а потом слышит «Не вызову» и наблюдает, как телефон с грохотом падает на асфальт. Машинально подходит ближе и наклоняется, поднимая его. Экран разбит, но удар был не настолько сильным, чтобы тот вообще уже больше не работал. Отдать в ремонт, и как новенький будет. Вот поэтому у него и Nokia. Наглядная демонстрация, что бывает с этими вашими новыми мобильными. Он сперва хочет вернуть телефон Разумовскому, но быстро отбрасывает эту мысль, понимая, что ничем хорошим это не закончится. Телефон, в итоге, убирает в карман штанов. На месте разберётся с этим.

«На месте».

Запоздало осознаёт сказанное и морщится. Игорь сам не понял, как мысленно уже подготовился к тому, чтобы ехать с Сергеем до его дома. Честное слово, как с нерадивым ребёнком, которого нужно довести до двери и убедиться, что всё хорошо, ничего с ним уже не случится. Ему бы бросить всё это. Вызвать треклятое такси, наконец, сказать номер машины и распрощаться. Это было бы самым верным решением.

Игорь хочет что-то сказать, открывает рот и тут же закрывает его, когда чувствует, как Сергей тянет его ближе, когда понимает что и как он делает. Едва ли тот вообще осознаёт это сам. Едва ли отдаёт отчёт тому, что делает. Сергей слишком пьян, но недостаточно, чтобы заплетался язык или чтобы контроль окончательно ускользал из рук. Будто невидимая сила держала его в сознании и на ногах, несмотря на сильное опьянение. Игорь не знает, как должен на это реагировать, решает, что — никак. Если Сергей даже не понимает, то и ему не стоит задерживаться на это внимание. Тот выговорится. Потом сядет в такси. Доедет до дома. И они разойдутся. Если и увидятся ещё раз, то только по делу, и, наверняка, это будет последняя их встреча. Если только не окажется, что Сергей как-то причастен к убийствам. Но в таком случае тем более их больше ничего не будет связывать: всё закончится прозаично — Сергея Разумовского отправят в тюрьму.

— Вы серьёзно спрашиваете об этом меня? — Игорь не сдерживает глухой ухмылки, опускает ладонь на чужое запястье, но в этот раз прикосновения лишены грубости, он просто удерживает пальцы на чужой руке, будто сам не понимая, что должен делать дальше, — я знаю, что его называют «певцом моря» и видел репродукции. — Всё же отвечает зачем-то, снова ввязываясь в бессмысленный разговор, когда должен был вызывать машину. — А вы? Во что влюблены вы? — вопрос слетает с языка быстрее, чем Игорь успевает подумать. Разве не всё равно? Всё равно. И всё же, он ловит себя на мысли, что в этот раз ему на самом деле интересен ответ.

[icon]https://i.imgur.com/Y7JllUt.png[/icon]

+2

12

— Почему нет, — отвечает Сергей, хотя сам знает ответ: потому что меньше всего майор похож на ценителя искусства. Хотя бы на простого любителя. Сергей понятия не имеет, сколько ему лет, но такие люди, как майор — старой, как говорится, закалки, думают, что Эрих и Мария Ремарки — писательский тандем, на пару с братьями Френсисом и Скоттом Фицджеральдами, Мане и Моне — один и тот же человек, а Шишкин рисовал «палки» потому, что не умел рисовать людей. Но Сергей не любит стереотипы. О нём тоже много чего говорят, и не в последнюю очередь эти разговоры навеяны стереотипами. А внешность бывает обманчива.

Ответный вопрос мог бы вызвать удивление, недоумение, раздумья, но Сергей слишком хорошо знал ответ. Если бы Дьявол потребовал себе все виды искусства и предложил бы отдать душу за сохранение чего-то одного, Сергей выбрал бы без промедления. Правда, говорят, что у рыжих нет души, но себя бездушным он вовсе не чувствовал.

— Я влюблён в живопись, — отвечает он, и губы невольно трогает улыбка. И не важно, что он пьян и стоит на задворках самого дорогого клуба в городе в компании с полицейским, который до сих пользуется доисторическим средством связи. Искусство — не там, в лоске, золоте и притворном восхищении. Настоящее искусство на таких задворках и рождается. — Это — то, что стоит любить, майор.

Запах масляных красок, скрип карандаша по бумаге, пальцы в мелкодисперсной мягкой пыли серого соуса или кирпично-рыжей, грубоватой сангины. Айвазовский, которым Сергей пытал майора, писал свои картины по памяти, с набросков, но самое прекрасное — это возможность писать с натуры. С этюдником, которого у него в детстве не было, а теперь не было ни времени, ни желания. У него много на что теперь не хватало ни того, ни другого. Теперь — только ленивые наброски шариковой ручкой на полях черновых документов и способность разглядеть в чужой картине нечто большее, чем набор фигур. Свет — всё дело в нём. Объём, создаваемый рефлексом и тенями, воздушность или, напротив, мрачность и тяжесть — всё дело в свете — или его отсутствии, — который выбирает художник. Волны Айвазовского наполнены светом, оттого и кажутся такими живыми — настоящая прозрачная вода.

Можно сколько угодно говорить о том, что искусство — это эскапизм, бегство от жизни и от себя, но Сергею плевать. Искусство и есть то настоящее, что ещё есть в жизни. Олег сделал из смерти искусство — грубое, кровавое, жестокое, но выразительное и яркое. Жаль, что Сергей никогда не видел пламени, рождаемого тем баснословно дорогим костюмом, из-за которого майор и пристал с этим «HOLT International». Дурак, оставил столько следов!

Сергей никогда бы не нашёл в себе смелости на такое искусство — на рисунок пламенем и кровью. В нём искусства давно не осталось.

Свободная рука ложится на чужой затылок, притягивая к себе ещё ближе. Ему не стыдно за мысли, которые лениво перекатываются в голове — за признание того, что Олег не делает ничего дурного, а, напротив, создаёт нечто прекрасное. Завтра — будет, безусловно, но далёкое, эфемерное «завтра» мало его волнует. Не стыдно за то, что буквально навязался майору — сам виноват. И даже не стыдно за то, что  утыкается ему носом куда-то в шею. Воротник чужой рубашки неприятно груб, но зато от майора не пахнет так мерзко, как от всех тех людей внутри, особенно от мужчин с их резкими, отвратительно грубыми одеколонами и спиртом, который они в составе крепких напитков поглощают весь вечер.

Нужно быть осторожным. Не болтать так много, совершенно не соображая, что из вырвавшихся, абсолютно неотфильтрованных фраз может сыграть против него — и против Олега. Можно попасть как минимум по двести пятой статье — о содействии терроризму, а кто Олег, если не террорист? Чистильщик — да, возможно, но в суде его никогда так не назовут. И Сергея не назовут, если он попадёт за решётку. За пособничество — за финансирование и укрывательство, — дают от пятнадцати до двадцати лет.

Но это будоражит — по-своему. Ночной холод, пробирающийся под пиджак и остужающий разгорячённую сухим удушливым воздухом помещения кожу, чужой запах и чувство опасности. А майор — не дурачок-полицейский, который с ленцой опрашивает свидетелей и торопится поскорее вернуться в участок и перекусить, а потом пойти домой, к семье, и забыть о деле на все выходные. Сергей его совсем не знает, не разбирается в людях, не понимает их, но чтобы считать профессионализм майора не нужно быть гением. Ищейка, собака, пущенная по следу. Может, уже вставшая на след, как бы он себя ни утешал тем, что у полиции нет на них с Олегом ровным счётом ничего. Может, и есть. Может, поэтому он тут стоит — ждёт, что Сергей выболтает какую-нибудь тайну.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

Отредактировано Sergey Razumovsky (2022-06-20 23:11:38)

+2

13

— Потому что не каждому дано увидеть оригиналы картин великих художников, — спокойно отзывается Игорь, наблюдая за Разумовским и подмечая чужие перемены, — в Эрмитаж бывает привозят, как говорят, шедевры искусства, но будем честны, Сергей, у меня нет времени на подобные мероприятия, — Игорь и сам не понимает, зачем всё это говорит. Лишнее. Ни к чему. Он не привык так много говорить. И, уж тем более, не привык делиться чем-то. Все разговоры Игоря короткие, по существу. Но сейчас он идёт на поводу Разумовского, сейчас — говорит. Как есть. Говорит и думает, что Разумовский — лабиринт с кривыми зеркалами: каждое — его отражение, но отражение неточное, неверное, но даже если найти те, что буду сопоставимы действительности — не так просто отыскать смотрящего. Или всё это его грани? Игорь не знает, и волновать его это не должно. Их всё ещё ничего не связывает, кроме случая. Всё ещё — ничего и не может связывать, чтобы не происходило вокруг.

— Боюсь, вашу страсть я не смогу разделить. — Спокойно отзывается, скользнув взглядом по чужой улыбке, кажется, самой настоящей из всех, что Игорь видел от него. — Но если говорить о живописи, то Серов был бы одним из любимых художников. Его пейзажи. Порой его исполнение кажется небрежным, как в картине «Рабочая лошадка», порой — невообразимо живым, как в «Зиме» или «Октябре». Вы видели его картину «Заросший пруд»? Наверняка видели. Это не «как на фотографии» — это, как перед глазами. Кажется можешь почувствовать запах. Кажется, протяни руку, и можно коснуться воды пруда, глубина которого ощущается почти физически. — Игорь знает много. Хорошо разбирается в искусстве, будь то живопись или архитектура, в музыке — тоже. Знания эти старается не забывать, потому что и в работе они бывают полезными: каких только отбитых ублюдков не носит земля. Но именно «работа» здесь ключевое.

— Но всё это лишь «был бы». Для меня любые знания инструмент, в первую очередь.

Игорь не чувствует страсти к живописи. Не чувствует страсти к музыке. Не чувствует страсти к архитектуре, что, безусловно, неповторима в Санкт-Петербурге. Он может спокойно жить без этого. В тишине и без созерцания. В работе. Любит ли Игорь свою работу? И да, и нет. Если что он и понял за всё время, так это то, что нет ничего однозначного. Должно было быть правосудие. Но у их Фемиды глаза развязаны. Там, где должно быть беспристрастие, равенство закона и слепота к положению и богатству — коррупция и уступки, обход законов и правил, в угоду тех, кто «выше» и кто больше заплатил. Вердикт слишком часто не выносится справедливо, каким бы ни был поступок. Игорь знает это лучше, чем кто-либо. Он проводит на улицах города слишком много времени. Бывает в зале суда чаще, чем у себя дома. Справедливость условна в это время, он знает. Но это совсем не значит, что стоит опускать руки и ничего не делать. Никогда нельзя останавливаться. Чтобы не происходило вокруг, главное — двигаться дальше. Бороться. И это не значит, что нужно опускаться до уровня преступников, тех, против кого борешься. Нельзя бороться со злом, обратившись им. Нельзя говорить за справедливость, когда сам ты — не лучше. Это лишь порождает ещё больший хаос, создаёт ещё больше беспорядков и развязывает руки ещё большему количеству людей, распространяя по улицам беззаконие.

Самое сложно в жизни всегда — сохранить эту грань. Не переступать.

Когда рука Сергея ложится ему на затылок, Игорь окончательно теряет нить происходящего и разговора. Когда он утыкается ему носом в шею, Игорь заметно напрягается. Весь он, будто натянутая тетива, даже дышит глубже, медленнее. Сергей Разумовский слишком близко. Игорь чувствует его тёплое дыхание и его запах. От этого тетива звенит и вибрирует, становится не по себе. Он попросту не знает, что должен делать и как это расценивать. Игорю казалось, что Сергею лучше, чем было в помещении, свежий воздух помог хоть немного, но может он ошибался? Снова сделал поспешный вывод?

— Сергей? — осторожно зовёт его, скользнув ладонью с запястья по руке, выше, так же осторожно сжимая пальцы на чужом предплечье. Кажется, всё-таки надо было вызывать такси, а не говорить, прости господи, об искусстве.

[icon]https://i.imgur.com/Y7JllUt.png[/icon]

Отредактировано Igor Grom (2022-06-21 00:09:58)

+2

14

Несмотря на всю свою нелюбовь к стереотипам, Сергей не ожидал от майора особой эрудиции — тот приятно удивил. И пусть рассуждал он не как искусствовед, слушать его… интересно. Он не говорил о Серове с огнём в голосе и, очевидно, не болел им, не грезил о его мастерстве и исключительном гении, но оценивал его, подмечал детали. Искусствовед не мог бы сказать Сергею ничего нового — ничего того, что уже не знал или подмечал он сам. Майор — может быть. И пусть это не страсть, а польза — всё равно, название можно придумать любое.

Хочется спросить, к чему же тогда майор чувствует страсть или любовь, чем он живёт — помимо работы, но словарный запас вдруг растворяется, словно и не он только что читал майору непрошенные лекции. И, что самое удивительное, майор отвечал тем же. Он производил впечатление человека сухого, скупого на слова и на эмоции, не любящего попусту сотрясать воздух и тем более — обсуждать какие-то там картины, которые никак не помогут ему отыскать того же Чумного Доктора.

А что поможет? В подобных вопросах Сергей — полный профан, если бы Чумным Доктором был он, полиция давным-давно вышла бы на след и повязала его. Ум не тождественно равен простой житейской внимательности, которой ему по жизни не хватает. Он любит всё переусложнять, не следя за мелочами, и эта черта, отчасти, сделала из него богатого и знаменитого человека. Кем бы он был сейчас, корпя над мелочами и не замахиваясь на что-то большее? О нём часто писали, как о человеке скромном, но на самом деле он всегда замахивался на нечто грандиозное, внутренне не будучи готовым на вторые и третьи роли в чём бы то ни было. Разве это скромность? Скорее, банальное отсутствие свойственной многим другим необоснованной мании величия.

В мании величия его, впрочем, тоже обвиняли. Как и в лицемерии, в отмывании денег, в продажности — за сотрудничество с рекламными кампаниями, в педофилии — за большое внимание к детским домам, в нетрадиционной ориентации — за внешность, в употреблении наркотиков — просто потому что других обвиняли тоже, в алкоголизме — а вот это уже обидно. Иметь кошмарную репутацию удобно — можно творить всё, что захочется, и никто не удивится. Его осудили за пускание денег из окна — но никто этому не удивился, никто не написал о том, что Сергей Разумовский зазвездился и низко пал. В глазах общественности зазвездился он уже давно.

Он так и не выпускает галстука майора, цепляется за него, как за якорь реальности. Вспоминает, что майор хотел вызвать такси, но не может выкроить из памяти момент, когда он всё-таки это сделал и сделал ли — мысли путаются, но это уже привычно. В его голове, несмотря на работу, подразумевающую определённый склад личности, всегда царил неупорядоченный хаос. Наверное, для того ему и нужна логика математики — чтобы справиться с путанной архитектурой собственного сознания. А для чего майору эта его зацикленность на законе и праведности?

После всех бесконечных прикосновений от посторонних людей эта близость ощущается… странно. Словно мозг готов к отторжению, к панике, к отвращению, но нужного эмоционального сигнала всё не поступает. Сергей чувствует, как майор напряжён — буквально физически, — но не думает об этом. Он сегодня вообще думает на удивление бестолково, словно в мыслительный процесс закралась критическая ошибка, поломала код и теперь процесс отказывается запускаться правильно.

Услышав своё имя, он отстраняется, расставаясь с запахом чужой кожи, чтобы тут же прижаться губами к губам. Колется. Он так давно никого не целовал — не чувствовал потребности, с головой уйдя в работу и даже не задумываясь о том, что люди иногда обращают друг на друга внимание не только с целью поговорить о вечном. Люди мешали ему своим вторжением в личное пространство, отвлекали, вызывали желание поскорее от них избавиться и заняться делом — и на этом всё. И он совершенно не думает о том, что лезет к полицейскому, и не просто полицейскому — к тому, кто активно суёт свой нос в дела Чумного Доктора. К тому, что жаждет засадить его и всех, кто с ним связан, за решётку.

В Игоре Громе нет ровным счётом ничего особенного. Обычный среднестатистический сотрудник правоохранительных органов, разве что чуть более образованный и умный. И всё же, Сергей целует его, держа за затылок и чёртов галстук, думая о том, что снова лицемерит, потому что Игорь Гром какой угодно, но только не среднестатистический.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

+2

15

И мир обрушается.

Прикосновение губ обжигает, и Игорю кажется, что из-под ног у него вышибают почву. Земля вдруг перестаёт быть устойчивой, несмотря на то, что он, в отличие от Разумовского, не пил и был совершенно трезв. Мысли сбиваются с ровного строя, вторя чужой непоследовательности. И, вместе с тем, всё встаёт на свои места. Каждое действие, которому не предшествовало ни одно сказанное слово, обретает смысл. Настолько всё это было очевидно, что он бы рассмеялся, но — не смеётся.

Поцелуй давит на грудную клетку удушливым и горячим, отнимает кислород из лёгких, и Игорю совсем не смешно. К своему ужасу он понимает, что не чувствует отвращения. Он замирает на одно долгое мгновение и сильнее сжимает пальцы на чужом предплечье, будто это могло снять напряжение хоть немного, упорядочить неожиданный хаос в голове и заставить перестать чувствовать столь горячее, растекающееся в груди жидким азотом, оставляя после себя тягучее.

Сергей Разумовский пьян. Очевидный факт. И это единственное, за что удаётся зацепиться, сложить последовательность и причину у Игоря не получается.

Сергей Разумовский пьян и только поэтому он это делает. Завтра он пожалеет об этом. Игорь — трезв, и может начать жалеть уже сегодня, сейчас. Потому что не отталкивает сразу, а вместо этого подаётся ближе. Ладонь поднимает выше — на шею, — чисто рефлекторно, чтобы было удобнее. Разумовского — вжимает в стену, сам не замечая, как отвечает на поцелуй, поддаваясь чужому напору. Всё ли дело в том, что «напор» и «Сергей Разумовский» казались совершенно несовместимыми? Или дело в том, что сам Игорь давно никого не целовал, с завидным упрямством не подпуская никого к себе близко и пресекая любые попытки на корню, ещё в самом начале?

Поцелуй отдаёт кисло-сладким вкусом шампанского, оседает на языке алкоголем, и Игорь вдруг резко отстраняется, убирает руку и сжимает пальцы на чужой, отнимая её от своего затылка. Он не должен идти на поводу чужого опьянения. Не должен пользоваться чужим состоянием. Не должен вообще всего этого делать. Это неправильно. Во всех смыслах неправильно. Он должен был пройти тогда мимо, не задерживаться рядом с Сергеем. Он должен был вызвать чёртово такси сразу, а не втягиваться в чужие рассуждения. Пустая трата времени. Пальцы второй руки всё ещё сжимают телефон, так сильно, что белеют костяшки пальцев.

— Вы пьяны. — Констатирует очевидное, опуская взгляд на Nokia и, наконец, набирает нужный номер. Гудки в трубке оглушают, сердце до нелепого отбивает неровный строй, а в груди всё так же неправильно и тупо тянет; выводит из себя. — Советую хорошо подумать, Сергей. — Игорь снова смотрит на него, не сводит больше тёмного взгляда и не выдёргивает из чужих рук галстук, но больше ничего не говорит, ждёт, когда на том конце снимут трубку, и, когда снимают, называет адрес Разумовского.

Просто довезу его до места и поеду к чёрту, домой, думает Игорь и закрывает глаза, когда слышит приближающуюся машину. Оборачивается, проверить номер, и облегчённо выдыхает. Он намеренно, почти до стыдливого, садится на переднее сидение и ничего не говорит всю дорогу. Ночной город проносится перед глазами, пестрят фонари и их отражение в каналах. Пестрят вывески заведений. Пестрит перед глазами — в принципе, расплывается. Игорь закрывает глаза. С таксистом он тоже не говорит. Игорь всё ещё чувствует чужой поцелуй, и это похоже на наваждение. Чтоб пусто было этому Сергею Разумовскому.

Он расплачивается с таксистом наличными. Здание встречает их голосом искусственного интеллекта: «С возвращением, Сергей. Здравствуйте, Игорь», но его Игорь игнорирует. Зачем-то поднимается наверх, вместе с Разумовским, а потом оправдывает сам себя: «У меня всё ещё его телефон». — Говорит себе, что просто положит его на стол. Развернётся и уйдёт прочь. Забудет обо всём. Ему нужно ещё упорядочить полученные данные. Записать имена и информацию по списку людей. Запросить информацию на них, и проверить, на всякий случай, ещё нескольких, кто не выделялся так сильно, таких, как Дмитрий Яковлев, но тоже был не чист на руку. Так он сможет отобрать среди них тех, кто с большей вероятностью станет следующей жертвой Чумного Доктора. Игорь концентрируется на работе, и от этого становится спокойнее. Дышать становится проще, и память о чёртовом поцелуе отходит на задний план.

— Ваш телефон. Отремонтируете, и будет как новенький, — небрежно бросает, положив смартфон на стол, за которым обычно сидит Разумовский, и оборачивается.

[icon]https://i.imgur.com/Y7JllUt.png[/icon]

Отредактировано Igor Grom (2022-06-21 23:49:15)

+2

16

В голове — восхитительная, непривычно упорядоченная пустота. Сергей не думает о том, что от любого нормального русского мужчины получил бы за такие действия по лицу, а то и ногами по печени и почкам. Он вообще не думает, а когда вновь чувствует спиной стену, сама возможность мыслительного процесса просто расщепляется. От ответного напора, неожиданно экспрессивного, вышибающего кислород из лёгких, сносит крышу — настолько, что он даже не сразу соображает, что произошло, когда майор вдруг безапелляционно отстраняется.

Это почти нестерпимо, и несколько долгих мгновений, потребовавшихся на хотя бы минимальное прояснение рассудка, ему даже плевать на то, где они — посреди улицы, где грязно и в любой момент может кто-нибудь появиться. И он чувствует благодарность, когда постепенно осознаёт, что кто-нибудь другой на месте майора мог бы и не остановиться. А что, сам ведь полез, кто теперь виноват? Последнее, чего Сергей хочет, — это чтобы его отымели на задворках клуба, до отказа забитого людьми под алкоголем и наркотой.

Он разжимает пальцы, выпуская чужой галстук, и даже не пытается вслушиваться в произносимые майором слова — просто смотрит на него, встречая тяжёлый прямой взгляд, и чувствует, что воздух всё ещё с трудом проталкивается к лёгким и обратно, сбивая и без того рваное дыхание. И он близок к тому, чтобы сделать глупость и снова поцеловать майора, но машина, которую тот заказал, оказывается совсем рядом — подъезжает почти сразу же, разбивая глубокую, подсвеченную фонарями ночную темноту ослепительно-белыми лучами фар.

Сергей без лишних вопросов забирается на заднее сиденье автомобиля, не обращая внимания на то, что майор отсаживается на переднее. Ему не до чужого местоположения — он всё ещё сбит с толку. Не тем, что сделал, и не тем, что сделал майор — эмоциями и ощущениями. Они… оглушают, слишком громкие и яркие. Сергей закрывает глаза, но даже мерный гул мотора не помогает ему расслабиться. Тело напряжено, наэлектризовано, словно они не разрывали физический контакт, на лице ещё чувствуется чужое дыхание, а лопатками — холод стены.

Сквозь веки мелькает перепад света от фар проезжающих мимо машин — мечта эпилептика. То, что они приехали, он скорее понимает интуитивно, чем ощущает по торможению автомобиля. Открыв глаза — перед ними пускаются в пляс разноцветные круги, — Сергей сдержанно благодарит водителя и вслед за майором выбирается наружу. Ему очень интересно, где его банковские карты, но таксист уже уезжает, и шарить по карманам в поисках кусков пластика становится лень.

Майор хранит подозрительное молчание, но Сергею всё ещё сложно собраться с мыслями, и поездка в машине ничуть его не отрезвила. Он до сих пор пребывал в комфортном для себя состоянии опьянения:  мир приятно покачивается, а не бешено вращается, внутри всё тлеет, а не скручивалось в тугой узел тошноты. На знакомый, а потому воспринимаемый фоновым шумом голос Марго Сергей не обращает внимания.

В кабинете-приёмной — датчики срабатывают и услужливо включают свет, — он рассеянно берёт оставленный на столе телефон, крутит его в руках. Сергей совсем забыл, что уронил его. Через весь экран — паутина трещин, но утруждаться починкой он всё равно не собирается и просто бездумно кидает телефон через плечо. Телефон ему сейчас не нужен, тот грохочет, ударившись то ли о стену, то ли об пол.. А что на самом деле нужно — совсем рядом, только руку протяни, но Сергей не протягивает. Смотрит на майора внимательным взглядом, придвигается ближе, теряясь, что должен делать и как себя вести. Всё, что подобное было в жизни Сергея, происходило как-то само собой, без инициативы с его стороны.

Смотреть на майора при ярком электрическом свете оказывается… неловко — даже сквозь пелену опьянения. Потом будет ещё более неловко, но это он как-нибудь переживёт.

— Останься, — говорит негромко, отводит глаза и дотрагивается губами до чужой шеи над кромкой воротника рубашки, но всё ещё — не касается руками. Ему интересно, как поведёт себя майор. Ему интересен сам майор — с его сухими рассуждениями о Серове, с телефоном прямиком из средневековья,  с колючими усами над верхней губой, с прямолинейностью, граничащей с грубостью и сказочным для представителей правоохранительных органов благородством. А ещё он пугает, но с этим Сергей уже ничего не сможет поделать. Только пережить этот страх. Даже бросаться на вооружённых людей в попытке заговорить им зубы было не так страшно.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

Отредактировано Sergey Razumovsky (2022-06-21 22:22:21)

+2

17

Телефон летит на пол, и Игорь выразительно приподнимает бровь, наблюдая за его падением. И зачем, спрашивается, он вообще поднимал его и вёз через весь город? Глупо. Видимо, чтобы Сергей закончил то, что начал — разбил его в дребезги, чтобы уже точно нельзя было починить. У богатых свои причуды, да? Игоря и самого нельзя было назвать излишне бережливым, вещизм — это не про него. Он совершенно равнодушен к материальным ценностям и не чувствует потребности в том, чтобы чем-то обладать. Он способен довольствоваться простым и способен жить в любых условиях. Он может сломать что-то, и далеко не факт, что пойдёт покупать новое, и даже не всегда будет чинить. Сломано и сломано. Но подобный жест всё равно вызывает недоумение, пусть он и понимает, что Сергей может позволить себе хоть десять таких, и это ничего ему не будет стоить.

Ещё большее недоумение у него вызывает то, что Сергей, незаметно для самого Игоря, вновь оказывается слишком близко. Сергей говорит: «Останься», — и Игорь не понимает, почему должен делать это. Они не были друзьями. Игорь даже у Прокопенко не остаётся. Они не были и хорошими знакомыми. Кто будет оставаться на ночь у случайного знакомого, не имея на то причин? Три встречи. Одна из которых исключительно по делу, вторая случайна и ограничилась парой слов друг другу, да рукопожатием. Третья должна была закончиться давно, или — сейчас. У Игоря не было ни одной причины, чтобы оставаться. И он не понимает — зачем это Разумовскому? Сергей может удовлетворить любую свою прихоть и любое желание. У него достаточно для этого денег и влияния. Тысячи, миллионы людей хотели бы остаться наедине с ним. Является ли эта его просьба такой же прихотью? Игорь Гром не входил в их число. То, чего хотел Игорь находилось в десятках километрах отсюда, в старой квартире в центре Петербурга. Пыльной, неубранной и тёмной. С окном, увешанном вырезками из газет, листками с именами и фотографиями.

Игорь чувствует прикосновение губ к шее и цепляется пальцами за край столешницы. В груди, под рёбрами, что-то обрывается, падает вниз, выбивая воздух из лёгких и раскаляя кровь в венах — обжигает. Он весь обращается одним, почти физически ощутимым напряжением. Он стискивает зубы до боли, взгляд тяжелеет, дыхание — обрывается на пол пути. Игорь не понимает. Собственной реакции — тоже. Игорь говорит себе, что всё это чистое физиология. Напоминает: у него нет причин оставаться. И это не причина, не должно быть ей.

Но ведь они едва ли ещё встретятся. Рабочие моменты не в счёт. И лучше бы, на самом деле, чтобы «Сергей Разумовский» и «работа» не стояли в одном предложении: ничем хорошим это не закончится. 
Они никогда не станут друзьями и даже хорошими знакомыми. Их всё ещё ничего не связывает, кроме дела, и ничего никогда не будет связывать. Чем это отличается от случайных встреч, не требующих продолжения?

Тем, что это — неправильно. Так не должно быть. И поступить так с Сергеем он не может.

Это неправильно, и Сергей должен понимать это. Как можно вообще идти на это, ничего не зная о человеке? Игорь не понимает, но хочет, чтобы понял Сергей. Он поднимает одну руку, пальцами ведёт по сгибу шеи, пальцы — запускает в чужие волосы на затылке, сжимает их и тянет грубым требованием, заставляя отстраниться и запрокинуть голову. Встречает чужой взгляд собственным, цепким.

— Разве я не говорил, что тебе следует хорошо подумать? — он снова переходит на неформальное обращение, позволяет себе глупость и сам, прекрасно понимая, что это всё может только усугубить. Понимает: следует отстранить его, поблагодарить за вечер; уйти. Никаких вопросов. Никаких пустых разговоров. Никаких ошибок, о которых потом пожалеют они оба. Понимает. И всё равно, вместо того, чтобы сделать так, как надо — целует уже сам. Так же грубо, напористо, слушая, как кровь стучит в висках, оглушая, как стуку вторит сердце в груди. Слушая, как благоразумие в этот момент ломается с треском и оседает к ногам, выброшенное по глупой прихоти.

— Этого вы хотите? — выдыхает в губы, так и не сводя с Разумовского взгляда. — Почему?

[icon]https://i.imgur.com/Y7JllUt.png[/icon]

Отредактировано Igor Grom (2022-06-22 06:48:16)

+3

18

Прикосновение к коже отзывается внутри чем-то тянущим, жгучим, вроде бы знакомым, но словно иначе — с другими эмоциями, по другому сценарию. Что бы о нём ни писали, что бы ни говорили в СМИ, опыт Сергея был весьма скуден и ограничен. И он едва не шипит от неожиданной боли, вспыхнувшей у корней волос. Боль он не любит, но организм почему-то решает иначе — прогоняет дрожь вниз вдоль позвоночника.

А майор предлагает странное — подумать. Последнее, на что он сейчас способен — это думать. Даже собственное тело требует автономию, какие к мозгу могут быть претензии — тоже ведь часть организма, который предательски ведёт от этой бесцеремонной грубости. И поцелуй — такой же: жёсткий, обжигающий, вынуждающий беспомощно вцепиться в чужие плечи в попытке то ли отстранить, то ли притянуть ещё ближе.

Майор, оказывается, болтлив не к месту. Его нерешительность и здравая осмотрительность почти забавна и мила, если не думать о том, что такой напор едва ли можно назвать «милым». Он явно не привык к обходительности и мягкости, а Сергей не привык к такому. Он вообще не привык к чужой близости, к прикосновениям и, в первую очередь, к желаниям. И к тому, чтобы внутри всё сжималось от нежелания попусту сотрясать воздух. К тому, чтобы так легко переступить чужие границы и позволить вторгнуться в свои.

Губы саднят, и это тоже — непривычно. Он смотрит в лицо, находящееся так близко — слишком близко, — и не понимает, что майор хочет услышать в ответ на свой вопрос. Разве у подобного бывают причины? Или он ждёт, что Сергей скажет что-нибудь в духе: «Мне скучно, развлеки меня»? Нет, спасибо, Сергей способен развлечь себя сам, случайные люди, подцепленные на очередном приёме, ему для этого не нужны. Или боится какой-нибудь глупости вроде «влюбился с первого взгляда, помогите»? С этим — тоже не к нему.

Но, по крайней мере, на один из бессмысленных вопросов Сергей может ответить. Да, он хочет именно этого. И не важно, что незнакомый, по-сути, человек, который определённо не собирается церемониться, его пугает. Сергей не знает, чего от этого человека ждать, как далеко всё может зайти и как плохо, в итоге, оказаться, но майор здесь потому, что вызывает… доверие? Потому что не кажется человеком, который способен перейти черту — настоящую черту, за которой заканчивается обоюдное согласие и начинается то, за что этот самый майор должен сажать других людей. Наверное, это — какая-то глупая, вылезшая откуда-то из недр сознания наивность, вера в то, что люди, которые пришлись по душе, не могут оказаться больными ублюдками. Майор на такого не похож.

— Вы — необычный человек, майор, — отвечает он, наконец. Ощущение дыхания на губах сбивает с толку, путает и без того сбившиеся в ворох мысли. — И вы мне интересны. Либо можете считать это прихотью богатого придурка, которому некуда девать время. — Вообще-то — есть, куда, даже сейчас у Сергея горит работа, и в другой ситуации, вернувшись домой, он бы сел за ноутбук. Времени всегда слишком мало, и он тратит его на майора. — А может, вы слишком увлечённо рассказывали о господине Серове.

Губы дрогнули в улыбке — звук собственного голоса, как ни странно, принёс какое-то облегчение, а сформулированные мысли позволили хоть немного сбросить напряжение, сковавшее мышцы. Страх перед неизвестностью закономерен и сам по себе горячит кровь ничуть не меньше ощущения чужих пальцев в волосах.

Есть и другой страх, уже ставший обыденностью, но о нём Сергей сейчас думать не хочет совершенно. Не хочет вспоминать о выходках Олега, которые стоили жизни стольким людям. Не хочет вспоминать собственное пьяное, полу-бредовое мысленное одобрение его действий. Он расслабляет пальцы, до сих пор впивавшиеся в плечо майора, думает, что всё это — так странно, но ему нравится. Нравится даже этот ничего не значащий разговор, в котором майор пытается добиться от него каких-то ответов, и Сергей не понимает, каких, отчего ему остаётся только быть честным — настолько, насколько он имеет на это право.

Хочется скользнуть ладонью по затылку, притянуть к себе, закончить, наконец, этот допрос. Не хочется давить, и он ничего не делает — всматривается в чужие глаза, чувствует тепло тела под недвижимой ладонью, говорит — правду, как и собирался:

— Вы настоящий. Не как все они.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

+2

19

Проще не становится. Игорь сам себе вырывает могилу, и Сергей — помогает ему в этом. Поцелуй пьянит, как водка с ред буллом — даёт в голову быстрее, чем полагаешь, и Игорь понимает, что желание уходить растворяется вместе с этим поцелуем.

Проще не становится. Сергей усугубляет.

Сергей — заблуждается.

Он будто и жизни не видел, несмотря на то, что сам вырос в детском доме и сам, если подумать, выстроил свою империю и достиг таких высок. Стоит признать, это заслуживает уважения. Не каждому хватит воли и целеустремлённости, чтобы достигнуть даже простых задач. Ещё меньшему числу хватит этого, чтобы достичь чего-то по-настоящему стоящего. Хотя, честно, на волевого человека Сергей совсем не походил. Создание социальной сети сам Игорь не считал чем-то выдающимся, всё ещё убеждённый, что это — обоюдоострый меч. Благими намерениями дорога в Ад вымощена, и именно он разразился на улицах города. Такая простая вещь стала орудием и рупором в руках сумасшедшего и убийцы. И тех, кто по глупости своей готов был разделить его мнение, с каждым днём становилось всё больше. Это выводило Игоря из себя. А может, память о прошлом растворилась в достигнутом, и Сергей на самом деле не видел простой жизни и людей — обычных. Игорь склонялся к этому варианту. Поднимаясь выше, редко кто смотрит под ноги. И сам Игорь был обычным. Не было в нём ничего сверх, что выделяло бы среди прочих. Высокая раскрываемость преступлений? Так он просто хорошо справляется со своей работой. И было бы здорово, если бы все остальные прикладывало хоть на толику столько же рвения  в работе. Они ведь отвечают за порядок. Он — отвечает за порядок. И ему всё равно какими способами он достигнет результата. Плевать, сколько времени займёт очередное дело. Ему всё равно даже на то, что одно раскрытое преступление — капля в море.

— Вы заблуждаетесь. — Вторит собственным мыслям, озвучивая их. Игорь не хочет, чтобы его считали «необычным». Подобные заблуждения сбивают с толку.

Игорь сам себе вырывает могилу. Смотря на Разумовского сейчас, он понимает, что хочет остаться. И это мысль так же сбивает с толку. Он всё ещё не должен этого делать. Но причины «почему нет» уже не кажутся ему столь весомыми. Если и есть помутнение рассудка, то оно выглядит так. А может, чужое опьянение и правда передалось ему, поэтому желание иррациональное и не имеющее за собой веса — прихоть, блажь, — становится сильнее. Становится навязчивым. Пускает корни в сознание и шепчет вкрадчивым голосом: «Так почему нет?». — Рассуждая логически, хуже от того, что Игорь останется, никому не будет. Рассуждая логически — Сергей всё ещё принимает решение под действием алкоголя, а Игорь, получается, пользуется этим, потому что...

Почему?

Подобного сценария вообще не должно было быть. Они слишком разные и живут слишком разными жизнями. А ещё, стоило бы напомнить себе, что Сергей Разумовский мужчина, как и сам Игорь. Что уже было достаточной причиной, чтобы не идти на поводу подобной глупости. Игоря привлекали представители мужского пола ещё меньше, чем перспектива заводить в принципе отношения. У него не было столько свободного времени, чтобы ухаживать за девушками, не было желания проходить конфетно-букетные периоды. Прокопенко каждый раз спрашивает: «Когда», — а Игорь лишь пожимает плечами. Никогда. Он не чувствовал в этом необходимости. Ему хватало работы. Можно сказать, что ей он отдал своё сердце и свою жизнь. И жалеть об этом он не собирался.

Игоря не привлекала подобная перспектива. Он никогда не думал об этом. Не думал, но смотря на Разумовского перед собой, он ловит себя на мысли, что совсем не против. Хочет остаться. И это идёт вразрез со всем его принципами.

— Вы пожалеете об этом. — Сухой констатацией факта замечает, и думает, что сам он тоже пожалеет, потому что уже начинает. Потому, что так и не отстранился. Потому, что продолжает слушать. Из-за того, что собирается сделать.

Это просто физиология, напоминает себе. Естественная реакция организма на возбудитель, патоген в лице Сергея Разумовского, его действий и его настойчивости.

Это просто физиология, и не стоит идти у неё на поводу, но Игорь идёт. Он ослабляет хватку в волосах и соскальзывает пальцами по позвонкам на шее, пересчитывая их. Большим пальцем ведёт по кадыку с нажимом, давит под подбородком.

— Говорите, живопись заводит вас? — Губы дрогнут в скупой ухмылке, прежде чем он снова целует, так и не отпустив все сомнения, но поддаваясь чужому желанию. Говорит себе: «Один раз. Только один раз», — и опускает вторую ладонь на пояс Сергея, притягивая того ближе к себе. Поцелуй всё ещё лишён какой-либо нежности, но в этот раз более вдумчивый, в этот раз Игорь не разрывает его — углубляет. И всё ещё чувствует привкус алкоголя на языке. Как пьянеет вместе с ним, оставляя здравый рассудок позади и отдаваясь простому, животному желанию.

[icon]https://i.imgur.com/Y7JllUt.png[/icon]

Отредактировано Igor Grom (2022-06-22 10:27:05)

+2

20

Сергей пожалеет об этом — определённо. Но не по тем причинам, которые имеет в виду майор. Пожалеет из-за Олега — из-за Чумного Доктора, что незримой тенью всегда где-то рядом, давит на плечи свинцовой тяжестью чувства вины и колет изнутри грудную клетку ядовитой паникой. Он пожалеет, если ненароком что-нибудь сболтнёт и сдаст себя — пусть не прямо, но майор ведь не просто так в этой должности. Уж точно не за красивые глаза и сварливый характер.

Он не отвечает — ни на одну из брошенных фраз. Майор удивительно легко втягивается в дискуссию, а Сергею надоело говорить, надоело пытаться расшевелить сознание, заставить его осмысливать чужие слова и как-то на них реагировать. Может, в этом всё дело — в желании забыться? Но тогда он просчитался — для забытья майор не подходит совершенно.

Губы обжигает новым поцелуем, не таким резким, не таким… пугающим. Он вздрагивает, чувствуя прикосновение к талии — всё ещё слишком непривычно, хочется инстинктивно отодвинуться — первые секунды, прежде чем до заторможенного алкоголем мозга дойдёт, чьи это руки и почему они там, где есть.

Он даже не успевает себя притормозить — вцепляется в майора обеими руками, будто боится, что майор снова отстранится и начнёт говорить, начнёт заставлять думать. Даже не «будто» — правда опасается этого — и того, что не убедил майора, что тот может передумать. А поводов, чтобы передумать, более чем достаточно — как минимум то, что Сергей — мужского пола. Или то, что он — глава компании, под которую майор пытается копать. Да даже то, что он — неловкий, нелепый, плохо понимающий, что вообще можно ожидать. Он ведь правда привык всего лишь отвечать на чужие знаки внимания, а со временем — и вовсе их избегать. К чему привык майор? К женщинам? Для Сергея разницы не было, человека либо можно терпеть, либо нет. Дальше слова «терпеть» в его жизни обычно не заходит.

Он заставляет себя ослабить хватку на чужих плечах, нащупать тот самый галстук, распустить его, отбросить, не глядя, куда-то в сторону — так же, как швырнул телефон. Пуговицы воротника поддаются с трудом — пальцы почему-то дрожат. Это из-за выпитого, решает он. И уж точно не от нерешительности — её в Сергее всегда недоставало. Несмотря ни на что, он всегда знает, чего хочет. Можно быть сколь угодно открытым и общительным, но ничего в жизни не достичь, попросту не сумев понять, что и ради чего желаешь. А можно быть Сергеем антонимом к «душе компании» и прекрасно отдающим себе отчёт в своих действиях.

Почти во всех. Ведь Олега он так и не сдал, потому что до сих пор не может решить, чего хочет. И это просто сжирает изнутри.

Пальцы всё ещё сражаются с остальными пуговицами, когда он отстраняется первым — потому что вспомнил про Олега, а значит, нужно позаботиться о том, чтобы ни он, ни кто-либо ещё из привыкших к отсутствию у Сергея хотя бы теоретического режима не вломился, несмотря на поздний вечер — или уже ночь?

— Марго, — тихо говорит он, и ещё одна пуговица выскакивает из тугой неподатливой петли. Марго его прекрасно слышит — услышит, даже если он прошепчет команду. Зачем нужна система умного дома, если приходится на неё орать? — Не пускай никого на этот этаж.

Марго отвечает коротким, лаконичным: «Хорошо, Сергей», а Сергею очень хочется увести Грома из этой комнаты — слишком большой, щедро освещённой, рассчитанной на приём гостей, — в спальню, которая находится в соседнем помещении, но не уверен, насколько это уместно. Между улицей и спальней — огромная пропасть, и они — где-то посередине.

Он так ничего и не говорит — не очень понимает, насколько может позволить себе наглеть с незнакомым человеком, и вместо этого вновь прижимается губами к шее, уже открытой, лишённой удавки галстука и тугого накрахмаленного воротника. Люди, которые говорят, что в мужчинах нет никакой эстетики, неправы — есть. И в майоре — тоже: в пропорциональных чертах лица, в тяжёлом мрачном взгляде, в крепкой шее, которую, оказывается, приятно целовать, в запахе — едва уловимом естественном аромате тела. В контрастах поведения. В нём самом. Если бы Разумовский решал, чем рисовать майора, выбрал бы грубый набросок сангиной или масло в оттенке умбра для наложения теней.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

Отредактировано Sergey Razumovsky (2022-06-22 17:48:02)

+1

21

Игорь пожалеет, он знает. Уже жалеет. Он не может, как Сергей, просто не думать, отстраниться от осознания факта происходящего и отдаться этому, выкинув всё лишнее из головы. Без мыслей. Только чувствами. Желанием. Дело ли в том, что сам он бесстыдно трезв, или в складе характера, Игорь не знает. На секунду он даже жалеет, что не пил — быть может, тогда было бы проще. Не думал бы тогда о том, что целует мужчину. О том, насколько это — по другому. Другой запах и другие прикосновения.

Не думал бы о том, что ему это нравится.

В какой момент он принял неверное решение, что всё обернулось так?
В какой момент он дошёл до того, что его это не отвращает — хочется? Это же, чёрт возьми, ненормально. Совершенно точно ненормально.

Игорь не может не думать о неожиданно сильной чужой хватке. В Разумовском силы больше, чем кажется на первый взгляд, и это не вяжется со всем его образом. Каждый раз, когда Игорь видел его, складывалось ощущение, что подуй ветер и он переломится, как берёза. Не может не думать о том, что чужая дрожь в руках почти физически ощутима. Из-за волнения? Из-за количества выпитого? Или из-за того, что он сам не уверен на самом деле в том, что делает? Спрашивать об этом Игорь не собирается. Знать этого не хочется, несмотря на то, что он сам задаётся этим вопросом. А может, он просто не хочет слышать возможный ответ, потому что тогда все принципы, которыми Игорь поступается в этот самый момент, возьмут вверх, и всё закончится тот час же.

Игорь целует и взглядом скользит по чужому лицу. Отвлекает. Закрывает глаза, и сердце пропускает удар. Ещё один. Ощущения становятся острее, и от этого — кругом голова. Наверное, он просто сошёл с ума, раз решился на это. Наверное... Игорь и сам не понимает почему решил остаться. В этом не было никакой логики. Не настолько ему не хватало чужой близости. Он спокойно живёт без этого, ему многого не надо, чтобы снять накопившееся напряжение. У него хватает других забот, и сейчас, особенно хватало. У Игоря не было времени на подобные глупости. Не было времени на случайные связи. Не тогда, когда где-то в своём стрёмном костюме рассекает улицы Чумной Доктор. Когда люди, словно дикие псы, сорвавшиеся с цепи, готовы в любой момент разгромить город. Он должен быть сейчас у себя дома, искать недостающий паззл. Упорядочивать полученную информацию и продумывать следующий шаг. У него мало времени. Игорь не понимает. И в этом разбираться тоже не хочет. Не сейчас.

Он должен, но вместо этого переводит дыхание и всё ещё чувствует на языке чужой вкус с привкусом выпитого. Игорь так и не открывает глаза, только машинально чуть откидывает голову, подставляя шею под поцелуи, и думает, что всё же сошёл с ума. Иначе объяснить происходящее не получается. Иначе почему ладонью скользит по боку, подцепляет пальцами ткань чужой рубашки, выдёргивая её из штанов. Почему ладонью — ложится под неё, накрывая разгорячённую кожу, обжигающую током, что резонируют с его собственным. Неуклюжий и неловкий Сергей Разумовский, оказывается, хорошо сложен, думает он, поднимая медленно ладонь выше, соскальзывая после на живот и тяжело, сдержанно выдыхая.

Проклятье.

— Удивлён, что вы не попросили её выключить свет. — Глухой, добродушной издёвкой отзывается, отнимая руку, но только чтобы в следующее мгновение пальцами подцепить вороты рубашки и дёрнуть в стороны, срывая пуговицы с петель. Те катятся с глухим стуком по полу, и Игорю совсем не стыдно за это. Купит новую. Игорь, честно, совершенно не представляет, что должен делать дальше. И думать об этом он не хочет. Ему и без того хватает мыслей в голове. Если чего Игорь и хотел, так это не слышать их. Перестать думать. Анализировать. Сомневаться в происходящем. Или, в конце концов, уйти, пока ещё совсем не поздно.

Но уже — поздно.

— Спальня, Сергей. — Он сжимает пальцы на чужих бёдрах крепко, с силой, и думает, что это до одури странные ощущения. У него не поворачивает язык сказать: «Я не собираюсь заниматься этим здесь», — и не потому что ему стыдно признать к чему всё идёт, а потому что не хочет самому себе лишний раз напоминать об этом.

[icon]https://i.imgur.com/Y7JllUt.png[/icon]

Отредактировано Igor Grom (2022-06-22 19:54:21)

+2

22

Он оказывается до смешного не готов к чужим прикосновениям — открытым и горячим, кожа к коже. Снова вздрагивает — от неожиданности, от того, что тело отзывается на это простое действие слишком бурно — учащением пульса, сбивчивостью дыхания, жаром, прилившим к лицу.

А майор снова решает поговорить. Это даже не раздражает — Сергею нравится звучание его голоса. Зато не нравится чувство недоумения: что не так со светом?

— Зачем? — озадаченно спрашивает он. Обычный верхний свет, комфортный для работы, сейчас бьёт по глазам, но — и только. Майору не комфортно? А по нему не скажешь, что он от природной скромности и  смущения готов раздеться только в кромешной темноте. В голосе чудится ирония, но Сергей её не понимает и не хочет понимать. Если майору так не нравится свет — он знает, что делать, бытовые функции Марго не запрограммированы на выполнение команд, отданных голосом одного лишь Сергея. Хотя для майора с его устаревшим ещё в позапрошлом веке телефоном разговор с воздухом, должно быть, равносилен самоубийству.

Он даже не успевает озвучить свои мысли — чувствует натяжение ткани, слышит треск отрываемых пуговиц, их дробный стук по полу, и проглатывает всё, что собирался сказать. От пальцев майора на бёдрах больно, а брошенные им слова больше похожи на приказ, команду вроде тех, что отдаёт сам Сергей, обращаясь к Марго, но эта его скупость на слова, странным образом сочетающаяся с пробивающейся во внезапные моменты разговорчивостью, уже кажется привычной. Сергей не слышал, чтобы майор говорил иначе — цветисто, словоохотливо.

Спальня.

Он рад, что майор сказал о ней, избавив самого Сергея от вынужденной неловкости, когда ему пришлось бы самому задавать вопрос касаемо комнаты. Отстранившись, он берёт майора за запястье и тащит за собой через коридор к соседнему помещению, сейчас запертому только на ключ-карту. И ему плевать, как выглядит эта спешка со стороны — не видит в собственном нетерпении ничего предосудительного.

Это — офисное здание, не рассчитанное на чьё-либо проживание, но принадлежит оно Сергею, а значит, Сергей может делать с его помещениями всё, что хочет. Он и сделал — один из кабинетов переоборудовал в спальню, чтобы, как раньше, не спать на диване, из-за которого шея и плечи по утрам просто отваливались. Кухней он не озаботился — всё равно готовить не умеет и не собирается тратить столь бестолково драгоценное время. Марго в любой момент закажет всё, что нужно, прямиком сюда, а для первичной потребности среднестатистического программиста — бесперебойной подачи кофе, — существуют такие волшебные приспособления, как кофемашины. Он не прибирался сам — заказывал клининг, потому что слишком хорошо помнил крики воспитателей в детском доме из-за любой неубранной вещи или лишней пылинки. В возможности разводить беспорядок в месте, которое принадлежит ему одному, есть своя прелесть, хотя вообще-то кавардака нет даже в такой личной комнате, как спальня. Там стерильно чисто, грязи он не выносит, но — не всегда аккуратно. Он привык.

Дверь здесь не автоматическая — Сергею хотелось иметь возможность в любой момент запереться на ключ, — но незримое присутствие Марго даёт о себе знать, когда он первым переступает порог комнаты, и та встречает его вспыхнувшим верхним светом. Ключ-карта отправляется обратно в карман брюк, где Сергей неожиданно обнаруживает те самые банковские карты, о которых вспоминал в такси, будучи уверенным, что с пьяной рассеянности их где-то оставил.

— Нижний, — поправляет Марго Сергей, и она тотчас исправляется — включает лампы, вмонтированные в стены и гасит яркие лампы на потолке.

Здесь он, наконец, снимает пиджак, который возненавидел ещё на приёме — слишком в нём жарко, — и, как всегда, не глядя, бросает его на пол. Расстёгнутая — разорванная, — выпущенная из брюк рубашка неопрятно болтается, но вместо того, чтобы её снять — всё равно теперь только выбрасывать, — Сергей тянется к майору, целует его — мягко, но настойчиво, и старается не думать о том, что никогда не впускал сюда посторонних — даже уборку делал сам, не давая клинингу ключи от комнаты. Майор весь — твёрдый, жилистый, угловатый. Сергей был неправ, когда сказал, что дверной косяк удобнее — прижиматься к майору, оказывается, гораздо лучше. Настолько, что он, кажется, забывает о необходимости дышать — вспоминает об этом сквозь поцелуй, но всё равно не отстраняется. Кто сказал, что воздух так уж необходим?

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

+2

23

Сергей спрашивает «Зачем», и Игорь решил бы, что тот издевается, если бы не понимал, что — нет. Не издевается. Он даже не знает, что на это отвечать. Настолько серьёзно Сергей это спрашивает, что Игорь теряется. За надом, блин, зачем ещё. Это же надо настолько не выкупать иронию. И как ему живётся-то, не сложно? Впрочем «как» — риторический вопрос. Достаточно оглянуться вокруг, чтобы понять, что отлично. Игорь готов отдать всю свою зарплату за то, что картина на стене и скульптура у входа не репродукции — оригинал.

К счастью, ответ от него и не требуется, потому что в следующее же мгновение тот хватает его за запястье и тянет за собой, так же ничего не говоря. И по правде, наличие ещё одной комнаты почти удивляет. Игорь был уверен, что тот отдаст очередную команду для «Марго», и текущее помещение невероятным образом перестроится в место, где можно отдохнуть, когда устаёшь от работы. Серьёзно, он бы совершенно не удивился такому положению дел. Но они идут дальше и оказываются в другой комнате. Наверное, окажись он здесь при других обстоятельства, ему было бы интересно осмотреться, но то, что его интересовало сейчас — это совсем не убранства. То, что его интересовало, стояло прямо перед ним. Точнее — кто. Несмотря на все сомнения, Игорь может признаться самому себе: ему интересен Сергей Разумовский. Вот она причина, по которой он не прошёл тогда, на приёме, мимо. По которой поехал вместе с ним. И по которой решил остаться. Этого не хотелось принимать. По многим причинам. Одна из них — Сергей Разумовский всё ещё связан с его текущим делом. И неважно, что дело у него отняли, Игорь продолжал им заниматься и будет продолжать до тех пор, пока может. Он не привык бросать начатое на пол пути, как не привык доверять людям. И людям из Москвы не доверял особенно. Рвения вести дело, а не получить галочку в досье за хорошую службу у них он не заметил. Вторая причина — Сергей Разумовский всё ещё был мужчиной. И это дико, ненормально, не вписывалось в привычный мир Игоря. Третья...

А, к чёрту.

Тени от приглушённого света падают на лицо Сергея, и от этого складывается двойственное впечатление: он одновременно был тем самым неловким Разумовским, и кем-то другим, не похожим на себя. Игорю нравилось это. Как нравилось, что рубашка всё ещё на нём. Расстёгнута, обнажает светлую кожу.

Сергей вновь оказывается рядом. Целует. И Игорь — отвечает на поцелуй, кажется, больше не сомневаясь. Конечно же нет. В голове всё ещё лихорадочный ворох мыслей. В голове: неужели он на самом деле собрался делать это? С человеком, которого вообще не должен подпускать близко к себе до конца следствия. В идеале.

Но идеала нет, Игорь знает, поэтому давит эти мысли и подхватывает Сергея на руки, перехватывая под коленями. Сергей ниже него и веса его Игорь сейчас почти не чувствует. Он разрывает поцелуй лишь ненадолго, сдерживает невольное «бля» от осознания происходящего. Не озвучивает. Но в голове это звучит так громко, что Игорь просто снова целует его, теперь уже сам, чтобы заглушить. Не слышать. Чтобы чувствовать чужие губы, языком коснуться чужого языка. Чтобы, уверенно направляясь вперёд, не сдержаться и подцепить зубами нижнюю губу, кусая, прежде чем грубо уронить Разумовского на кровать.

Игорь сошёл с ума, других причин нет. Пусть так. Он стягивает с плеч рубашку и не сводит с Сергея тёмного взгляда. Думает, что ему нравится, как выглядит Разумовский. Нравятся волосы цвета огня и нравится неловкость, граничащая с твёрдой уверенностью противоречием. Завтра он будет об этом жалеть, сегодня — жалеет чуть меньше. Напряжением скручивает в груди, тяжёлым отбивает ритм сердца. Игорь опирается коленом о край кровати и склоняется, опустив одну ладонь на низ живота, другой опирается рядом с чужим плечом. Говорит сам себе: «К чёрту», — и губами касается сгиба плеча у основания шеи. Линии ключиц и груди, там, где бьётся сердце. Он устал думать. И раз пошёл на поводу, то почему бы не попробовать, хотя бы ненадолго, перестать это делать? Игорь знает — не получится. Но почти отчаянно хочет этого.

[icon]https://i.imgur.com/Y7JllUt.png[/icon]

Отредактировано Igor Grom (2022-06-23 01:42:31)

+1

24

Майор молчит, майор целует в ответ, и этого уже достаточно для того, чтобы почувствовать себя мягкой, горячей от тепла пальцев глиной в чужих руках. За это не стыдно. Не стыдно за гулко колотящееся о грудную клетку сердце. Не стыдно за жадность, с которой хочется поцелуев ещё крепче, ещё глубже. Губы уже влажные, ноющие, но болевой порог словно съехал вниз — или в мозге отключился центр, отвечающий за хотя бы банальное чувство самосохранения.

А потом комната вдруг уходит из-под ног, и он даже не сразу понимает, что произошло, и майор осознанию не помогает — снова целует, на сей раз — чувствительно, болезненно, совсем не так, как его целует сам Сергей, но болевой порог всё ещё не там, где всегда, и он не жалуется, не возмущается — только неловко цепляется за чужое плечо.

Постель пружинит под его весом, и Сергей как никогда ей рад — ему неловко, по-настоящему неловко. Укушенная губа болит, а взгляд будто приклеен к фигуре майора — к тому, как он избавляется от рубашки, не отводя глаз. Смотрит так жутко, что если бы Сергей не позвал его сам, был бы реальный повод запаниковать и велеть Марго вызвать полицию. Но — он всё ещё не вышел за рамки, всё ещё не сделал ничего, что было бы неприятно, невыносимо. И Сергею, в конце концов, нравится этот тяжёлый, будто пригвождающий к постели взгляд. Нравится лишённое ложной скромности прикосновение.

От прикосновения губ к шее вырывается несдержанный судорожный вздох. Руки подлетают, сжимаясь пальцами на плечах майора, впиваясь ногтями в кожу, но тут же соскальзывают вниз — расстёгивают ремень, звенящий металлической пряжкой, вытягивают его из шлёвок и небрежно роняют куда-то там, то ли на пол, то ли на кровать. Долгие прелюдии им ни к чему, ни один из них — не женщина, и всё же чужое, новое для себя тело хочется исследовать, хочется к нему прикасаться, поэтому он торопливо расстёгивает чужие брюки, но не лезет под них — оглаживает ладонями спину, подтянутую и крепкую.

Он не закрывает губ — на майора по-прежнему приятно смотреть. На него самого, на его плечи, на коротко остриженные волосы, которые Сергей ерошит, запустив в них пальцы. И сам не замечает, как привлекает к себе ближе, как подаётся бёдрами вперёд, чтобы прижаться, почувствовать. Дыхание щекочет кожу, по телу — будто иглами колют мурашки.

И он всё-таки не сдерживается — обнимает одной рукой за шею, а другой проскальзывает под расстёгнутые брюки, оглаживая сквозь ткань, больше концентрируясь на собственных ощущениях, чем на чужих — на осязании. Наверное, они больше не встретятся — уж майор об этом позаботится, если только работа не вынудит, поэтому так хочется запомнить всё, выжечь в памяти прикосновения к его телу. Для Сергея секс никогда не был простым актом удовлетворения биологических потребностей — у него и потребности-то эти проявлялись ярко только в подростковом возрасте. Это, в первую очередь, познание — и другого человека, и самого себя. Что ты сделаешь, как далеко зайдёшь, насколько откроешься, сдвинешь ли собственные границы, влезешь ли в чужие — всё это невозможно постичь в жизни обычной.  В повседневности Сергею не нравится долгий зрительный контакт — ему не по себе, когда на него смотрят в упор, когда не отводят глаз.

Сейчас же его не смущает зрительный контакт, и тем он ярче, чем острее в мозг вплавляется осознание того, что он делает — к чему прикасается. Даже жертвует жаждой телесной близости — отстраняет от себя майора, чтобы взглянуть ему в лицо. Не поцеловать — губы всё ещё болят и от долгих поцелуев, и от  грубого укуса. Волосы лезут в лицо, и он, выпустив майора из объятий, обеими руками раздражённым жестом зачёсывает их с лица назад.

А ещё старается не думать, на что конкретно рассчитывает майор, да и — чего хочет сам, потому что знает это без лишних раздумий, как знает и то, что нигде в тумбе нет смазки или чего-то хотя бы отдалённо на неё похожего. Он не таскает мужчин к себе домой каждый вторник и не хранит подобные вещи про запас. И от того, что всё-таки сбивается со своего решения не думать, становится неловко, а щёки и без того давно горят от прилившей к ним крови. Всё, что у него есть в заветных тумбах — презервативы, и то, не факт, что с неистёкшим сроком годности и не заросшие паутиной.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

+1

25

Тяжёлый и неровный вздох отзывается в груди тягучим и горячим. Игорю кажется, что он вдохнул огня — так сильно обжигает и оседает тяжёлым. Игорю нравится это ощущение, от которого всё стягивает, растекаясь сладостным удовольствием жгучим. Сергей впивается ногтями в кожу, и чужая проскальзывающая несдержанность ему тоже нравится.

Приглушённый звук пряжки бьёт по барабанным перепонкам напоминанием почему он решил остаться и что будет дальше. Игорь совершенно не из стыдливых, он легко принимает свои желания, как принимает потребности организма. Это естественно. Но руки Разумовского на нём — аномалия. Руки Разумовского плавят кожу, а сердце Игоря предательски пропускает удар, и становится труднее дышать.

И всё же, Игорь так и не отстраняется. Не думает этого делать. Игорь хочет, и отрицать очевидное было бы глупо, как бы рассудок не противился этому факту и происходящему. Он прижимается губами к солнечному сплетению, старается не думать о чужих ладонях, о слишком интимном в своей близости прикосновении, лишённом всякого стыда и прошибающим током вдоль хребта. Большим пальцем ведёт по краю брюк, сам не спешит чужие расстёгивать. Сам — неторопливо опускается поцелуями ниже. Пальцы сжимает на боку, будто желая отпечатать на чужой коже собственно прикосновение. Пальцами ведёт выше, неторопливо пересчитывая едва проглядывающие очертания рёбер. Сергей не такой мягкий, как девушка, лишён плавных линий, но Игорю иррационально нравится даже это. Наверное, именно потому что не такой. Новизна часто будоражит сознание. И пусть Игорь обычно проходит мимо подобного, сейчас эта новизна путает мысли, смещая вектор внимания на ощущения.

Сейчас — вышибает воздух их лёгких. До смешного. Игорь замирает, смяв в пальцах ткань покрывала, и утыкается ненадолго лбом в чужой плечо. Ещё более интимное прикосновение оказывается ожидаемой неожиданностью для него. Чужое прикосновение ощущается слишком ярко, тут же отнимает всякий воздух из лёгких, и Игорь сорвано выдыхает его остатки. Дело ли в том, что это Сергей Разумовский, или всё банально и прозаично: потому что у него давно никого не было? Игорь думает, что от чужой неторопливости можно свихнуться.

Сергей отстраняется, отстраняется и сам Игорь, скользнув взглядом по чужому лицо, горящим щекам и потемневшем от возбуждения взгляде. Сергей отстраняется, и становится холоднее. Он думает, что, пожалуй, понимает, почему говорят: «Не останавливайся». А ещё, что ему самому придётся трогать Сергея там. И не только там, но ещё и там. От этого едет голова окончательно. От этого становится ещё жарче. «Придётся», потому что этого и сам Игорь хочет, как бы сильно то не сбивало с толку, и как бы не кричало сознание: «Он же мужчина, такой же мужчина!».

Взгляд задерживает на чужой шее, и губы дрогнут в сдерживаемой полу улыбке, полу ухмылке. Он просто не может отказать себе в таком удовольствии. И он подаётся ближе снова, сжав пальцы на чужом подбородке и потянув его в сторону, заставляя повернуть голову и откинуть. Это каприз, думает он, но в этом капризе отказывать себе не хочется. Игорь впивается зубами в чужую шею, но недостаточно сильно, чтобы по-настоящему было больно. По крайней мере он надеется на это. Старается сдерживаться. Целует укус и оставляет ещё несколько рядом, после проводит коротко по ним языком и снова прикасается губами к коже, тяжело выдыхая. Пальцы разжимает. Выпрямляется.

— Надеюсь презервативы у тебя есть, — формальность в очередной раз послана к чёрту, а пальцы уже цепляют пряжку чужого ремня, расстёгивают, после — штаны. Безопасность превыше всего. Ремень он так и не вытаскивает из брюк, зато буквально вытряхивает из брюк Сергея. Откидывает штаны в сторону, на пол. Рубашку чужую не трогает, и даже не собирается этого делать. И, проклятье, ещё немного и, кажется, он просто задохнётся или сгорит изнутри.

Игорь проводит ладонями по бёдрам Сергея, прислушиваясь к собственным ощущениям. сжимает пальцы ненадолго, прежде чем опустить одну ладонь на пах, а второй опереться о кровать рядом с чужой шеей, склоняясь и устраиваясь удобнее.

— Иначе придётся остановиться на дрочке, — уголки губ дрогнут в подобии улыбки, но взгляд остаётся сосредоточенным, и он оставляет короткий поцелуй по линии скулы. Думать об этом совсем не хотелось, но сложно не думать, когда пальцами другой руки чувствуешь отчетливый контур. Когда не останавливаешь самого себя и проводишь по этому контуру. Игорь возвращает чужую неспешность — гладит неторопливо, но в его жестах всё равно больше резкости. Привыкнуть к этим ощущениям кажется невозможным, но неловкости или скованности Игорь себе не позволяет. Зато позволяет подумать дальше. И дальше — чёрт ногу сломит. Игорь представляет, что надо делать: тоже самое, что и с женщинами — подготовить, не спешить, как бы крепко не стояло. Вот только Сергей не женщина. А Игорь не спит с мужчинами. И тот должен был понимать это. А если не понимал, то дальнейший дискомфорт не его проблемы.

[icon]https://i.imgur.com/Y7JllUt.png[/icon]

+1

26

Улыбка майора — зловещая, отзывающаяся тяжестью полу-панического предвкушения того, что она обещает. А потом следует боль — жгучая вспышка, растекающаяся по мышцам шеи во все стороны. Это могло бы быть неприятно, но иррационально — напротив. Чувствительность обострена до предела, он пытается сдержаться, но из груди всё равно вырывается рваный, сдавленный полу-выдох, полу-стон боли и чего-то совсем иного, разливающегося нестерпимым жаром вниз по телу.

Кожа в местах укусов горит так, что поцелуи и влажные касания языка почти не ощущаются. Из какого-то томного, вязкого забытья вырывает голос майора, встряхивая, вбиваясь в сознание неловкостью. Он ничего не отвечает — успевает только стряхнуть с ног кеды, прежде чем его самого вытряхнуть из брюк. И ответить ему снова не дают — сначала очередной сбивающей фразой (обязательно говорить такие вещи вслух?), а потом — прикосновением, настолько горячим, что будто едким дымом выбивает весь воздух из лёгких.

Сергей хочет дотянуться до тумбы, но тело отказывается слушать, пальцы сжимают когда-то идеально заправленное покрывало, комкая его и сминая. Поцелуй — как издёвка, и чужая рука — издёвка ещё большая. Невыносимо.

На то, чтобы всё-таки оттолкнуть от себя майора уходит вся его сила воли, и Сергей, отпихнув его, перекатывается на бок, приподнимается на локте, чтобы выдвинуть нижний ящик, до отказа забитый старыми скетчбуками и коробочками с огрызками карандашей, кусками угля, кюветами почти добитой акварели. Ящик, в который он давно не заглядывал — там пальцы и натыкаются на аккуратно сложенные стопкой презервативы, которые даже не он покупал.

Шею тянет болью, и Сергей невольно морщится. Со случайным хлопком задвинув ящик обратно, он вновь откидывается назад, сосредоточенно смотрит на разноцветные, все разные, упаковки, выискивая глазами срок годности. Он не шутил, когда думал, что те могли бы зарасти паутиной. Но нет, кажется, всё в порядке — только один просрочен, и его Сергей выкидывает прямо на пол. Потом уберёт.

— Выбирай, — говорит он, уголок губ, дрогнув, приподнимается в улыбке.

Будто леденцы на выбор предлагает, а не презервативы, но чувства нелепости, неправильности нет. Фольгированные упаковки шуршат в пальцах, ещё помнящих ощущение чужого напряжения, падают на смятое покрывало, а освободившиеся руки тут же тянутся к чужим брюкам, тянут мешающуюся ткань, приспуская, проникают под неё, оттягивая вниз и бельё. Не хочется тянуть — волнение, помноженное на страх неизвестности, сжимает всё внутри, добивая и без того распалённое прикосновениями сознание — давно уже, кажется, протрезвевшее от прилива адреналина. Мысли больше не путались — по крайней мере, от алкоголя, путались — от вида майора над собой, от взгляда в его лицо, на его торс. 

Над головой раздаётся привычный голос, разбивающий заполненную шорохами тишину — Марго сообщает о «срочном звонке». Сквозь пелену нетерпения пробивается знакомая фамилия; Сергею настолько плевать, что он даже не сразу соображает, кто это такой — Яковлев. И тут достал! Прицепился же.

— Замолчи, Марго, — выдыхает он и на мгновение прижимается губами к плечу Майору. — Никаких оповещений.
— Поняла, — отвечает она и смолкает, а Сергей тянется за коротким поцелуем — чтобы восстановить потревоженную, обволакивающую тишину, нарушать которую допустимо только голосу майора.

Ему действительно всё равно, чего хотят инвесторы среди ночи. Внезапный обвал акций, ddos-атака, уронившая все сервера разом, пожар, массовая смерть всех разработчиков — не волнует. Он занят — у него важный разговор с полицией, не терпящий отлагательств. Это даже звучит смешно, и он жалеет, что не отключил оповещения сразу — не подумал, что раз телефон он раздолбал и куда-то кинул, до него будут пытаться дозвониться так. Раздражающе-настойчивые, навязчивые люди, обожающие влезать, куда не следует, и диктовать свои правила — Сергей не любил их всех. Но так устроен бизнес — любить друг друга никто не обязан, но все друг на друге завязаны. И всё же, со своими звонками в час ночи — рандомное время, он всё ещё понятия не имеет, который час, — пусть горят синим пламенем.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

Отредактировано Sergey Razumovsky (2022-06-24 00:10:47)

+1

27

Игорь чувствует себя — сложно.

Мысль о том, что он с мужчиной в одной кровати. Что он трогает мужчину. Что этот мужчина — Сергей Разумовский. Что сейчас он должен находиться совсем в другом месте и заниматься совсем другим — работой, пусть и самоназначенной, — всё это сводит его с ума. Не отпускает. Назойливым копошится в голове, но, как потревоженный муравейник, теряют ровный строй и хаотично разбегаются в разные стороны.

Игорь за каким-то чёртом вспоминает чужой глухой стон, и от этого становится только хуже. Горячо. Опаляет грудную клетку огнём. Тяжелеет кислород, будто дышит горячим свинцом, не иначе, становится удушливым. Это ненормально, думает он. Это — заводит. И последнее почти пугает. Почти, потому что на подобном Игорь старается не задерживать внимание. Мысли старается игнорировать. Сомнения — не слушать. Если бы была возможность напиться то, возможно, он бы сделал это. Но скорее всего, из принципа, нет. Принимать решения на пьяную голову — худшее, что можно придумать. Игорь хочет быть уверенным в том, что делает и почему. Отдавать чёткое осознание своим поступкам и своим желаниям.

Он отстраняется, когда Сергей отталкивает его, и чувствует, как зудом отзывается на кончиках пальцев. Как зуд забивается между рёбрами. Наблюдает за Разумовским слишком внимательно, цепко и изучающе — зрачки заполняют почти всю радужку, он знает. Но и о причинах этого старается не думать. Сергей тянется к тумбочке, а Игорь скользит взглядом по изгибам чужого тела и не понимает в какой момент тот стал выглядеть так привлекательно. Наверное, Игорь всё же пьян. От поцелуев и почти физически невыносимого возбуждения.

Упаковки презервативов падают на кровать, Игорь не отвечает. Рассеянно смотрит на них, отмечает, что нужный размер есть. Отмечает, что размеры у всех разные. Интересная деталь. Чужие прикосновения обжигают, и он переступает через брюки. После — давится воздухом. Кожа к коже — это уже слишком. Почти до тёмным пятен перед глазами от накатывающего удовольствия и нестерпимого. Он нависает над Сергеем снова, отстранённо, будто в вакууме, чувствует прикосновение губ к коже, и не сдерживает глухой усмешки, когда тот почти огрызается на Марго. Яковлев, да? Наверное, это что-то срочное, раз прямое указание, что Сергей сам с ним свяжется позже, тот попросту проигнорировал и теперь пытается связаться с Разумовским любыми способами. Игорю почти интересно, что тому надо. Почти, потому что сейчас сам Сергей волновал его куда больше. А ещё потому, что, если он и дальше будет тянуть время, то точно свихнётся. Окончательно и бесповоротно.

Игорь примерно представляет, что должен делать, и только от мысли об этом он готов сгореть дотла. Но подобное — не причина идти на попятную. Не причина колебаться. Он перехватывает чужое запястье и отнимает руку от себя, прижимая её к кровати. Говорит:

— Хватит. Иначе я за себя не ручаюсь. — Голос становится ниже и тяжелее. Голос — тихая угроза и предупреждение. Он вновь отстраняется, чтобы стянуть бельё, которое явно сейчас было лишним. С обоих. Устраивается между чужих ног.

Игорь примерно представляет, что должен делать, и знает, что стоило бы поступить иначе, без сомнительных жестов, но соблазн оказывается сильнее, и в нём себе он тоже не отказывает себе. Большим пальцем проводит по нижней губе Сергея, вновь оказавшись совсем рядом, локтём свободной руки опирается о кровать. Смотрит внимательно, прежде чем протолкнуть указательный и средний палец между чужих губ, прижать их к языку. Смотрит, не мигая. Проклятье. Это не должно быть настолько хорошо.

Он сошёл с ума, и не устанет себе это повторять, потому что как ещё объяснить то, что он делает? Это чистое безумие. Это всё ещё неправильно. Это, всё ещё, ему нравится вопреки. Отнимая руку — опускает её ниже. Влажными пальцами чувствует чужое напряжение, но не задерживается на этих ощущения. Зато с других, когда давит средним пальцем, погружая внутрь — готов сдохнуть.

— По количеству презервативов, не сказал бы, что вы настолько тугой, Сергей. — Хрипло выдыхает, прижимаясь губами к чужим губам и совсем не стыдясь того, что делает, не смотря на все «ты не должен, Игорь», и «так нельзя».

[icon]https://i.imgur.com/Y7JllUt.png[/icon]

+1

28

Когда майор заговаривает вновь, от одного только тембра его голоса внутри всё переворачивается. Сергей — не аудиал и далёк от заточки своего восприятия под звуки, но, кажется, он готов кончить прямо сейчас. Это ненормально. Майор — всего лишь человек, а люди никогда не интересовали Сергея настолько, чтобы внутри воцарялся такой вихрь эмоций. Гормоны, естественная физиологическая реакция — это одно, но когда буквально всё естество в едином порыве настолько хочет другого человека, это даже пугает. Сергей ведь не на это рассчитывал, когда целовал его у чёрного хода. Может, на тень чего-то подобного — потому что майор и вправду ему приятен и интересен. Словно видишь на градуснике температуру тридцать семь и три, думаешь, что выше тридцати семи и пяти точно не поднимется и всё как-нибудь само пройдёт, но болезнь прогрессирует, не собираясь сдаваться, атакует организм, подавляет его, расплавляет температурой под сорок.

И ему очень интересно, как это — когда Игорь за себя «не ручается». Противоречием с собственным страхом, с неуверенностью в том, что всё пройдёт комфортно.

Прикосновение к губам под цепким, сумрачным взглядом отдаётся в тело электрическим разрядом. Он прекрасно понимает, к чему этот жест, и с готовностью вбирает в рот чужие пальцы, скользя по ним языком — в его же интересах, чтобы они не остались сухими. Он не прикасается к Игорю руками — слишком много ощущений, боится со всеми ними не справиться, потому что знает, что будет дальше. И не ошибается — вздрагивает всем телом, чувствуя проникновение внутрь, не сдерживает выдоха, всё-таки сжимает пальцы на плечах Игоря. Это не больно, не дискомфортно, просто… Просто. Нет у него подходящих слов в голове. И пальцев — слишком мало, хочется большего, хочется — другого.

Он даже не сразу понимает, о чём говорит Игорь — почти готов, как делает это весь вечер, пропустить слова мимо ушей, но всё же цепляется, осознаёт, но не успевает ответить — рот заклеивают поцелуем, болезненным для истерзанных губ, но оттого не менее приятным. Он поворачивает голову, уходя от поцелуя, отвечает севшим голосом:

— Они… старые.

Звучит, как оправдание перед почти что незнакомым человеком, но это правда. Не так всё плохо в его королевстве, чтобы опускаться до той жизни, что ведут коллеги по цеху, когда каждую ночь — новый партнёр. Он постоянен в своих предпочтениях. Особенно в предпочтении работы перед сомнительными влечениями, просто — не в этот раз.

Он отвлекается — на всё, — и снова забывает о том, что, вообще-то, нужно дышать. Дыхание сдавленное, тяжёлое, прерывистое. В висках пульсирует кровь, лицо горит от прилившей крови, внизу — тоже виновата кровь. Кровь кипит, требует действий, требует большего жара; мысль цепляется за тактильное ощущение колен, прижатых к бёдрам Игоря. Обнажённая кожа — как оголённые провода.

Хочется ощутить его — полностью, но Сергей не торопит. Спешка приводит только к плачевным результатам — не сейчас, так наутро. А он не хочет жалеть ни о чём физическом. Моральном — об этом он подумает завтра. Сейчас мораль волнует его ещё меньше, чем звонки от непонятных людей.

Игорь — как зараза, а заразу нужно выжигать. И Сергей обнимает его, ведёт ладонями по спине вдоль позвоночника, вскользь думает, что раз Игорь всё-таки мужчина, и, к тому же, не самый нежный, с него не убудет, и кусает его за плечо — чувствительно, но контролируя силу. Он может укусить и так, что потом куска мяса будет недоставать, контроль в его случае необходим. Когда эмоций и чувств слишком много, когда они хлещут через край, легко в них потеряться, запутаться, перестать себя сдерживать.

Человеческие тела — не очень приятная штука. По большей части они вызывают отторжение: запахами, видом, даже ощущением. Не к каждой коже приятно прикасаться — просто на каком-то непостижимом тактильном уровне. Прикасаться к коже Игоря — приятно. Его спина — чуть влажная от испарины, в комнате душно из-за наличия двух человек. Его спина — то, к чему так тянутся руки. Под ладонями чувствуются напряжённые мышцы человека, не привыкшего к сидячей работе. Под ладонями — будто холст, чистый и незапятнанный.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

Отредактировано Sergey Razumovsky (2022-06-24 01:26:19)

+2

29

Сергей уходит от поцелуя, и Игорь думает, что тому виднее, как лучше. Надо переключать внимание на что-то или нет. Он двигает рукой сперва осторожно, неторопливо, прислушивается к чужой реакции и собственным ощущениям. Собственные ощущения — странные. Это и правда не слишком отличается от того, чтобы подготовить девушку. Без спешки, разогревая. Если она предпочитает — а Игорь слышал о подобном — такой секс особенно. Это — совсем иначе. И совсем не девушка.

Сергей говорит, что всё дело в том, что презервативы старые, и Игорь лишь бормочет: «Вот как», — вспоминая, как один из них тот скинул на пол. На полу уже столько всего валяется, что утром точно придётся всё собирать. Ему почти интересно, насколько они старые, но на самом деле — всё равно. Игорю плевать, как часто Сергей водит к себе людей. Плевать, с кем спит. С девушками, с парнями, или с обоими сразу. Чужая личная жизнь — последнее, что его должно волновать. Его не волновало бы это даже если бы их собственная встреча не оказалось одной такой, на ночь. Он удивлён этому факту в той же степени, что и ожидал его. В последнюю очередь Сергей похож на того, кто каждый день водит к себе кого-то. Тем более на работу. Впрочем, работа же являлась, судя по всему, и домом. Если здесь окажется, что где-то здесь есть кухня, то Игорь совсем не удивится. У богатых всё ещё свои причуды.

Игорь прислушивается к чужому, сбившемуся дыханию, и ему нравится. Хочется слышать больше. Дыхание резонирует с его собственным напряжением жарким аккомпанементом. Дыхание — усиливает его собственное напряжение, и Игорь чувствует, как гудит в ушах от прилившей крови и слишком частого сердцебиения, что разгоняет кровь по венам вместе с огнём. Укус — жидким свинцом обжигает кожу. Игорь замирает ненадолго, не сдержав слишком громкого сорванного выдоха. Болезненное удовольствие растекается по плечу, тянет и пульсирует. Вспышкой и темнотой перед глазами.

Сергей совсем не помогает держать себя в руках. Игорь готов зарычать от этого, чувствуя, как напряжение становится слишком сильным и, вместе с сдержанностью, слишком хлипким. Он приподнимает верхнюю губу в беззвучном оскале и утыкается  носом Сергею в висок, когда добавляет ещё один палец, почти сразу — третий. Сергей сжимается вокруг, и Игорю нестерпимо жарко. Ещё жарче становится от мысли, что так же он будет сжиматься вокруг него. Если у Игоря и осталось хоть немного рассудка, сейчас он оказывается в отчаянно хлипком положении. Игорь просто не способен вынести этого и оставаться благоразумным. О каком благоразумии вообще может идти речь, когда он находится в доме того, кого только сегодня начал подозревать и дал себе слово проверить всё? Когда то, чем они занимаются — далеко от светских или непринуждённых бесед и допроса. Недопустимо.

Если Игорь потянет ещё хоть немного времени, он окончательно свихнётся.

Он отнимает руку и слишком резко отстраняется вновь. Небрежно вытирает пальцы о покрывало и подхватывает нужную пачку презерватива. Нетерпеливо разрывает её зубами, смотрит на Разумовского из-под опущенных век. Тот и правда выглядит сейчас преступно привлекательно. Настолько, что Игорю вновь хочется примкнуть губами к чужой шее. Вновь — оставить укусы. Больше следов, что станут ощутимым и ярким напоминанием. Но Игорь не делает этого. У Игоря стоит так, что почти больно, и этого он точно не ожидал. Он легко раскатывает презерватив и подхватывает Сергея под коленями, так же легко и резко подтягивая того ближе к себе, прижимается вплотную, чувствуя чужое напряжение до одури отчётливо и ощутимо. Это просто невозможно выносить. Он не сдерживает глухого мычания и склоняется снова, быстро прижимаясь губами к чужому плечу и груди.

Входить — трудно. Приходится быть осторожным и не спешить. Но стоит протолкнуться глубже, и становится легче. Но не собственному сознанию, что сгорает в огне, и не сердцу, что замирает, а после с силой проламывает рёбра. Воздух горит тоже. Горит кожа и горит внутри. Сергей слишком узкий, почти больно. Сжимается часто и сильно, вышибая последние мысли. Игорь заставляет себя двигаться так же осторожно, но каждое новое движение бёдер увереннее и быстрее, с каждым движением входит глубже. Он проводит ладонями по бёдрам и закрывает глаза ненадолго. Перед глазами — яркие пятна. В висках пульсирует оглушительным. Он гладит по бокам и груди, снова смотрит, гладит по животу и перехватывает чужие руки, припечатывая их кровати, когда вновь начинает двигаться. Не сводит с Сергея взгляда, потому что хочет видеть. Каждую эмоцию и каждую возможную перемену во взгляде. Ничего не упускать. Запомнить это и выжечь в  памяти.

[icon]https://i.imgur.com/Y7JllUt.png[/icon]

+2

30

Выдох Игоря — громкий, несдержанный, взрывается внутри ослепительной вспышкой. Сергею нравится такой Игорь: открытый, яркий, вызывающий доверие и вместе с тем напористый, гнетущий, внушающий чувство опасности. Будоражащее противоречие. Опаляющее висок дыхание. И собственный выдох, когда у Игоря кончается терпение и внутрь проталкиваются, почти без паузы, ещё пальцы. Если бы не это эфемерное доверие, не уверенность в нём как в адекватном человеке, Сергей бы просто сделал вид, что у него нет презервативов и что руки — лучший инструмент. Он легко врёт, когда того требуют обстоятельства, потому что ценит собственный комфорт, потому что не считает нужным излишне страдать. В его жизни, в прошлом, и без того хватало моментов, когда комфорт отходил на задний план.

Игорь отстраняется, и кожу обжигает — уже холодом и пустотой. Смотреть на него, обнажённого, с презервативом в руках, внезапно становится неловко, но Сергей всё равно не отводит взгляд — наблюдает за тем, как ненужная упаковка падает на постель, как тонкий латекс обтекает напряжённую плоть. От чужой резкости сознание на секунду проясняется, из груди едва не вырывается паническое: «Подожди!», но он молчит — прикусывает губу, чтобы молча перетерпеть первые, самые неприятные секунды. И почти не чувствует поцелуев в плечо — все ощущения сужаются до единственной точки.

Прикосновения — скользящие, почти мягкие, — помогают: рассеивают внимание, заставляют расслабиться, самому податься навстречу. Ожидание боли разъедает, но её всё нет — только неизбежный дискомфорт, пока мышцы не подстроятся, не растянутся. На руках сжимаются чужие пальцы, и это вызывает новый виток удушливой паники; он дёргается, сначала — инстинктивно, потом, справившись с собой, — осознанно, уже не в страхе, а в желании: хочется прикоснуться, обнять, хотя бы убрать мешающиеся волосы с глаз.

Хватка Игоря крепкая, но и в Сергее силы немало. Он не сдерживает её, когда вырывает одну руку — грубо, бездумно, стряхивает, наконец, волосы с лица и вцепляется пальцами в плечо Игоря. Ему просто необходимо держаться за что-то, чтобы мозг окончательно не уплыл. Ногти жёстко впиваются в кожу, до боли в собственных пальцах, но — не его проблемы. Тишину взрезает скрип постели — тихий, едва слышимый, бьющийся где-то на периферии слуха. Вплетается в шорох сбивающегося покрывала. Он не помнит, когда успел обнять чужое тело ногами, не помнит, как не сдержал рвущихся стонов. И плевать. Знает, что громко, но на этаже они — одни, и даже внизу, в офисных помещениях, давным-давно никого нет и быть не должно. А если и есть — это тоже не его проблемы.

В голове — ничто, вязкое и густое, такое же тягучее, как обострившиеся чувства. Губы пересохли, он снова кусает их, не обращая внимания на боль, вжимается затылком в матрас. Сжатая Игорем рука немеет, покалывает кончики пальцев. Мир сузился до одного — до тактильных ощущений, до движений, до чувства тяжести Игоря на себе. Безвременье, наполненное эмоциями и звуками, и блеском выступившей испарины на висках, и спутанностью сбивчивых выдохов, и плавностью несдержанных стонов. Безвременье, вспоротое острым, всепроникающим взглядом потемневших от возбуждения глаз.

В голове — огонь, выжигающий всё, любую мысль, дотла и оставляющий после себя только дымящуюся землю того самого вязкого «ничто». Клубы всеобъемлющего пламени, заполняющие без остатка.

В голове — жажда: быстрее, крепче, сильнее, глубже.

И всё рассыпается перед глазами на разноцветные осколки вдребезги разбитого витража, когда позвоночник простреливает пронзительным удовольствием оргазма. Сергей пытается понять, кто он, где он, зачем и почему, но в черепную коробку будто ваты натолкали. Воздуха катастрофически мало, хочется вспороть себе грудную клетку, чтобы он поступал прямиком в лёгкие. Во рту всё ещё фантомно чувствуются чужие пальцы. Покрывало и рубашка под спиной влажные от пота, волосы слиплись и снова лезут в лицо. Взгляд никак не фокусируется ни на тёмном потолке, ни на Игоре, когда Сергей вновь переводит на него глаза. Мышцы наливаются свинцовой тяжестью, и только теперь он разжимает пальцы, выпуская плечо Игоря из стальной хватки.

[icon]https://i.imgur.com/2jsqzkq.png[/icon]

Отредактировано Sergey Razumovsky (2022-06-24 19:43:49)

+1


Вы здесь » как б[ы] кросс » ЗАВЕРШЁННОЕ » From the land of war and plague [bubble]